Тьма в тебе и во мне: финал

— Ты правда думаешь, что мне стоит остановиться? Голос Эрена звучал так, будто его протащили через мясорубку, потом аккуратно собрали обратно и забыли вложить внутрь хоть что-то живое. Я стояла перед ним и не понимала, где мы. Не небо. Не земля. Не комната. Не поле. Просто пространство, в котором воздух был слишком тихим, а свет — слишком белым. Таким белым, что от него хотелось выругаться. Желательно громко. Желательно так, чтобы даже мёртвые товарищи встали из могил и сказали: «Юкита, ну ты и рот помой». Но я молчала. Потому что Эрен Йегер, тот самый мальчишка с вечно горящими глазами, сейчас смотрел в пустоту так, будто уже видел собственный конец. И, что хуже, смирился с ним. — Остановиться в чём? — я сделала шаг ближе. Он не сразу ответил. Пальцы зарылись в волосы, костлявые, нервные, чужие. Ещё немного — и он вырвет себе прядь. Или голову. Учитывая наше общее везение, я бы не удивилась ни первому, ни второму. — Зик говорит, что это единственный выход. Остановить ненависть. Закончить всё без новой войны. Без новых стен. Без новых детей, которые будут рождаться только для того, чтобы их однажды сожрали, расстреляли или превратили в оружие. — Зик говорит, — медленно повторила я. — Ну конечно. Если мартышка что-то сказала, надо срочно встать, поаплодировать и вырыть себе могилу. Желательно всей нацией, чтобы ему потом удобнее было читать надгробную речь. Эрен наконец посмотрел на меня. И вот тогда мне стало по-настоящему холодно. В его глазах не было прежней ярости. Не было той упрямой, тупой, почти трогательной веры, с которой он когда-то орал, что убьёт всех титанов до единого. Там была усталость. Глубокая, вязкая, будто он прожил не двадцать с чем-то лет, а пару тысяч. И все — неудачно. — Ты не понимаешь. — А ты объясни. Вдруг у меня сегодня день внезапного интеллектуального просветления. Он горько усмехнулся. — План Зика лишит нас будущего. Я знаю. — О, прекрасно. Первый проблеск здравого смысла. Продолжай, мне нравится. — Но я видел другое будущее. Я замерла. Слова упали между нами тяжело. Не как фраза — как приговор. — Какое ещё будущее? Эрен медленно поднял голову. Свет вокруг него будто стал ярче, резче, безжалостнее. И на секунду мне показалось, что за его спиной шевельнулись тени. Огромные. Невозможные. Идущие в один ряд. Слишком много ног. Слишком много пара. Слишком много смерти. — Гул, — сказал он. Меня будто ударили под рёбра. — Нет. — Если всё пойдёт своим чередом, я запущу Гул. — Нет, — повторила я уже злее. — Даже для тебя это слишком безумно. А ты, напомню, однажды решил подраться с титаном без ног. Так что планка у тебя, мягко говоря, ниже плинтуса. — Пострадают миллионы. — Миллионы? — Я шагнула к нему, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то чёрное. — Ты сейчас сказал это так, будто речь о неудачном урожае картошки. — Мир изменится. — Мир сдохнет, Эрен. Он прикрыл глаза. — У будущего появится шанс. Я рассмеялась. Коротко. Сухо. Так, что самой стало мерзко. — Будущее? Ты хочешь втоптать весь мир в землю и назвать это будущим? Разве ради этого умирали наши товарищи? Ради этого Эрвин вёл людей на смерть? Ради этого Ханджи гробит себя ночами? Ради этого Леви снова и снова вытаскивает всех из дерьма, хотя нормальный человек давно бы лёг лицом вниз и попросил не кантовать? Эрен молчал. А меня уже несло. — А как же мой сын? — голос сорвался, и я ненавидела себя за это. — Наш с Леви сын. Он ещё жить толком не начал. Он не видел ничего, кроме острова, формы, взрослых идиотов и твоей героической физиономии на чужих проблемах. Ответь мне, Эрен. Зачем ты всё это начал? Он посмотрел на меня так тихо, что я впервые захотела ударить его не за глупость. За обречённость. — Я не смог предотвратить то, что уже случилось. — Судьба? Серьёзно? — Я шагнула вплотную и ткнула пальцем ему в грудь. — Не смей прятать трусость за красивыми словами. Это не судьба. Это выбор. Твой выбор. — Тогда останови меня. Я застыла. Эрен едва заметно улыбнулся. Так больно, что лучше бы он ударил. — Армин сказал почти то же самое. Надеюсь, у вас получится. — Нет, — прошептала я. — Я не дам тебе завершить начатое. Даже если придётся остановить тебя ценой своей жизни. — Это наивно, Юкита. — Зато в моём стиле. Он посмотрел на меня в последний раз. А потом белый свет схлопнулся. Мир изменился. И, если честно, я до сих пор не понимала — в какую сторону. Потому что когда мир меняется к лучшему, люди обычно не начинают строить планы массового самоуничтожения, не торгуют детьми королевской крови и не называют конец света «стратегическим сдерживанием». Но, видимо, у нас тут особый путь. Моё имя — Юкита Аккерман. И это моя история. После возвращения Леви мы ещё долго добивали остров. Не в смысле политически — с этим у людей прекрасно получалось и без моего участия, — а в самом прямом: очищали землю от титанов. Шесть лет. Шесть грёбаных лет мы возвращали себе территорию, которую когда-то считали потерянной навсегда. Стена Мария снова наполнилась людьми. Поля — пшеницей. Дома — детскими голосами. Улицы — торговцами, руганью, запахом свежего хлеба и навоза. В общем, цивилизация вернулась. Со всеми её прекрасными побочными эффектами. А потом мы узнали, что стены — это не весь мир. Оказалось, наш драгоценный остров окружён океаном. Океаном, мать его. Огромной водной лужей, за которой жили люди. Много людей. Настолько много, что они успели построить корабли, оружие, государство, ненависть к нам и целую идеологию о демонах острова. Приятно, конечно, внезапно узнать, что ты не просто человек, а международное пугало. Ханджи, получив новую информацию, сначала выглядела так, будто её заперли в комнате с сотней неизвестных титанов и разрешили трогать каждого. Потом правительство быстро вспомнило, что любопытство — это хорошо, но выживание всё-таки лучше, и патрули отправились к побережью. Так мы нашли порт. А потом к нам приплыл первый корабль. Армин потопил его Колоссальным. Очень дипломатично. Почти с хлебом-солью, только вместо хлеба — пар, вместо соли — паника, а вместо гостеприимства — мокрые марлийские солдаты, которых потом долго отлавливали по берегу. Среди них была Елена. Белокурая девица с лицом святой мученицы и взглядом человека, который уже мысленно поставил всех нас на доску и начал двигать фигуры. Она уверяла, что пришла помочь «демонам острова». Слово «демоны» она произносила почти ласково. Вот уж где талант — оскорбить так, чтобы люди ещё и задумались, не поблагодарить ли. Ей не поверили. Потом выслушали. Потом начали использовать. Типичная политика. Если человек может принести пользу, его сначала ненавидят, потом подозревают, потом зовут союзником, но нож со стола всё равно не убирают. За первым кораблём пришли другие. Кто-то сдавался. Кто-то сопротивлялся. Кто-то умирал. Кто-то начинал готовить так, что Саша Браус первой объявила марлийскую кухню величайшим достижением вражеской цивилизации. После этого я окончательно поняла: если человечество и погибнет, Саша до последнего будет жевать. Потом прибыли послы из Хидзуру. Киёми Адзумбито улыбалась так, будто продавала нам не технологии, а собственное великодушие в подарочной упаковке. Микасу они разглядывали с трепетом почти религиозным. Мол, потомок великого рода, утраченная кровь, мост между народами и прочий дипломатический сахар, от которого у меня сводило зубы. Леви, кстати, азиатская делегация почти демонстративно игнорировала. Мой супруг был этим не то что не оскорблён — он, кажется, вообще счёл их разумными людьми. Меньше разговоров, меньше поводов резать кого-то взглядом. Всё свободное время он посвящал Эрвину. Нашему сыну. Маленькому Аккерману с угрюмой мордашкой отца, моим упрямством и талантом привлекать женское внимание, который я отказывалась признавать наследственным. Не от меня же, в самом деле. Я в его возрасте максимум могла привлечь голодного титана, психически нестабильного капрала и пару травм на всю жизнь. Эрвин рос здоровым, пухлым и слишком довольным собой мальчишкой. Иногда, глядя на него, Леви хмурился так, будто подозревал ребёнка в заговоре. Ребёнок хмурился в ответ. Обычно этот немой поединок заканчивался тем, что оба отворачивались с одинаковым выражением лица. Генетика — страшная вещь. Когда нам приходилось уезжать, Эрвин оставался у Хистории. И вот это было уже не смешно. Хистория Рейсс, когда-то девчонка с мягкой улыбкой и упрямым сердцем, стала королевой. Казалось бы — расправила крылья, получила власть, показала всем, что кровь Рейссов не обязательно должна означать цепи, подвалы и безумных отцов. Но военная полиция, как выяснилось, умела подрезать крылья даже королевам. Теперь Хистория была не просто правительницей. Она была линией крови. Инструментом. Женщиной, которую снова вежливо, почти ласково, поставили туда, где удобно государству. Ей нужен был наследник. Не потому что все внезапно прониклись нежностью к монархии. Нет. Просто Парадизу требовалась королевская кровь. Запасной ключ к силе Прародителя. Гарантия, что однажды, если мир решит стереть нас с лица земли, мы сможем ответить Гулом. Гул. Ещё недавно мы даже слова такого не знали. А весь мир, оказывается, боялся нас именно из-за него. Стены были не просто стенами. В них спали колоссальные титаны. Миллионы чудовищ, способных пройтись по земле и оставить после себя только пыль, пар и очень философский вопрос: «А стоило ли человечеству вообще вылезать из моря?» Для активации этой мерзости нужна сила Прародителя. И королевская кровь. А ещё Зик. Зик Йегер. Самопровозглашённый спаситель, старший брат Эрена и та самая мартышка, с которой у меня были настолько тёплые воспоминания, что при одном его имени хотелось вымыть кожу наждачкой. Слава всем богам, лично встречаться с ним после катакомб мне не довелось. Иначе дипломатия Парадиза закончилась бы быстро. Возможно, вместе с самим Зиком. Но высшее руководство с ним контактировало. Слушало. Взвешивало. Делало вид, что человек, однажды превративший людей в оружие, может внезапно стать искренним союзником. Я бы посмеялась. Если бы не хотелось блевать. — Прости, Хистория, — я неловко поправила ремень на сумке и посмотрела на сына, уже устроившегося у неё на коленях. — Я понимаю, что на тебя сейчас и так свалили корону, наследника, регента, политику, военных, проклятую кровь и ещё пару десятков способов сойти с ума. А я тут с Эрвином. Хистория улыбнулась. Мягко. Устало. Так улыбаются люди, которые слишком хорошо научились не показывать, где болит. — Юкита, я же сказала: всё в порядке. Мне в радость поуправлять маленьким Аккерманом. — Она наклонилась к Эрвину. — Будешь моим верным рыцарем? Сын важно выпрямился, насколько это возможно, когда ты ещё больше похож на булочку, чем на воина человечества. — Да, моя королева. Я прикусила губу. Беззубая улыбка, важный тон, крошечные пальцы на платье Хистории. Вот он — мой личный конец света. Не Гул. Не Марлия. Не Эрен с глазами покойника. Он. Мой сын, который верит, что мама с папой всегда возвращаются. Идиотская детская вера. Самая жестокая из всех. — Эрвин — единственный мой рыцарь, который точно меня не предаст, — Хистория провела ладонью по его волосам. Потом посмотрела на меня, затем на Леви, который молча подпирал стену у окна. — Зная тебя, ты всё равно умчишься следом за капралом. — Она уже умчалась, — сухо сказал Леви. — Просто тело ещё здесь. — Как же я вам завидую, — тихо сказала Хистория. В комнате сразу стало неуютно. Потому что завидовать нам было глупо. У нас впереди была Марлия, Эрен, кровь, дирижабль и шанс не вернуться. Но Хистория завидовала не этому. Она завидовала выбору. Даже такому паршивому. — Не стоит, Рейсс, — Леви оттолкнулся от стены. — Мы были на территории врага один раз. И если бы не самоволка Йегера, сейчас бы не мчались в очередную идиотскую атаку. Вероятнее всего, многие погибнут. А эта безумная, — он даже не посмотрел на меня, гад, — делает всё, чтобы наш сын остался сиротой. — Если так боишься умереть, останься, — я поднялась с кресла. — Я не в восторге от мысли, что опять придётся вытаскивать задницу Йегера, но он мой товарищ. Друг. И если у него ещё есть хоть один шанс не превратиться в ходячую катастрофу, я пойду. — Мои боевые навыки не подлежат сомнению. — Поздравляю. Хочешь медаль? Приколю прямо к твоему самолюбию. Леви медленно повернул голову. О, этот взгляд. Холодный, как могильная плита зимой. — В то время как твои… — Я тоже солдат Разведкорпуса, если ты вдруг забыл! — Я ткнула пальцем ему в грудь. — Один из лучших выпускников. Я пережила столько дерьма, что твоим зелёным соплякам даже в кошмарах не снилось! Эрвин на коленях Хистории восторженно округлил глаза. Леви посмотрел на него. Потом на меня. И я поняла: сейчас будет воспитательный процесс. Жаль, не ребёнка. — Спасибо за помощь, Хистория, — ровно сказал он. — Эрвин, будь умницей. Не слушай мать. — Эй! — Мы скоро вернёмся. На этом он перекинул меня через плечо. Перед королевой. Перед моим сыном. Перед всеми остатками моего достоинства, которые и так лежали где-то в подвале рядом с моей первой психикой. — Аккерман, мать твою, поставь меня! — Я как раз этим и занимаюсь. На улице он действительно поставил. Правда, сразу прижал к стене так, что камень неприятно впился в спину. — Юкита Аккерман, — прошипел он. — Сколько раз я просил держать язык за зубами перед сыном? — Я не специально. — Конечно. Твой рот живёт отдельно. Возможно, однажды я оформлю ему отдельное гражданство. — Ты сам меня вывел. — Сколько тебе лет? — Леви склонился ближе. — Почему даже Эрвин понимает, что можно говорить, а что нельзя? Почему я каждый раз должен поправлять тебя? Я уже не раз слышал от него фразы вроде «тупоголовый утырок» и «вша бесхребетная». Что это вообще за эпитеты? Я попыталась выдернуть руку, но хватка у него была железная. Как и характер. Как и, к сожалению, память. — Во-первых, не только от меня он мог нахвататься. Леви издевательски изогнул бровь. — Неужели от Хистории? — Нет! Ты не забыл, где мы работаем? И куда мне приходится таскать сына, потому что няню на постоянной основе мы из-за кое-кого найти не можем? — Из-за кое-кого? — Да, из-за тебя. Женщины, видите ли, слишком много улыбаются нашему сыну. Мужчины недостаточно чисто моют руки. Старухи пахнут мазью. Молодые — подозрительно дышат. У тебя к каждой няне был список претензий длиннее, чем отчёты Ханджи. — Они были обоснованы. — Конечно. Особенно та часть, где ты сказал, что одна из них «слишком жизнерадостная для человека с глазами потенциальной предательницы». — У неё были странные глаза. — У неё была близорукость! Леви молчал. Победно. Нагло. С выражением лица человека, который всё равно считает себя правым, потому что однажды родился Леви Аккерманом. — В Разведкорпусе полно людей, способных рассказать ребёнку о тупости, бесхребетности и прочих прелестях человеческой породы, — продолжила я уже тише. — Я не могу контролировать речь всех твоих солдат. Так что поубавь пыл и не подрывай мой авторитет при Эрвине. Во время твоих командировок я, между прочим, многому его научила. — Я заметил. — Хорошему. — Я всё ещё жду доказательств. Я вырвала руку и развернулась к двери. — Пойду нормально попрощаюсь с сыном. Вдруг мы умрём, а последнее, что он увидит, — как отец тащит мать через плечо, будто мешок с картошкой. Хотя нет, картошку ты бы нёс бережнее. — Картошка молчит. — Вот и женился бы на картошке. — Она бы не выдержала. Я хотела ответить. Очень хотела. Но за дверью был Эрвин. И это быстро выбило весь яд из языка. Я вернулась в дом, присела перед сыном и взяла его лицо в ладони. Он смотрел серьёзно. Слишком серьёзно для своего возраста. Упрямая складка между бровями — копия Леви. Только глаза мои. Живые. Цепкие. Ещё не знающие, что мир любит ломать именно тех, кто смотрит прямо. — Слушайся Хисторию, — сказала я. — Ешь хорошо. Пей молоко. И не ругайся. — А ты ругаешься. — Я взрослый плохой пример. На меня равняться нельзя. — Папа тоже ругается. — Папа — маленький злой пример. На него тоже нельзя. Хистория тихо фыркнула. Леви за моей спиной сделал вид, что не услышал. То есть услышал прекрасно и уже мысленно составлял список моих будущих мучений. Я поцеловала сына в лоб. На секунду задержалась. Запах молока, детской кожи и чего-то тёплого, домашнего. Того, что не должно существовать в мире, где люди умеют превращать друг друга в чудовищ. — Мы постараемся вернуться быстро, малыш. И привезём сладости, которые ты любишь. — Обещаешь? Вот оно. Самое мерзкое слово. Я могла убить титана. Пережить боль. Выслушать Леви. Даже это, пожалуй, подвиг. Но соврать ребёнку перед дорогой на войну — сложнее. — Я постараюсь, — сказала я. Эрвин кивнул. Не потому что понял. Просто поверил. А я встала, пока окончательно не развалилась на части прямо перед королевой, мужем и маленьким мальчиком, которому мы с Леви имели наглость дать имя мёртвого человека. Лошади были готовы. Повозку с вещами уже отправили к поезду. Солдаты получили инструкции, оружие проверено, маршрут согласован. Все делали вид, что план не похож на самоубийство с красивой обложкой. Ветер бил в лицо, холодный и солёный. От него щипало глаза. Очень удобно. Если вдруг захочешь заплакать, можно свалить всё на погоду. Природа — лучший соучастник слабости. — Леви? Он услышал, хотя я сказала почти шёпотом. — Да. — Что будешь делать, если я умру? Он не посмотрел на меня. — Мстить. Я усмехнулась. — Хах. Я довольна. — А если умру я? — спросил он. Вот гад. Я сжала поводья. — Воскрешу и убью заново за то, что бросил меня с ребёнком, долгами, идиотами и Ханджи, которая будет приходить «проверить моральное состояние» и разбирать дом на запчасти ради науки. Леви хмыкнул. — Значит, умирать мне нельзя. — Вот видишь. Иногда ты всё-таки способен на разумные выводы. После рождения Эрвина мы покинули поместье и перебрались ближе к городу. Мальчику нужны были сверстники. Нормальные дети. Нормальный шум. Нормальная жизнь, насколько это слово вообще применимо к острову, на который весь мир смотрит как на гнойник, подлежащий вскрытию. До дома мы добрались быстро. Обычно в это время на кухне горел свет. Эрвин с угрюмой мордашкой о чём-то спорил с Роугом. Да-да, с тем самым Роугом, которого Леви однажды избил. Жизнь вообще любит странные круги. Особенно если в центре стоит я и пытаюсь понять, когда именно всё пошло не так. Роуг оказался единственным мужчиной, способным угомонить нашего сына и при этом не вызвать у Леви желания немедленно закопать его под яблоней. Ну… почти не вызвать. Поэтому на постоянной основе он у нас не работал. Нервы у всех не железные. Даже у бывших солдат. Сегодня дом был тёмным. Тихим. Пустым. Я переступила порог и внезапно ощутила одиночество так остро, будто кто-то снял с дома кожу. — Кажется, один из тех редких вечеров, когда мы одни, — сказала я, снимая плащ. — Чем займёмся? Леви закрыл дверь. — Нам предстоит долгая дорога. Стоит помыться. — Хах. Кто бы сомневался. Я не успела договорить. Он подхватил меня на руки и понёс вверх по лестнице, в сторону ванной. — Леви, я вообще-то умею ходить. — Знаю. Просто медленно. — Ты невыносим. — Взаимно. Прошло много лет. Слишком много, если считать шрамами. Мало, если считать теми редкими вечерами, когда смерть оставалась за дверью, а мы могли притвориться обычными людьми. Чистоплюйство Аккермана не победили ни война, ни брак, ни мой богатый словарный запас. Вода должна быть нужной температуры. Полотенца — на своём месте. Мыло — не «эта вонючая дрянь», а нормальное. Волосы — вымыты. Грязь — уничтожена. Мир может гореть, но если в доме Леви Аккермана на полу останется след от сапога, апокалипсис начнётся именно с прихожей. Но в этой процедуре было кое-что, ради чего я иногда даже не сопротивлялась. Сначала всё привычно: вода, пар, его ладони — точные, спокойные, почти деловые. Он всегда начинал так, будто просто смывает с меня дорогу, пыль, день, войну. Потом движения становились медленнее. Пальцы задерживались дольше, чем нужно. Взгляд темнел. Тишина между нами густела. — Ты дрожишь, — сказал он. — Вода холодная. — Врёшь. — С годами я делаю это всё лучше. Он коснулся губами моего плеча. И все слова, как обычно, пошли к чёрту. В такие моменты мы не говорили о Марлии. О Зике. О Гуле. О том, что завтра кто-то из нас может не вернуться. Не произносили «прощай», потому что это слово слишком похоже на капитуляцию, а у нас в семье с ней исторически плохие отношения. Мы просто были. Его руки держали крепко, но не ломали. Мои пальцы цеплялись за его плечи так, будто можно было удержать не человека — время. Вода стекала по коже, пар забирался в лёгкие, сердце билось слишком громко, и каждый поцелуй казался обещанием, которое никто из нас не имел права дать вслух. Потом была постель. Тёплое одеяло. Тяжёлое дыхание. Леви рядом — живой, молчаливый, горячий. Это всегда казалось мне самым странным: человек с лицом ледяного надгробия умел быть таким тёплым, что после него мир за окном становился ещё холоднее. — Спи, — сказал он. — Командуешь даже в постели? — Особенно в постели. — Мерзавец. — Спи, Юкита. Я хотела сказать ещё что-нибудь язвительное. Обязательно достойное. Такое, чтобы вошло в семейную летопись и однажды испортило психику нашему сыну. Но усталость накрыла раньше. Горячая вода, руки Леви и ночь перед атакой сделали то, чего не смогли бы никакие успокоительные. Я уснула. Утром дом встретил нас тишиной. Той самой, после которой хочется вернуться к кровати, закопаться под одеяло и сделать вид, что тебя нет. Очень зрелая стратегия. Жаль, нерабочая. Мы покинули дом до рассвета. На станции уже пахло углём, мокрым деревом, металлом и нервами. Солдаты грузили ящики. Кто-то проверял газ. Кто-то молчал слишком долго. Кто-то смеялся слишком громко. Старый, добрый Разведкорпус: если люди шутят так, будто идут на праздник, значит, всем страшно до усрачки. Поезд довёз нас до порта. Там нас ждали свои. Ханджи выглядела как человек, который не спал пару суток и считал это допустимой научной жертвой. Армин стоял рядом с картами, бледный, собранный и слишком взрослый. Иногда я всё ещё видела в нём того мальчишку, который когда-то дрожал на крыше после Троста. Потом вспоминала, что теперь в нём Колоссальный титан. Мир, конечно, умеет шутить. Жаль, шутки у него в основном про травмы. — План безумный, — сказала я, взглянув на разложенные схемы. Ханджи улыбнулась. — Спасибо. — Это не комплимент. — В нашем положении разница несущественна. Леви молча посмотрел на карты. — Если Йегер опять решил сыграть героя, я сломаю ему ноги. — Думаю, сейчас это уже не поможет, — тихо сказал Армин. И вот тогда я вспомнила сон. Нет. Не сон. Тот разговор. Белое пространство. Мёртвые глаза Эрена. Его голос: «Останови меня». Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. — Юкита? — Армин посмотрел на меня внимательнее. — Ты в порядке? — Конечно. Просто думаю, насколько сильно хочу придушить нашего общего друга. Леви хмыкнул. — В очередь. Когда дирижабль приблизился к марлийскому городу, ночь под нами была похожа на раскрытую пасть. Огни Либерио мерцали внизу — чужие, тёплые, почти красивые. Там жили люди. Обычные люди. Дети, старики, женщины, солдаты, торговцы, повара, врачи, трусы, мерзавцы, добряки. Враги. Как удобно это слово. Скажешь «враг» — и человек будто становится проще. Его уже можно убить без долгих размышлений. Можно сбросить вниз огонь. Можно раздавить город ради будущего своего ребёнка. Можно закрыть глаза и назвать это войной. Я смотрела на огни и думала об Эрвине. Маленькие пальцы. Упрямая складка между бровями. Обещание сладостей. Потом — об Эрене. «Я запущу Гул». Тогда это казалось сном. Глупым, страшным, слишком ясным сном, который мозг родил от усталости и тревоги. Я даже почти убедила себя в этом. Почти. Но чем дальше развивались события, тем отчётливее я понимала: сном его считала только я. А Эрен уже шёл туда, где нас всех ждала кровь. И, кажется, очень надеялся, что мы успеем его остановить.