Тьма в тебе и во мне: финал

Утро началось не с тишины и не с облегчения, а с того, что Жан пытался заставить кривой стол вести себя прилично. Стол поставили во дворе временного штаба, между бочкой с водой и стеной, где уже вывешивали списки раненых. Одна ножка была короче остальных, поэтому чернильница каждые несколько минут сползала к краю, а писарь ловил её с таким лицом, будто это был не канцелярский предмет, а ещё один враг человечества. На третий раз Жан не выдержал, пнул ножку сапогом, нашёл плоский камень, подсунул его под стол и ткнул пальцем в столешницу. — Дёрнешься ещё раз — запишу в погибшие. Армин проходил мимо с кипой листов, остановился, посмотрел сначала на стол, потом на Жана. — Стол не виноват. — Виноваты все, кто мешает мне жить спокойно. — Тогда список будет длинный. — Начну с мебели. Она хотя бы не строит из себя мученика. Армин хотел ответить, но его отвлекли двое санитаров, которые тащили носилки к перевязочной и спорили, чьё имя записано не в тот список. Во дворе уже двигались десятки людей: кто-то приносил воду, кто-то нёс бинты, кто-то искал родственников у доски, кто-то сидел прямо на земле и смотрел перед собой так, будто сил хватало только на дыхание. Марлийский солдат с перевязанной рукой сидел у стены. Рядом с ним наш разведчик держал кружку воды и явно не мог решить, отдавать или не отдавать. В итоге он ткнул кружкой ему в плечо и буркнул: «Пей». Марлиец поднял глаза и спросил: «Зачем?» Разведчик поморщился: «Потому что сдохнешь — меня заставят писать ещё одну строчку». Марлиец взял кружку и тихо сказал: «Ты добрый». Разведчик фыркнул: «Не оскорбляй». Конни тащил к перевязочной ящик с бинтами. За ним шла та самая девочка, которая вчера кусалась, а сегодня несла один бинт двумя руками и держала его у груди так серьёзно, будто ей доверили не ткань, а секретный приказ. Конни уже пару раз пытался забрать бинт, но девочка каждый раз разворачивалась боком и уходила от его руки с видом человека, который взрослым больше не доверяет. Жан заметил эту процессию и кивнул в сторону ребёнка. — Она помогает? — Она контролирует, — мрачно сказал Конни. — Я слежу, чтобы ты не потерял, — уточнила девочка. — Я взрослый солдат. — Ты вчера уронил кружку. — Это была тактическая кружка. — Она разбилась. — Тактическая смерть. Жан впервые за утро усмехнулся нормально, почти без злости. Конни сделал вид, что это его не касается, но ящик поставил аккуратнее. Девочка проверила, ровно ли он стоит, и одобрительно кивнула. Конни заметил это, закрыл глаза на секунду и сказал: «Меня сегодня победили все. В очередь». У бочки с водой Габи наполняла вёдра. Её не прогоняли, но за ней следили. Не открыто, не с криками, а тем самым боковым взглядом, от которого спина начинает чесаться. Люди ещё не решили, кто она теперь: враг, ребёнок, убийца Саши, помощница в перевязочной или всё сразу, что, конечно, слишком сложно для утра после конца света. Фалко стоял рядом и пытался помогать. Он несколько раз тянулся забрать у неё тяжёлое ведро, но Габи отталкивала его локтем. — Я сама. — Оно тяжёлое. — Я вижу. — Я просто… — Фалко. — Всё, молчу. Конни поставил ящик у стены, подошёл к ним и указал на перевязочную. — Туда ещё два ведра. Габи сразу схватилась за самое полное. Конни перехватил ручку раньше, чем она успела поднять. — Не это. — Почему? — Потому что если ты его уронишь, Док сожрёт меня. Я рядом старший. Она посмотрела на него снизу вверх. — Ты старший? — Сегодня да. — Печальный день. — Вот именно. Бери маленькое. Габи открыла рот, явно собираясь огрызнуться, но из перевязочной в этот момент крикнули, что вода нужна срочно. Она сжала челюсть, взяла ведро поменьше и пошла к двери. Фалко поднял второе. Конни посмотрел им вслед и буркнул: «Я не усыновляю вас обоих». Габи, не оборачиваясь, ответила: «Мы бы не согласились». Он фыркнул, но спорить не стал. Шум у ворот начался как обычная утренняя ссора: кто-то требовал пропустить его к командованию, кто-то махал бумагой, кто-то кричал, что людям пора сказать правду. Сначала на это никто не обратил внимания, потому что слово «правда» в последние дни кричали все, кому не давали винтовку или чистую повязку. Но потом голос стал громче, вокруг ворот собрались гражданские, несколько солдат, двое йегеристов под охраной и тот самый гарнизонный офицер, который всё ещё верил, что порядок можно навести листом бумаги, если достаточно уверенно держать перо. В руках у него был большой лист. Надпись сделали жирно, неровно, углём и чернилами сразу, будто кто-то очень спешил прибить дурость к стене раньше, чем его остановят. «ЮКИТА АККЕРМАН ПОГИБЛА ГЕРОИЧЕСКИ, ОСТАНОВИВ ГУЛ ЗЕМЛИ РАДИ СВОБОДЫ ПАРАДИЗА». Ниже кто-то дописал: «ЕЁ ЖЕРТВА — НАШЕ ЗНАМЯ». Жан перестал возиться со столом. Армин замер на середине двора, и листы в его руках помялись. Габи, уже почти дошедшая до перевязочной, остановилась с ведром, вода плеснулась ей на сапог. Ханджи вышла из штаба с кружкой остывшего чая. Увидела лист, поставила кружку прямо на землю и спустилась с крыльца. Никто не стал её останавливать. Даже те, кто плохо её знал, поняли: сейчас между Ханджи и этим листом лучше не стоять. Офицер как раз пытался прибить бумагу к доске объявлений. Гвоздь вошёл криво, лист загнулся, но он держал его обеими руками, будто это уже был государственный акт. — Уберите, — сказала Ханджи. Он выпрямился, всё ещё прижимая лист к доске. — Командор, населению нужно объяснение. — Это не объяснение. — Это правда. Ханджи подошла вплотную, взяла бумагу за верхний край и сорвала её с гвоздя. Лист порвался, и нижняя часть с «знаменем» осталась висеть на доске. — Это лозунг. Йегерист с перевязанным плечом, сидевший под охраной, усмехнулся. — Боишься, что люди вспомнят, кто спас остров? Микаса появилась рядом с крыльцом почти бесшумно. Клинков при ней не было, но офицер всё равно отступил на шаг. Она посмотрела на кусок бумаги на доске, потом на йегериста. — Повтори. Он сглотнул, но не промолчал. — Она умерла за свободу Парадиза. Микаса сделала шаг к нему. Охранник рядом напрягся, но вмешиваться не рискнул. — Она не умирала за твою речь, — сказала Микаса. — И не за твою доску. Офицер поднял руки, пытаясь вернуть себе важный вид. — Мы не хотим оскорбить её память. Но тела нет. Она осталась в Координате. Как ещё это назвать? Армин подошёл ближе. Он держал листы так крепко, что один угол порвался. — Назвать честно. Её состояние неизвестно. — Людям нужен смысл. — Людям нужна вода, бинты и приказ, которому можно верить, — отрезала Ханджи. — Смыслом займёмся после того, как перестанем терять раненых из-за грязных повязок. Офицер снова открыл рот, но Ханджи не дала ему договорить. Она порвала лист пополам, потом ещё раз, потом сунула клочки Жану. — Сожги. Жан взял бумагу двумя пальцами. — С радостью. Офицер побагровел. — Вы не имеете права скрывать подвиг! — Я не скрываю подвиг, — сказала Ханджи. — Я не даю вам сделать из неё вывеску. Йегерист фыркнул. — Удобно. Эрен плохой, Юкита ваша, Марлия жива, все довольны. Габи поставила ведро на землю. Звук получился негромкий, но все почему-то услышали. Она подошла к клочкам бумаги, которые упали в грязь, подняла один. На нём осталось только слово «жертва». Габи посмотрела на него, потом на йегериста. — Она сказала мне не стрелять в тех, кто спасает детей. Йегерист скривился. — Тебя кто спрашивал, марлийская девчонка? Конни медленно повернулся к нему. — Очень советую сейчас молчать. — Ты её защищаешь? — Я защищаю своё право не слушать идиотов до обеда. Габи сжала мокрый клочок в кулаке и бросила его в ведро с грязной водой. Бумага прилипла к стенке, чернила поплыли. — Вы уже стреляете её именем, — сказала она. — Просто без винтовки. Во дворе стало тихо. Фалко стоял у перевязочной с ведром в руках и смотрел на неё так, будто боялся пошевелиться. Конни хмыкнул: — Неплохо. Габи резко обернулась. — Я не для тебя сказала. — А я не для тебя похвалил. — Это вообще как? — Нормально. Привыкай. Ханджи хлопнула ладонью по доске объявлений, возвращая внимание к себе. — До официального приказа ни один лист про Юкиту на доску не вешать. Ни один. Кто попробует — идёт мыть перевязочную после Дока. Док Тальбо проходил мимо с тазом окровавленных бинтов и остановился. — Я против. Это слишком мягко. — Добавим уборные, — сказал Конни. — Уже лучше. Офицер прижал папку к груди. — Приказ всё равно нужен. — Нужен, — сказал Армин. — Пойдёмте внутрь. Напишем без вранья. — Это будет сложно. — Да. Поэтому вы не будете писать один. В штабной комнате было холодно. Окно выбило ещё ночью, вместо стекла натянули плотную ткань, но ветер всё равно проходил по полу и шевелил края карт. На столе лежали списки раненых, пленных, пропавших, остатки еды, маршруты патрулей к остановившимся колоссальным. Посреди стола Ханджи положила чистый лист и прижала его кружкой, потому что нож Жан унёс сжигать чужую глупость. Писарь сел с пером. Гарнизонный офицер стоял рядом и молчал, уже не такой уверенный, как во дворе. Микаса встала у двери. Райнер и Пик задержались у порога; внутрь не вошли, но Ханджи их не выгнала. Армин остался у стола. Он посмотрел на чистый лист, потом на свои руки. Они дрожали. Он сжал пальцы, выпрямился и заговорил. — Гул Земли остановлен. Колоссальные титаны прекратили движение. Часть тел разрушается. Связь с силой титанов нарушена. Писарь записывал быстро. Перо царапало бумагу громче, чем нужно. — Дальше, — сказала Ханджи. — Эрен Йегер больше не контролирует Гул. Офицер вскинулся. — Это точно? Микаса посмотрела на него. Он опустил глаза. — Пишу. Армин сделал вдох. — Юкита Аккерман вошла в Координату и участвовала в остановке петли, связанной с силой титанов. Её местонахождение и состояние неизвестны. Поиски способа вернуть её продолжаются. Писарь остановился. — Не «погибла»? Ханджи наклонилась к нему. — Напишешь «погибла» — будешь учиться писать заново. Левой рукой. Писарь быстро вернул перо на бумагу. — Понял. Жан вошёл в комнату, от рукава пахло дымом. — Сжёг. — Хорошо. — Плохо горело. Даже бумага сопротивлялась этому бреду. Пик тихо сказала от двери: — У бумаги оказался вкус. Жан посмотрел на неё. — Мне не нравится, что ты становишься смешной. — Мне тоже. Офицер снова попытался вмешаться: — Населению нужен образ. Люди будут бояться. Им надо знать, ради чего… Ханджи ударила ладонью по столу. Не сильно, но кружка подпрыгнула. — Люди живы. Раненым нужна помощь. Дети ищут родителей. Пленные сидят во дворе и ждут, решим мы быть людьми или опять начнём резать друг друга. Вот ради чего сейчас надо работать. Офицер замолчал. Райнер сказал из коридора: — Если сделаете её только своей, Марлия ответит тем же. Скажет, что остров присвоил их спасение. Жан повернулся к нему. — У вас там всё надо присвоить, даже спасение? Райнер устало посмотрел на него. — У нас тоже любят лозунги. — Мерзкая привычка. — Общая. Армин взял перо у писаря. — Добавим запрет. Ханджи кивнула. Он написал сам: «Запрещается использовать имя Юкиты Аккерман для призывов к мести, самосуду, политическим лозунгам и продолжению вражды». Конни заглянул в дверь. — А уборные? — Конни. — Что? Практическая мера. Ханджи взяла лист и дописала ниже: «Нарушители приказа направляются на работы в перевязочные и санитарные зоны». Конни довольно кивнул. — Вот. Государство работает. Микаса подошла к столу. — Имя оставьте просто именем. Армин посмотрел на неё, потом вывел отдельной строкой: «Юкита Аккерман». И поставил точку. Не «герой». Не «жертва». Не «погибла». Просто имя. Ханджи забрала лист, прочитала целиком и протянула писарю. — Три копии. Одна на доску, одна в лечебный корпус, одна мне. И если хоть в одной появится слово «жертва», я найду автора. Писарь кивнул так быстро, что перо чуть не выпало. — Да, командор. Пока приказ переписывали, во дворе снова едва не подрались. Двое йегеристов сцепились с марлийцем у бочек с водой. Один кричал, что Марлия заслужила Гул, второй орал, что остров нужно было уничтожить раньше, а наш разведчик пытался их разнять и уже получил локтем в губу. Габи стояла рядом с полным ведром и сначала просто смотрела. Потом йегерист толкнул марлийца так, что тот врезался в стол с чистыми бинтами. Бинты упали в грязь. Габи поставила ведро. — Эй! Её не услышали. Тогда она схватила пустое ведро и ударила им о землю. Грохот вышел такой, что даже Жан обернулся от ворот. — Вы идиоты?! Эти бинты для раненых! Йегерист повернулся к ней. — А ты вообще молчи, марлийская… Договорить он не успел. Конни подошёл сзади и ударил его ладонью по затылку. Не сильно. Унизительно. — Не ори на ребёнка с ведром. Она сегодня при исполнении. — Она убила Сашу! — выплюнул йегерист. Габи побледнела. Конни замер. Жан сделал шаг к ним, но Конни поднял руку, не глядя на него. — Я знаю, — сказал Конни. Йегерист усмехнулся. — И что? Уже простил? Конни посмотрел на него долго. Потом поднял из грязи один бинт, увидел пятно, выругался и бросил ткань в сторону стирки. — Нет. Не простил. Но если ты сейчас продолжишь орать, ещё один человек умрёт не потому, что его нельзя спасти, а потому что ты очень хотел почувствовать себя правым. Вот это я тебе не прощу быстрее. Йегерист сжал зубы. Марлиец, с которым он дрался, молча поднял несколько упавших бинтов и протянул Габи. — Они грязные, — сказала она. — Я вижу. — Их надо кипятить. — Я понял. — Тогда не стой. Марлиец моргнул, взял таз и пошёл к котлам. Жан подошёл к Конни. — Нормально? — Нет. — Хорошо. — Что хорошего? — Не врёшь. Конни фыркнул. — Армин тебя заразил. — Всех заразит. Он теперь командир. Габи подняла ведро и остановилась у двери перевязочной. — Конни. Он не повернулся. — Что? — Я принесу новые бинты. И воду. — Принеси. — Я не прошу… — Я знаю. Она кивнула и ушла. Конни смотрел ей вслед, потом тихо сказал: — Саша бы меня сейчас ударила. Жан встал рядом. — За что именно? Там большой выбор. — За то, что стою и думаю слишком много. — Тогда пошли таскать ящики. — Отличный способ не думать. Они подняли ящик вдвоём. По дороге Конни споткнулся о камень, девочка-кусачка сказала: «Ты опять», и Жан впервые за день засмеялся нормально. Недолго. Но по-настоящему. Эрвина привезли после полудня. Простая повозка остановилась у лечебного корпуса. Двое офицеров помогли мальчику спуститься, но он отстранил руки и спрыгнул сам. Куртка была не по размеру, волосы после дороги торчали в разные стороны, в руках он держал деревянную фигурку Леви. Он не плакал и не спрашивал сразу. Смотрел прямо перед собой, слишком серьёзный для ребёнка, которому никто ещё не сказал, что именно случилось с матерью. У ворот его сразу заметили. — Это её сын, — прошептал кто-то. Женщина в сером платке шагнула к нему. Лицо опухшее от слёз, руки в муке или пыли. Она, наверное, хотела сказать доброе. Взрослые часто говорят детям страшные вещи мягким голосом. — Мальчик, твоя мама… Микаса оказалась между ними. — Не надо. Женщина растерялась. — Я только хотела сказать, что она героиня. — Ему сейчас нужен отец. — Но он должен знать… — Он должен увидеть отца, — повторила Микаса. Женщина посмотрела на Эрвина, потом на Микасу и отступила. Эрвин поднял голову. — Мама героиня? Микаса опустилась перед ним на корточки. — Твоя мама — Юкита. — Я знаю. — Остальное тебе скажет Леви. Он подумал недолго. — Папа жив? — Жив. — Плохо? — Да. — Тогда веди. Он сам взял её за руку. Микаса на секунду посмотрела на его пальцы, потом встала и повела его внутрь. В коридоре лечебного корпуса пахло спиртом, кипячёной тканью и супом. За занавеской кто-то стонал, санитар ругался с раненым, который хотел встать, а Док Тальбо вышел из комнаты Леви с тазом бинтов и сразу нахмурился. — Нет. Рано. Пациенту нужен покой. Эрвин посмотрел на него снизу вверх. — Я тихо. — Все так говорят. Из комнаты раздался голос Леви: — Впусти. Док закрыл глаза. — У вас слух как у проклятия. — Впусти. — Пять минут. — Десять. — Пять. — Семь. Док открыл дверь шире. — Семь. И если кто-то доведёт меня до новой перевязки, я выгоню всех. Даже ребёнка. Особенно ребёнка, если окажется, что упрямство наследственное. Эрвин вошёл. Леви лежал у окна. Повязка закрывала часть лица, рука лежала поверх одеяла, пальцы почти не двигались. Он выглядел хуже, чем Эрвин, наверное, представлял. Мальчик остановился в двух шагах от кровати и несколько секунд просто смотрел: на бинты, на кровь, на бледное лицо, на руку. Потом подошёл и достал деревянную фигурку Леви. — Ты обещал. — Вернулся. — Плохо вернулся. Док фыркнул в коридоре, хотя обещал не мешать. Леви медленно повернул голову. — Работаю над качеством. Эрвин кивнул, будто принял отчёт. Потом оглянулся. — А мама? В комнате стало тихо. Микаса стояла у двери. Армин появился за её спиной с готовым приказом в руке. Ханджи подошла чуть позже и остановилась в коридоре. Леви закрыл глаз на секунду. Когда открыл, голос был ровным. — Мама задержалась. Эрвин нахмурился. — Где? Леви протянул здоровую руку. Мальчик подошёл ближе, и он коснулся его волос пальцами. — Там, где нужно закрыть очень плохую дверь. Эрвин подумал. — Она вернётся? Леви посмотрел на тумбу. Там лежало письмо Юкиты. Рядом стояла её треснувшая фигурка, которую Микаса нашла у причала. — Она сказала, что вернётся. — Значит, вернётся. Армин опустил глаза. Ханджи резко поправила очки. Микаса осталась стоять прямо, но пальцы сжала в кулак. Леви смотрел на сына. — Да. Значит, вернётся. Эрвин залез на стул рядом с кроватью. Док просунул голову в дверь. — Только сидеть. Не дёргать бинты. Не прыгать. Не задавать вопросов, от которых у твоего отца снова откроется кровотечение. Эрвин посмотрел на него. — Какие вопросы такие? Док помолчал. — Семейные. — Тогда поздно, — сказала Ханджи из коридора. — Я заметил. Эрвин поставил фигурку Леви на тумбу рядом с фигуркой Юкиты. Потом повернул фигурку Юкиты лицом к двери. Леви заметил. — Зачем? — Чтобы она видела, куда идти. Армин резко вдохнул. Микаса отвернулась. Леви молчал несколько секунд. — Хорошо. Эрвин сел обратно. Потом положил ладонь на край кровати. Леви не мог нормально держать его руку, но чуть сдвинул пальцы и коснулся детской кожи. — Пап? — Что? — Когда мама вернётся, ты будешь ругаться? — Да. — Сильно? — Очень. — А потом обнимешь? Леви не ответил сразу. Эрвин ждал. — Да, — сказал Леви. — Я ей скажу, что ты обещал. — Не надо. — Уже запомнил. — Маленький предатель. — Я хороший. — Сомнительно. Эрвин почти улыбнулся, потом посмотрел на фигурку Юкиты. — У ворот сказали, что мама героиня. Микаса напряглась. Леви открыл глаз шире. — Кто? — Женщина. Она не успела. Микаса не дала. Микаса тихо сказала: — Я остановила. — Правильно, — сказал Леви. Эрвин посмотрел на Ханджи. — Мама не героиня? Ханджи вошла в комнату и села на край стула, чтобы быть ближе к нему. — Твоя мама — человек, который сделал очень трудную вещь. — А герои? — Это слово взрослые любят говорить, когда не знают, что делать дальше. Эрвин подумал. — Плохое слово? — Не всегда. Но сейчас — рано. Он кивнул. — Тогда она мама. Леви закрыл глаз. — Да. Армин тихо добавил: — И Юкита. Эрвин посмотрел на него. — Мама Юкита. — Да, — сказал Армин. — Мама Юкита. Док кашлянул у двери. — Семь минут закончились. Эрвин сразу вцепился в край стула. — Я не уйду. Док посмотрел на Леви. — Наследственное. Леви даже не повернул головы. — Он останется. — Конечно, — сказал Док. — Кто бы сомневался. Тогда условия: ребёнок сидит, пациент молчит, командор не плачет в коридоре, Армин ест хоть что-нибудь, а Микаса перестаёт пугать санитаров одним видом. — Я не пугаю, — сказала Микаса. Из коридора кто-то поспешно ушёл. Док посмотрел на неё. — Разумеется. Ханджи подняла руку. — А я почему отдельно? — Потому что вы хуже всех. — Справедливо. К вечеру официальный приказ висел на доске во дворе. Обычный лист, криво прибитый гвоздём рядом с расписанием выдачи воды и списком перевязочных. Люди подходили, читали, спорили, перечитывали. Один мужчина сказал слово «жертва», увидел рядом Микасу и быстро поправился на «Юкита». Конни, проходя мимо, показал ему в сторону уборных. Мужчина сразу сделал вид, что просто шёл дальше. Ханджи пришла к Леви после обхода. В одной руке у неё был экземпляр приказа, в другой — маленький свёрток. Она вошла без стука, положила лист на тумбу и развернула ткань. Внутри был маленький плащ. Детский. Тёмный. Без эмблемы. Просто плотная ткань, аккуратно прошитая по краю. Эрвин проснулся на стуле и сразу сел ровнее. — Это мне? — Тебе, — сказала Ханджи. — Я теперь разведчик? — Нет. Он нахмурился. — А кто? Ханджи посмотрела на Леви. Леви ответил сам: — Человек. Эрвин подумал. — Просто? — Просто. — Мама будет рада? Леви посмотрел на фигурку Юкиты, которая всё ещё стояла лицом к двери. — Да. Ханджи поправила край плаща на плечах мальчика. — Без эмблемы, — сказала она Леви. — Не хочу, чтобы его сразу начали куда-то записывать. — Не начнут. — Попробуют. — Пожалеют. — Я помогу. — Знаю. Док заглянул в комнату с новой повязкой в руках. — Почему дверь открыта? Леви повернул к нему глаз. — Не закрывать. — Сквозняк. — Принеси одеяло. Док несколько секунд смотрел на него, потом на Эрвина в маленьком плаще, потом на фигурки у двери. — Вы все невыносимы. — Одеяло, — повторил Леви. Док ушёл, бормоча что-то про семейное упрямство и медицинскую беспомощность. Эрвин поправил фигурку Юкиты так, чтобы она точно смотрела в открытую дверь. — Так лучше. Леви посмотрел туда же. В коридоре ходили люди. Микаса прошла мимо и на секунду остановилась, увидев открытую дверь. Армин нёс стопку листов. Жан спорил с кем-то о дежурствах. Конни тащил ведро. Габи шла рядом и держала второе. Эрвин зевнул. — Пап? — Что? — Когда мама войдёт, ты сначала ругаться будешь или обнимать? — Ругаться. — А потом? — Потом обнимать. — Хорошо. Он закрыл глаза. Леви не спал. Смотрел на открытую дверь, на полоску света из коридора, на фигурку Юкиты у письма. Рука лежала рядом с рукой сына. Пальцы почти не слушались, но он всё равно держал их близко. Дверь оставалась открытой.