Тьма в тебе и во мне: финал

Дверь так и не закрыли. Сначала Док ругался каждый вечер. Приходил с бинтами, мазью, горячей водой и лицом человека, которого насильно заставили лечить целую семью упрямых идиотов. Он заходил в комнату Леви, смотрел на открытую дверь, потом на сквозняк, потом на Эрвина, который спал на стуле в маленьком плаще, и каждый раз начинал одинаково: — Я понимаю, что медицина в этом здании давно проиграла семейной драме, но сквозняк — это не символ верности. Это воспаление лёгких. Леви даже головы не поворачивал. — Одеяло принёс? — Принёс. — Тогда не ной. Док ставил одеяло на край кровати, проверял повязки, бормотал себе под нос что-то про «Аккерманов, которых надо лечить дубиной», и уходил, оставляя дверь открытой. На третий день он перестал спорить. На пятый сам стал придерживать её ногой, когда сквозняк пытался захлопнуть створку. На седьмой принёс тяжёлый железный крюк, вбил его в стену и зацепил дверь так, чтобы та больше не двигалась. — Вот, — сказал он, стряхивая пыль с ладоней. — Теперь ваше упрямство хотя бы не скрипит каждые пять минут. Эрвин, сидевший на стуле рядом с кроватью, серьёзно посмотрел на крюк. — Мама точно войдёт? Док открыл рот, закрыл, посмотрел на Леви и явно пожалел, что не выбрал профессию, где пациенты молчат. Например, работу с трупами. — Точно, — сказал Леви. Док выдохнул носом. — Ну вот. Раз капитан сказал, значит, спорить бесполезно. Я пробовал. Плохой опыт. Эрвин кивнул, будто получил медицинское заключение, и снова повернул деревянную фигурку Юкиты лицом к двери. Фигурка за эти дни стала почти частью палаты. Сначала она стояла на тумбе рядом с письмом, потом Эрвин поставил её ближе к краю, потом Леви, ругаясь сквозь зубы, велел не ставить так, чтобы она падала от каждого движения, и в итоге Ханджи принесла маленькую подставку, сделанную из обломка ящика. На подставке криво вырезали ножом: «Ю. А.». Эрвин хотел написать полностью, но устал на второй букве. Леви сказал, что и так понятно. Ханджи сказала, что лаконичность — признак хорошего вкуса. Микаса сказала, что если кто-то посмеётся, она поговорит. После этого надпись всем понравилась окончательно. Жизнь вокруг не остановилась, как бы некоторым ни хотелось лечь на пол и потребовать у мира перерыв хотя бы на неделю. Приказ Ханджи висел на доске, его переписали ещё пять раз, потому что первый лист быстро заляпали грязью, второй порвал ветер, третий кто-то попытался дополнить словом «жертва» и тут же был отправлен Конни в санитарную зону. Парадиз не стал мирным за одну ночь. Марлийцы не проснулись с внезапной любовью к острову. Йегеристы не превратились в разумных людей только потому, что Гул остановился. Люди вообще редко становятся разумными без боли, а после боли часто становятся ещё хуже, просто громче. Но кое-что всё же изменилось. В первый день марлийцы и наши стояли в разных концах двора и смотрели друг на друга так, будто любой чих мог стать поводом для новой бойни. На третий день один марлийский врач попросил у Дока спирт, потому что у него закончился свой, и Док, вместо того чтобы послать его к праматери, молча протянул бутылку. На четвёртый день Габи и Конни вместе орали на двух солдат, которые уронили котёл с кипячёной водой. На шестой день Пик спокойно сидела за столом с Армином, Ханджи и Райнером, двигая по карте деревянные фишки. Жан проходил мимо, увидел это, сказал: «Если бы мне пять лет назад сказали, что я буду носить чай Бронированному и Возчику, я бы сам себя сдал в дурку», — но чай всё равно поставил. — Ты его отравил? — спросила Пик, глядя в кружку. — Нет. — Жаль. Было бы больше похоже на вас. — Не расслабляйся. Я ещё думаю. Райнер устало взял свою кружку. — Я могу просто не пить. — Можешь, — сказал Жан. — Но тогда я обижусь. Я же старался не плюнуть. Армин прикрыл глаза ладонью. — Мы пытаемся начать переговоры. — Вот я и начинаю. С честности. Ханджи, которая в этот момент чертила очередную схему Координаты, даже не подняла головы. — Жан, если дипломатия провалится из-за твоего чая, я впишу это в официальный отчёт. — Главное — грамотно сформулируй. — «Идиот с кружкой сорвал исторический шанс». — Слишком сухо. Добавь трагизма. Армин всё-таки улыбнулся. Ненадолго, устало, но улыбнулся. И почему-то именно это стало первым нормальным признаком, что мир, возможно, ещё можно не добивать окончательно. Поиски Юкиты не прекращались. Армин работал с обрывками воспоминаний о Координате, Ханджи составляла схемы, которые никто, кроме неё, не понимал, Микаса проверяла каждый странный слух о белом песке, вспышках света и детских голосах у стен. Иногда люди врали. Иногда боялись. Иногда правда приносила меньше пользы, чем ложь, но всё равно её записывали. Леви слушал отчёты молча. Первые недели он почти не вставал, и это бесило его сильнее, чем отсутствие ответов. Док запрещал двигаться, Ханджи поддерживала запрет, Эрвин следил за отцом так внимательно, что Леви однажды не выдержал. — Ты чего уставился? — Смотрю, чтобы ты не сбежал. — Я едва хожу. — Мама тоже задержалась, но ты всё равно ждёшь. Док за ширмой тихо подавился смешком. Леви медленно повернул голову. — Смешно? — Очень, — честно сказал Док. — Наконец-то кто-то в этом доме следит за вами лучше меня. С этого дня Эрвин официально назначил себя «сторожем папы». Док сделал ему деревянную табличку, Ханджи написала на ней «Старший по упрямым», а Конни пытался добавить снизу «и маленьким засранцам», но Микаса забрала нож раньше, чем он закончил. Эрвин табличку носил два дня, потом положил рядом с фигуркой Юкиты и сказал, что маме надо показать. Леви ничего не сказал. Только отвернулся к окну и слишком долго поправлял край одеяла. На двадцать первый день после остановки Гула пошёл дождь. Не красивый, не очищающий и не какой-нибудь там «новый мир плакал вместе с людьми». Обычный холодный дождь. Противный, косой, с ветром, который задувал в открытую дверь и доводил Дока до тихого бешенства. Вечером все промокли, перепачкались, сорвались друг на друга по два раза и наконец разошлись по комнатам. Армин уснул прямо над картами. Ханджи унесла его в соседнюю комнату при помощи Жана и Конни, причём Конни всю дорогу шептал: «Надо было раньше пользоваться командиром как мешком», а Жан отвечал: «Скажешь ему утром — он сделает вид, что не обиделся, и будет ещё хуже». Микаса осталась у двери в палату Леви. Не на посту. Просто рядом. Эрвин уснул быстро. Он сидел на своём стуле, укутанный в маленький плащ, и держал в руке фигурку Юкиты. Леви лежал с открытым глазом и слушал дождь. На тумбе лежало письмо, которое он перечитал уже столько раз, что сгибы стали мягкими. У края кровати стоял костыль, которым Док разрешил пользоваться «только до двери и обратно», но Леви уже дважды доходил до коридора, за что получил от врача отдельную лекцию. Содержательную. С матом. Почти в стиле Юкиты. Сначала он услышал шаги. Не громкие. Не уверенные. Скорее шорох, будто кто-то босыми ногами идёт по мокрому полу и пытается не упасть. Леви повернул голову к двери. Микаса снаружи тоже услышала — её тень двинулась по полу. Потом в коридоре что-то тихо стукнуло. Эрвин проснулся раньше, чем Леви успел окликнуть. — Пап? — Тихо. В дверном проёме стоял человек. Не сразу понятно какой. Плащ висел мокрыми лохмотьями, волосы прилипли к лицу, кожа была слишком бледной, губы посиневшие, руки дрожали так, что пальцы едва держались за косяк. На полу под босыми ступнями растекалась вода, перемешанная с белым песком. Микаса застыла за спиной этой тени, не касаясь её, будто боялась, что если дотронется, всё исчезнет. Человек поднял голову. — Ну и кто додумался оставить дверь открытой? — голос был хриплый, сорванный, почти чужой. Но интонация… интонацию Леви узнал бы даже из-под завала, из Координаты и из любого ада, куда её занесло бы упрямством. — Сквозит же, мать вашу. Эрвин выронил фигурку. Леви сел. Слишком резко. Повязка на боку потянула кожу, в глазах потемнело, Док где-то в коридоре уже заорал: «Аккерман, чтоб тебя!» — но Леви не услышал. Он смотрел на Юкиту и не мог сделать вдох. Первый раз за всё время не потому, что больно. Потому что перед ним стояла она. Живая. Мокрая. Злая. С белым песком на волосах и таким видом, будто её не вытащило из древней проклятой силы, а просто выбросило из очень плохой повозки. — Юкита, — сказал он. Она попыталась ухмыльнуться, но губы дрогнули. — Надеюсь, ты не выбросил мои вещи. А то я вернулась, конечно, эффектно, но без обуви. И если это не повод для семейного скандала, то я уже не знаю, что у нас считается нормой. Эрвин слез со стула так быстро, что едва не упал. Микаса подхватила его за плечо, но он вывернулся и бросился к Юките. Та успела только опуститься на одно колено, потому что стоять уже явно не могла. Мальчик влетел в неё всем телом, обхватил за шею и замер. Не заплакал сразу. Просто вцепился. Так крепко, как умеют только дети, которые слишком долго верили взрослым на слово. — Мама, — сказал он. Юкита закрыла глаза и прижала его к себе. Пальцы у неё были холодные, грязные, с белой пылью под ногтями. Она провела ладонью по его волосам, попыталась что-то сказать, но не смогла. Только сжала сильнее. — Я же говорила, что задержусь, — выдохнула она наконец. Эрвин всхлипнул. — Долго. — Согласна. Очень невежливо с моей стороны. Леви уже был на ногах. Или почти на ногах, потому что Док, прибежавший из соседней комнаты, схватил его за локоть и попытался удержать. — Лежать! — Отвали. — Вы сейчас швы разнесёте! — Значит, зашьёшь. — Я вас обоих сейчас зашью в один мешок и подвешу к потолку! Юкита подняла голову на этот голос и моргнула. — Док? — А кто ещё будет смотреть на этот цирк? — он подскочил к ней, присел рядом, быстро потрогал запястье, лоб, щёку. — Холодная. Пульс есть. Дышит. Сознание хамит. Значит, жить будет. — Приятно, что медицина здесь такая тонкая. — Молчать. Вы у меня третья в очереди на ругань. Первый — ваш муж, второй — ваш сын, который спит на стуле как маленький сторожевой пёс. — Он мой герой. — Вот только этого слова нам здесь не хватало, — пробормотал Док. Леви дошёл до неё, несмотря на попытки всех вокруг его остановить. Опустился рядом слишком резко, поморщился, но руку протянул. Не к лицу. Не к плечу. К её пальцам. Юкита посмотрела на его руку, потом на него. И на секунду вся её бравада слетела. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она. — Ты хуже. — Вот и поговорили как любящие супруги. Он сжал её пальцы. Крепко. Так крепко, что она поморщилась, но руку не отняла. — Ещё раз так сделаешь, — сказал Леви тихо, — я сам тебя в Координате найду и притащу обратно за шкирку. — Хм. Романтично. За это я тебя и полюбила. — Не начинай. — Я три недели молчала. Имею право. — Две недели и шесть дней, — сказал Эрвин, не отпуская её. — Я считал. Юкита посмотрела на сына. — Серьёзно? Он кивнул. — Каждый день. Она прижалась губами к его макушке. — Тогда я должна тебе двадцать один день. — Чего? — Всего. Объятий, сказок, еды, ругани на отца, нормального воспитания. Леви хмыкнул. — Нормального? — Насколько получится в нашей семье. Не придирайся, я только что вернулась из белой задницы мироздания. Микаса отвернулась к стене. Плечи у неё дрожали. Ханджи влетела в коридор через минуту, босая, в расстёгнутой рубашке, с очками в руке и таким лицом, будто её разбудили не криком, а взрывом. Она увидела Юкиту, застыла, потом медленно надела очки, словно без них возвращение человека из Координаты могло оказаться недостаточно научным. — Я сплю? — спросила Ханджи. Юкита подняла на неё усталый взгляд. — Если да, то у тебя отвратительное воображение. Я бы в твоём сне была чище. Ханджи села прямо на пол. — О боги. — Не начинай реветь, Зоэ. Ты командор. У тебя лицо должно быть умное. Ханджи закрыла лицо руками. — Ненавижу тебя. — Взаимно скучала. Армин появился последним. Он стоял в коридоре с листами в руках, босой, растрёпанный, с чернилами на щеке. Несколько секунд он просто смотрел. Потом листы выпали из рук и разлетелись по полу. — Юкита… — Армин, если ты сейчас начнёшь объяснять, как это невозможно, я лягу обратно в Координату из принципа. Он шагнул ближе и вдруг обнял её. Осторожно, потому что рядом уже рычал Док, но всё равно обнял. Юкита сначала замерла, потом свободной рукой похлопала его по спине. — Всё-всё. Командиру нельзя распускаться. Жан увидит — будет шантажировать. Из-за угла донеслось: — Уже увидел. — Кирштейн, подглядывать некрасиво. Жан вышел в коридор, за ним Конни, Габи, Фалко, Райнер и Пик. Судя по виду, проснулись все, кто находился в здании, а кто не проснулся — того разбудили чужие крики. Конни смотрел на Юкиту так, будто хотел сказать что-то умное, но в итоге сказал своё: — Ты жива. — Великолепное наблюдение, Спрингер. Тебя повысили до очевидца? — Я рад, тупица. — А, ну тогда ладно. Габи стояла чуть позади, сжимая край рубашки. Юкита заметила её и кивнула. — Воду таскала? Габи моргнула. — Что? — Судя по рукам, таскала. Молодец. Девочка нахмурилась, будто не знала, что делать с такой похвалой. — Вы только вернулись и уже командуете. — Привычка. Лечится плохо. Пик тихо сказала Райнеру: — Она действительно такая? Райнер устало потёр лицо. — Хуже. Просто сейчас ослаблена. Юкита услышала. — Браун, не расстраивай меня. Я могу восстановиться и стать полноценной проблемой. — Я не сомневаюсь. Док наконец не выдержал. — Всё! Хватит семейного балагана в коридоре. Пациентку в кровать. Капитана тоже в кровать. Ребёнка — хотя бы на нормальный матрас. Остальные — вон. Кто останется, того назначу держать таз, если её начнёт выворачивать. — Меня не выворачивает, — сказала Юкита. В следующую секунду её действительно вывернуло бы, если бы Леви не успел подставить таз, который Док, видимо, держал где-то рядом из профессионального пессимизма. — Конечно, — сухо сказал врач. — Я просто так с тазом хожу. Для красоты. Юкиту уложили на кровать в соседней комнате, потому что Леви отказался отходить от неё дальше чем на два шага, а Док отказался лечить двух Аккерманов на одной койке, заявив, что у него и так работа, а не цирковой номер. В итоге кровати сдвинули. Эрвин устроился между ними на стуле, который снова притащил сам, хотя Ханджи предлагала нормальный матрас. Мальчик отказался. Сказал, что сторожевой пост не переносят. Леви посмотрел на него с таким лицом, будто гордится и раздражён одновременно. То есть обычно. Юкита спала почти сутки. Иногда просыпалась, спрашивала, где Эрвин, где Леви, не закрыли ли дверь, и снова проваливалась в сон. Леви каждый раз отвечал одинаково: «Здесь». Эрвин каждый раз поднимал руку, чтобы она могла коснуться его пальцев. Ханджи сидела в углу и записывала всё, что Юкита бормотала во сне: обрывки про Юмир, песок, нити, дверь изнутри, девочку, которая впервые вышла без приказа. Армин потом забрал эти записи, перечитал и долго молчал. На третьи сутки Юкита проснулась нормально. Первое, что она сделала, — попросила есть. Второе — обругала кашу. Третье — заставила Леви показать все повязки, потому что «ты тут без меня наверняка изображал стойкого мертвеца». Док стоял рядом, скрестив руки на груди, и выглядел почти счастливым. — Вот, — сказал он Леви. — Теперь вас двое таких. Наслаждайтесь. — Док, — Юкита прищурилась, — вы это специально так радостно говорите? — Да. — Мерзкий человек. — Я вас спасаю. Имею право. — Ладно. Пока живите. Леви сидел рядом с кроватью. Бледный, осунувшийся, всё ещё с повязками и этим выражением лица, от которого новобранцы обычно вспоминали всех богов сразу. Юкита посмотрела на него дольше обычного, потом протянула руку. Он взял её без слов. — Я правда хотела вернуться быстрее, — сказала она тише. — Знаю. — Там время… странное. Иногда я слышала вас. Иногда нет. Иногда казалось, что прошла минута, иногда — что Эрвин уже вырос, женился и назвал первого ребёнка в честь твоего отвратительного характера. — Хорошее имя. — Не перебивай драматический рассказ. — Он плохой. — Ты даже не дослушал. — Уже понял. Она фыркнула, но пальцы его сжала крепче. — Юмир ушла. Леви перестал язвить. В комнате стало тихо. Ханджи, сидевшая у окна, медленно подняла голову. Армин остановился с чашкой в руках. Микаса, которая расчесывала Эрвину волосы, замерла. Юкита смотрела на свои руки. — Не умерла. Не исчезла как пыль. Просто… ушла. Сама. Без приказа. Впервые. Она держала дверь, пока я не смогла пройти. Сказала, что больше не будет строить дороги из чужих костей. Очень пафосно, конечно. Я бы сформулировала короче, но девочка две тысячи лет молчала, ей можно. Ханджи села ближе. — А сила титанов? — Закрыта. Не сразу, не красиво, не волшебно. Но закрыта. Те, кто уже был титаном, возвращаются не все. Не всё можно починить. Но новых больше не будет. Королевская кровь теперь просто кровь. Никто не сможет открыть Гул заново. Армин поставил чашку на стол. Рука дрожала. — Ты уверена? — Нет, Армин. Я просто почти месяц провела в Координате и решила соврать для оживления беседы. — Юкита. — Да уверена я. Насколько вообще можно быть уверенной после общения с древней девочкой, песком и семейной дверью в никуда. Ханджи закрыла рот ладонью. На этот раз не от смеха. — Хистория свободна, — тихо сказала Микаса. Юкита кивнула. — Да. И пусть кто-нибудь попробует сказать ей обратное. Я ещё слабая, но ругаться могу лёжа. Леви посмотрел на неё. — Ты всегда могла. — Вот именно. Мой главный боевой навык. Эрвин, который всё это время сидел очень тихо, вдруг спросил: — А титанов больше не будет? Юкита повернулась к нему. Леви тоже. — Не будет, — сказала она. — Совсем? — Совсем. Мальчик подумал. — Тогда папа больше не будет уходить убивать титанов? Леви посмотрел в сторону. Юкита медленно выдохнула. Вот оно. Вопрос, ради которого, наверное, и стоило рвать все эти проклятые нити. — Не будет, — сказала она. — По крайней мере, титанов. Эрвин нахмурился. — А людей? Взрослые замолчали. Юкита протянула руку, и сын подошёл ближе. — С людьми сложнее, малыш. Люди иногда хуже титанов. Но мы постараемся сделать так, чтобы тебе не пришлось жить только войной. — Постараетесь? — Да. Обещать красиво я не буду. У нас в семье с красивыми обещаниями беда. Но стараться будем. Каждый день. Даже когда будем ругаться. Особенно когда будем ругаться. Эрвин посмотрел на Леви. — Ты тоже? — Да. — И дверь теперь можно закрыть? Леви и Юкита переглянулись. Юкита усмехнулась. — Только не сейчас. Я столько шла к этой открытой двери, что хочу хотя бы пару дней морально поиздеваться над Доктором. Док из коридора рявкнул: — Я всё слышу! — Вот видишь, — сказала она сыну. — Человек счастлив. Ему есть на кого орать. Через неделю Юкиту впервые вывели во двор. Не вынесли. Именно вывели. Она вцепилась в руку Леви, другой рукой держалась за Эрвина, Док шёл рядом и ворчал, что это плохая идея, Ханджи шла с блокнотом, Армин — с одеялом, Микаса — просто рядом, потому что спорить с ней никто не пытался. Жан и Конни ждали у крыльца. Габи с Фалко принесли воду. Пик сидела на бочке и делала вид, что случайно оказалась здесь. Райнер стоял чуть дальше, как человек, который до сих пор не знает, имеет ли право радоваться вместе с ними, но всё равно пришёл. Юкита дошла до лавки у стены и села так тяжело, будто победила не Координату, а лестницу. Хотя, зная лестницы, второе иногда хуже. — Ну? — спросила она, переводя дух. — Все собрались посмотреть, как я красиво сижу? Конни поднял руку. — Я пришёл убедиться, что ты правда жива, а не злая галлюцинация Леви. — И? — Пока не уверен. — Умный мальчик. Жан протянул ей кружку. — Чай. Не мой. Так что жить будешь. — Забота Кирштейна. Дожили. — Не привыкай. Габи стояла рядом и мяла край рукава. — Я… рада, что вы вернулись. Юкита посмотрела на неё. Без улыбки, но мягче. — Я тоже. А то кто бы следил, чтобы ты не превратилась в очередного идиота с лозунгом? — Конни, наверное. — Вот именно. Страшная перспектива. — Эй! — возмутился Конни. Фалко улыбнулся. Габи тоже. Совсем чуть-чуть, будто боялась, что лицо отвыкло. Ханджи развернула карту прямо на лавке, но Юкита накрыла её ладонью. — Нет. — Но мне нужно… — Ханджи. — Один вопрос. — Нет. — Полвопроса. — Зоэ, я только вернулась. Дай мне хотя бы день пожить без твоих научных домогательств. Леви сухо сказал: — Неделю. Юкита повернулась к нему. — Я сама могу торговаться. — Плохо торгуешься. — Я была в Координате. — Это не оправдание. — Вот так меня встречают дома. Любовь, забота, уважение к травмированной психике. — Ты сама выбрала семью, где все мерзкие. — Да. И, что самое обидное, довольна выбором. Эрвин сел рядом с ней на лавку и положил голову ей на бок. Юкита сразу замолчала. Не потому что кончились слова. Просто иногда ребёнок умеет остановить взрослого лучше любого приказа. Она обняла его за плечи, провела пальцами по тёмным волосам и посмотрела во двор. Там сушились бинты. На верёвке висели мокрые плащи. У стены спорили два солдата — один марлиец, один наш — о том, как правильно чинить телегу. Конни пытался научить девочку-кусачку таскать воду «без лишнего драматизма», девочка называла его слабым. Жан ругался с писарем из-за списка дежурств. Армин и Ханджи всё-таки отошли к карте, но тихо, без суеты. Микаса сидела на ступенях и чистила клинок, хотя титанов больше не было. Привычки быстро не умирают. Как и люди, если очень упрямые. — Мам, — сказал Эрвин. — М? — А мы теперь домой пойдём? Юкита посмотрела на Леви. Тот стоял рядом, опираясь на трость, и делал вид, что не устал. Очень убедительно. Если не знать его всю жизнь. — Пойдём, — сказала она. — Как только Док перестанет изображать из себя тюремщика. Док из окна перевязочной крикнул: — Через три дня! — Завтра! — крикнула Юкита. — Через три! — Послезавтра! — Через три, и я не торгуюсь! Леви спокойно сказал: — Через два. Док высунулся в окно. — Вы вообще на чьей стороне? — На стороне чистого дома. Юкита прищурилась. — Ты хочешь домой, потому что там грязно без тебя? — Да. — Романтика окончательно сдохла. — Зато полы выживут. Эрвин засмеялся. Сначала тихо. Потом громче. И этот смех вдруг разошёлся по двору так неожиданно, что несколько человек обернулись. Конни перестал спорить с девочкой. Габи улыбнулась уже нормально. Армин опустил карту. Ханджи сняла очки и вытерла их рукавом, хотя на них не было грязи. Микаса закрыла глаза на секунду. Юкита слушала сына и не говорила ничего. Просто держала его ближе, пока он смеялся. Домой они вернулись через два дня. Док, разумеется, заявил, что это безответственно, но сам помог уложить Юкиту в повозку, дал Леви список лекарств, трижды пригрозил прийти с проверкой и отдельно приказал Эрвину следить за обоими родителями, потому что «взрослых в этом доме всё равно нет». Эрвин принял задание серьёзно. Очень зря. Через час пути он уже требовал, чтобы Леви не хмурился, а Юкита не спорила с повязкой. Оба провалились почти сразу. Дом встретил их пылью, закрытыми ставнями и запахом пустоты. Леви замер в прихожей, оглядел пол и помрачнел. — Что? — спросила Юкита, опираясь на его руку. — Грязно. — Я почти умерла, вернулась из Координаты, а ты сейчас думаешь о пыли? — Да. — Господи, как я скучала. Он посмотрел на неё боком. — Сядь. — Я только вошла. — Именно. Сядь, пока не упала. — Заботливый тиран. — Неблагодарная проблема. Эрвин протиснулся между ними, поставил деревянную фигурку Юкиты на маленькую полку у двери, рядом с фигуркой Леви, потом подумал и повернул обе лицом внутрь дома. — Теперь не к двери? — спросила Юкита. — Нет. Ты уже пришла. Леви молча смотрел на фигурки. Юкита тоже. Потом она села прямо на нижнюю ступеньку лестницы, потому что ноги действительно дрожали. Леви хотел что-то сказать, но она подняла палец. — Не начинай. Я сама решила сесть. Это не поражение, это стратегическая остановка. — На лестнице. — Отличное место. Воспоминаний много. Тут ты меня когда-то таскал как мешок. — Ты была легче. — Ты сейчас намекаешь, что я потолстела? — Я намекаю, что ты жива. Она замолчала. Потом тихо хмыкнула. — Ладно. Это засчитано. Эрвин уже убежал на кухню, проверять, осталось ли что-то съедобное. Через минуту оттуда донеслось: — Тут пусто! Юкита повернула голову к Леви. — Вот. Видишь? Пока ты лежал и изображал страдающего героя, ребёнок голодал. — Он ел. — Но сейчас пусто. — Потому что нас не было дома. — Детали. Леви помог ей подняться, довёл до кухни и усадил на стул. Потом молча засучил рукава. Юкита наблюдала, как он проверяет шкафы, достаёт крупу, ставит воду, двигается медленнее обычного из-за ран, но всё равно упрямо делает всё сам. Эрвин сел рядом с ней и положил голову ей на локоть. — Мама. — Что? — Ты теперь опять будешь ругаться с папой каждый день? Леви поставил кастрюлю на плиту. — К сожалению. Юкита улыбнулась. — Разумеется. Это основа здорового брака. — А можно я тоже? — Нет, — одновременно сказали они с Леви. Эрвин вздохнул. — Скучно. — Вот именно, — сказала Юкита. — У ребёнка должно быть скучное детство. Еда, сон, учеба, прогулки и родители, которые возвращаются домой. Всё. Никаких титанов, заговоров, Координат и героических смертей. — И сладости? — уточнил Эрвин. Юкита посмотрела на Леви. — Мы обещали. — Ты обещала постараться. — Не будь юридической занозой. Леви достал из верхнего шкафа маленький свёрток и положил на стол. Внутри были сладости. Немного помятые, но целые. Эрвин ахнул так, будто перед ним открыли королевскую сокровищницу. — Ты купил? — Юкита подняла брови. — До всего. — И молчал? — Ждал. Она посмотрела на него внимательнее. — Нас? — Да. Юкита протянула руку. Леви подошёл ближе, и она, не вставая, уткнулась лбом ему в живот. Он замер на секунду, потом положил ладонь ей на затылок. Неловко. Осторожно. Так, как умеет человек, который слишком много лет держал клинки, а не живых людей. Эрвин уже разворачивал сладость, но остановился. — Вы обнимаетесь? — Нет, — сказал Леви. — Да, — сказала Юкита. Сын подумал. — Понятно. Вы опять спорите. — Умный мальчик, — сказала Юкита. — Не перенимай, — сказал Леви. Вечером они сидели втроём на кухне. Каша получилась пересоленной. Юкита сказала, что это вкус победы, потому что победы тоже редко бывают съедобными. Леви велел ей есть и не драматизировать крупу. Эрвин ел сладость маленькими кусочками и рассказывал, как сторожил дверь, как Док ругался, как Ханджи сделала табличку, как Микаса не дала женщине сказать, что мама умерла. Юкита слушала всё. Не перебивала. Только иногда гладила его по волосам и сжимала пальцы Леви под столом. Позже, когда Эрвин уснул в своей комнате, они с Леви остались у открытого окна. На улице пахло мокрой землёй и дымом. Где-то далеко лаяла собака, кто-то ругался у соседнего дома, телега скрипела по дороге. Обычные звуки. До смешного обычные. Юкита стояла, завернувшись в плед, Леви рядом держал кружку чая и молчал. — Что дальше? — спросила она. — Выздоровеешь. — Потом? — Будем жить. — Звучит подозрительно просто. — Сложно будет само. Она усмехнулась. — Мудрость от Леви Аккермана. Записать бы, но лень. Он посмотрел на неё. — Ты вернулась. — Да. — Больше не уходи. Юкита хотела пошутить. Очень хотела. Уже почти нашла что-то колкое, чтобы не показать, как сильно эти три слова ударили под рёбра. Но посмотрела на его лицо, на повязки, на усталые глаза, на руку, которая всё ещё держала её за край пледа, будто боялась, что она исчезнет от сквозняка. И впервые за долгое время промолчала. Потом просто взяла его за руку. — Постараюсь. — Плохой ответ. — Честный. — Ненавижу честные ответы. — Зато любишь меня. Леви отвернулся к окну. — К сожалению. Юкита улыбнулась. — Я тоже тебя к сожалению. Он хмыкнул. Почти улыбнулся. Для Леви это было уже праздничное шествие с фейерверками. Через месяц Хистория официально отменила все распоряжения, связанные с передачей силы титанов и использованием королевской крови. Документ подписали утром. Днём Ханджи принесла его Юките, потому что знала: та захочет увидеть собственными глазами. Юкита прочитала каждую строку, потом молча протянула лист Леви. Он прочитал, кивнул и положил документ на стол. — Хорошо. — Просто хорошо? — возмутилась Ханджи. — Это исторический день. — Полы тоже исторически грязные после твоего прихода. — Вот за что я вас ненавижу обоих. Юкита подняла кружку. — За стабильность. Мир за стенами не стал добрым. Марлия не забыла страх. Парадиз не забыл ненависть. Переговоры шли тяжело, с криками, угрозами, срывами, новыми письмами и старыми обидами. Иногда казалось, что люди без титанов просто ищут другой способ быть чудовищами. Но теперь у них хотя бы не было готового проклятия, которое можно передать детям вместе с фамилией. Это уже было что-то. Весной Юкита впервые дошла до холма за домом без чужой помощи. Медленно, с остановками, ругаясь на каждую кочку, на свои ноги, на погоду, на Леви, который шёл рядом и делал вид, что не готов поймать её в любую секунду. Эрвин бежал впереди с деревянным мечом и маленьким плащом без эмблемы. Плащ цеплялся за кусты, мальчик злился, распутывал ткань и снова бежал. Упрямый. Живой. Свободный настолько, насколько вообще можно быть свободным ребёнку двух Аккерманов. На вершине холма было ветрено. Внизу виднелись поля, крыши домов, дорога к городу и кусок стены, уже не такой страшной, как раньше. Просто камень. Огромный, тяжёлый, с трещинами и следами прошлого, но всё же камень. Эрвин поднял деревянный меч. — Я буду защищать дом! Юкита села на траву и вытянула ноги. — От кого? — От плохих людей. Леви стоял рядом, скрестив руки. — Сначала научись держать меч правильно. — Я держу. — Плохо. — Папа! Юкита фыркнула. — Началось. Ребёнок хотел героизма, получил обучение от Аккермана. Бедняга, добро пожаловать в мою юность. Эрвин повернулся к ней. — Ты тоже плохо держала меч? — Я всё делала прекрасно. Просто твой отец завидовал. Леви посмотрел на неё. — Ты падала лицом в грязь. — Стратегически. — И орала. — Мотивировала себя. — И угрожала стать моим личным полтергейстом. — Заметь, угроза до сих пор в силе. Эрвин засмеялся и снова побежал по траве. Юкита смотрела на него, пока смех не стал частью ветра, домов, поля и всего этого странного мира, который когда-то встретил её голодом, грязью и мужчиной, принявшим её за труп. Леви сел рядом. Не спросил разрешения. Просто опустился на траву, поморщился из-за ран, которые всё ещё напоминали о себе, и протянул ей флягу. — Пей. — Командуешь даже на пикнике? — Особенно на пикнике. — Мерзавец. — Живая проблема. Юкита взяла флягу, отпила и посмотрела на небо. Оно было голубым. До неприличия обычным. Почти таким же, как в тот день, когда всё началось. Только теперь она не лежала одна среди чужих людей, не пыталась доказать миру, что ещё не труп, и не цеплялась за жизнь из одной злости. Теперь рядом был Леви. Впереди бегал Эрвин. В доме на столе лежали два деревянных солдатика, письмо и официальный приказ, где её имя стояло просто именем. Юкита Аккерман. Не жертва. Не знамя. Не святая. Просто женщина, которая вернулась домой. — Леви? — Что? — Если я когда-нибудь снова скажу, что хочу пожить спокойно, напомни мне, что это опасное заявление. — Напомню. — И не слишком радуйся. — Поздно. Она толкнула его плечом. Он не отодвинулся. Эрвин с холма крикнул: — Мама! Папа! Смотрите! Он попытался сделать разворот с деревянным мечом, запутался в плаще и упал в траву. На секунду замер. Потом поднял голову и громко сообщил: — Я жив! Юкита закрыла лицо рукой. — Мой сын. Леви сухо сказал: — Твой. — Наш. Он посмотрел на мальчика, потом на неё. — Наш. Юкита улыбнулась. Без злости. Без страха. Почти спокойно. И, если честно, это было самым странным ощущением в моей жизни. Я не знала, сколько продлится этот мир. Не знала, что будет с Парадизом, Марлией, Хидзуру, Арминовыми переговорами, Ханджиными безумными планами и людьми, которые слишком долго учились ненавидеть. Но я знала другое: в этот раз конец света не забрал у меня дом. А значит, можно было начинать сначала. Не красиво. Не героически. По-человечески. С кашей, пылью, руганью, открытыми окнами, детским смехом и Леви, который всё равно заставит меня вымыть руки перед ужином. И знаете что? Пожалуй, ради такого стоило вернуться.