На рубеже жизни и смерти

      С неба падал крупный снег. Один за другим он ложился Жорке на ушанку, полушубок и, что больше всего раздражало, на объективы стереотрубы. Приходилось постоянно протирать их, теряя при этом то место, которое до этого пытался так тщательно рассмотреть. Хотя, прямо скажем, в таком снегу всё равно мало что рассмотришь. Но он всё же старался всматриваться в эту непроглядную метель, которой наградила Подмосковье зима в свои первые деньки. Попутно он обдумывал завтрашнюю атаку, ругал и материл фашистов, которые также, как он, засев на часовенке, пытались разглядеть либо его позиции, либо башни Кремля, которые оттуда, как представлялось Жорке, было в ясную погоду прекрасно видно. Посёлок был довольно крупным: множество заснеженных изб, несколько торчащих из-под земли печей, как свидетельство сожжённых изб, и небольшая часовенка, которая скорее всего была у немцев штабом. Посёлок был окружён небольшим лесочком, который прерывался несколькими шоссейными и грунтовыми дорогами, а главное — железной дорогой, ведущей из Москвы через Солнечногорск на Клин. Станция была тут же и представлялась Жорке весьма симпатичной, построенной поди ещё при царе. Но эта «симпатичность» весьма обманчива: немцы явно превратили её в опорный пункт и вскоре его батальону там придётся несладко.       Снег стал понемногу утихать, солнце вышло из-под зимних снеговых туч, и Жорке стало ясно видно во что немцы превратили бедный посёлок. Хоть они и постарались с маскировкой, но Жорка вполне мог быть уверен в том, что в самом крайнем доме явно был ДОТ, как и в двух по центру, и одном на левом фланге соседнего батальона. Огромные бугры снега говорили ему о возможной танковой засаде. Но больше всего его пугала станция и часовенка, которые так и кричали о том, что в них немцы укрепились зубами.       Этот посёлок уже давно сидел в печёнках не только у него, но и у полка, дивизии и даже армии. Командарм делился своим недовольством с комдивом, комдив с комполка, а комполка Жихарев, каждый раз когда приезжал или звонил по телефону, проклинал этот посёлок и немцев, которые там укрепились. Жорка прекрасно помнил, как в конце осени, всего неделю назад, его батальон и соседи яростно обороняли этот посёлок, как немцы его всё-таки заняли, как они ходили несколько раз в контратаки и как первые дни он переходил по нескольку раз из рук в руки. Сколько же он потерял славных бойцов в окрестностях этого посёлка… Теперь же прошла почти неделя, весь фронт перешёл в контрнаступление, и теперь дело за ними.       Жорка внутренне горел этим контрнаступлением. Читая в сводках об успехах на других участках, он тоже хотел присоединиться к их успеху. Тоже хотелось увидеть отступающих, бегущих фрицев и довольствоваться тем, что именно его батальон заставил немцев бежать. Но судя потому, как быстро пришёл успех у других, и как сильно немцы укрепились в этом треклятом Крюково, для того, чтобы немцы побежали, придётся сильно попотеть и оставить здесь ещё множество бойцов.       Утешало лишь то, что их атаку скорее всего поддержат танки, кавалерия, а также артиллерия, которую к этому дню сильно усилили.       Стало уже совсем ясно, и артиллерия начала свою пристрелку. На вечер Жорка задумал провести силами третьей роты разведку боем, но это нужно ещё согласовать с комполка. Разведка боем могла бы вскрыть немецкие ДОТы, засады и опорные пункты, чтобы потом, во время артподготовки артиллерия их быстро подавила. Но это лишь в каком-то идеальном варианте. Реалистичный вариант был куда плачевнее: большие потери третьей роты и вскрытие если не одного, то лишь двух опорных пунктов. Поэтому Жорка и хотел посоветоваться с комполка.       Жихарев приехал после обеда. Занятый изучением карт в прекрасном блиндаже в три наката, разделённом на три «помещения», Жорка даже не вышел встретить его, отправив Фугу. Евгений Миронович был тут же, он, на удивление, тоже был за идею с разведкой боем. К приезду комполка они втроём с Фугой уже подготовили всё к этому предприятию, чтобы, если комполка согласится, быть уже готовыми.       Жихарев, потоптав у порога, чтобы не нести снег в блиндаж, неторопливо зашёл и сел за стол, где была разложена карта. За ним вернулся и Фуга, который отчего-то был в очень хорошем настрое. Наверное, как вечный оптимист, он был уверен, что завтра удастся взять Крюково одним ударом.       Жихарев в который раз повторял план завтрашнего наступления: батальону Хорышева возлагалась чуть ли не главная цель — станция.       — Надо уже взять это Крюково и пойти дальше, день-два промедления, и мы будем жутко отставать от соседей, что просто недопустимо, — сказал в конце полковник. — Если не возьмём его завтрашней атакой, то подготовьте штурмовую группу, чтобы кошмарить фрицев ночью. Завтра нас поддержит только кавалерия, комдив держит танковую бригаду пока в резерве. Атака завтра в 10 утра, после 13-минутной артподготовки. Жду вопросов и предложений, Хорышев.       — Товарищ полковник, мы предлагаем провести сегодня вечером разведку боем силами третьей роты. Хотя бы обнаружим несколько ДОТов. Чтобы артиллерия стреляла прицельнее, — слегка дрожжащим голосом озвучил свою идею Хорышев.       — И угробить роту?       — А сколько мы угробим завтра, не выяснив точно, где у немцев укрепрайоны?       — Да много ли вы выясните одной ротой? Сосед ваш, Колушкин, тоже предлагал, и что? Приберегите роту на завтра. Тем более, что этой разведкой вы обнаружите наши планы. А удар должен быть внезапным. Только это нам и поможет. Всё. Раз по завтрашнему наступлению вопросов нет, то до свидания. Жду завтра сообщения о захвате станции и близлежащих домов.       Встав из-за стола, уже собираясь уходить, Жихарев, как будто что-то вспомнив, повернулся к Хорышеву, подозвал его и, положив руки ему на плечи, сказал:       — Давай, Хорышев, не подкачай. Возьмёшь станцию, будет тебе орден и звание повыше. Помнится, тебе ещё сам Рокоссовский награду обещал. Так что давай. Ни пуха, ни пера.       — К чёрту, товарищ полковник.       Жихарев ещё напоследок его обнял и только после этого вышел из блиндажа, и, сев в свою эмочку, уехал.       Доводы полковника показались Жорке вполне логичными. Он решил обойти роты, чтобы удостовериться, что все они готовы к завтрашнему наступлению. Совсем недавно Жорку пополнили людьми, и в батальоне появилось много новых лиц, к которым Жорка ещё не привык. Прислали и нового командира в первую роту. Это был зрелый мужчина лет тридцати с лишним, лейтенант, родом из Казахстана. Первое впечатление Жорки о нём было весьма положительным: Ахметов показался Жорке довольно опытным и рассудительным командиром, на которого можно положиться. И сейчас, когда он пришёл в первую роту, Ахметов подробно рассказал о ситуации в роте, он говорил довольно много, но всё было по делу. Знакомый Жорке политрук роты Рогинский отчитался о моральном состоянии роты. Судя по рассказу Ахметова и Рогинского, первая рота была в полном порядке, что очень обрадовало Жорку. Ахметов, как некоторые другие ротные, не стал сильно жаловаться. Жаловаться видимо было не на что. Пулемёты целы, миномёты тоже, боеприпасов хватает, бойцы здоровы и накормлены. Ну просто идеальная картина! Жорка вспоминал, как Ахметов чуть ли не сразу после вступления в должность провёл целую «инвентаризацию» и принёс Хорышеву целый список того, чего по уставу не хватает его роте. Сколько Жорка тогда не ворчал, но выполнить требования Ахметова ему пришлось, здорово достав хозчасть полка. Такой основательный подход Жорке всегда нравился, и поэтому, несмотря на требовательность Ахметова, комроты один ему очень понравился. С Фуги было трудновато добиться того, чего ему не хватает.       Он перебросился несколькими словами с Розановым и Петькой. Стоит сказать, что с ними он давно нормально не общался, и такая переброска словами была как бальзам на душу. Жорка вспомнил, как Петька возился с ним в лесах под Вязьмой, и у него появилась идея как оплатить ему должок и приложить к делу его исполнительность. В штабе как раз не хватает адъютанта в помощники Евгению Мироновичу, который порой просто зарывается в бумажной работе.       — Петька, хочешь в штаб? — спросил он, когда уже собирался уходить во вторую роту.       — Как прикажете, товарищ лейтенант, — легко и непринуждённо ответил Петька.       — Приказать-то мне недолго, я твоего мнения спрашиваю. Всё же не чужие мы с тобой люди. Хочешь в штаб или тут, в роте останешься?       — Могу и в штабе, если вам нужно.       — Прекрасно. Я обход где-то через час закончу, к этому времени подходи в штаб.       — Так точно!       Жорка продолжил свой обход. На очереди была вторая рота Михальченко. В последнее время, после смерти Фролова, Хорышев, как и обещал Евгению Мироновичу, стал терпимее и спокойнее, и их отношения с Михальченко улучшились. Михальченко, избавившись от практически ежедневных эмоциональных выговоров от комбата, по-видимому, поверил в себя и стал гораздо увереннее и как будто бы даже вырос. Жорка даже стал испытывать чувство вины за то, что своими нервами не давал мальчишке расти. В роте Михальченко тоже все были готовы, как и в третьей роте Мелецкого, сменившего тяжелораненого в боях за Крюково неделю назад Золушкина.       Золушкина Жорке было тогда отчего-то очень жалко. Обходя его роту и слушая отчёт Мелецкого, Жорка вспоминал ужасающие крики боли Золушкина, когда ему автоматной очередью прошибло живот и грудь. Он был совсем мальцом, ему было, если Гоша правильно помнил, всего девятнадцать, и пока санинструкторша батальона, которая Жорке отчего-то казалась знакомой, его тащила, он постоянно звал маму. Жорка тогда отчего-то сам провожал Золушкина в полковой медпункт, слегка прослезившись. Он напоминал ему Сашку, да и просто был мальчишкой, которого было жалко. Золушкин тогда, несмотря на боль, клялся ему, что обязательно вернётся в его батальон, в свою роту, просил его и своего помощника и ныне комроты Мелецкого беречь роту, и отчего-то очень долго прощался с санинструкторшей.       Жорка не понимал, как там Мелецкий сработался с Золушкиным, потому что Мелецкий Жорке сильно не нравился. Он был несильно старше самого Золушкина, и был человеком очень грубым и в выражениях не стеснялся, в отличие от нежного и романтичного Золушкина. Хорышев, конечно, и сам иногда не прочь ругаться, но до Мелецкого ему было далеко. Таких матов, которые у Мелецкого были буквально через слово, Жорка нигде больше не слышал. Вот и сейчас, рассказывая о состоянии роты, Мелецкий матерился через слово и был крайне пессимистичен, хотя оснований как будто бы не было. Рота была очевидно готова, и Жорка не понимал, зачем так драматизировать обстановку. Он не стал долго задерживаться в третьей роте и отправился в пулемётную роту.       В пулемётной роте было царство бойкого и шебутного мужика Вити Шибулина. Он, как всегда, был расслаблен и весел. Он кратко и с юморком рассказал буквально о каждом своём пулемёте, которые были разбросаны по стрелковым ротам. Чуть-чуть пошуткуя с Шибулиным, Жорка отправился к миномётчикам. Младший лейтенант Гуськов, весьма интеллигентный молодой человек, поведал ему о своём подразделении, добавив в свой рассказ, как обычно, множество терминов, значения некоторых Жорка не совсем себе представлял. Гуськов, как человек науки, был безусловно вовлечён в своё «миномётное дело» и подходил к этому делу похоже больше с научной точки зрения, нежели с военной, как похоже и к военному делу. Можно было бы подумать, что он только теоретик, а не практик. Но на практике Гуськов показывал себя как очень смелый командир, всегда выполняя свою боевую задачу.       Наконец-то закончив с обходом, Жорка вернулся к штабу, где его терпеливо дожидался Петька. Евгений Миронович был рад помощнику, тем более, что Петька удивительно быстро включился в работу, и она ему вроде как даже понравилась.       Всё, что можно было сделать к наступлению, было сделано. Штаб батальона сел ужинать, как вдруг в батальон наведался гость. Это был Артур, которого Жорка недавно встретил, прогуливаясь по траншеям, и его незнакомый спутник.       — Пехота, принимай в гости! — весело сказал Артур, оказавшись на пороге.       — Ты вовремя, Артур, мы как раз ужинаем, — ответил Жорка и понял, что нужно представить гостя остальным. — Это Артур Соколов, командир танковой роты, брат моей подруги Динки. И его спутник.       — Меня зовут Лёха Чугуев, — представился спутник Артура.       Штабные по очереди стали говорить классическое «Приятно познакомиться». Артур и Чугуев сели за стол, притащив с собой хлеб и пару консерв.       — Ну вы, конечно, топите, пехота, — весело сказал Чугуев, кусая хлеб, — Хоть голым сиди.       — Это всё Петрович натопил, — с некой гордостью сказал Хорышев.       — Так лучше заболеть что ли, товарищ лейтенант, — подал голос Петрович, занятый сервировкой. — Вон на улице холодина какая. Захвораете, а батальоном кто командовать будет?       — Да мы и не против, Петрович, топи сколько влезет. Я смотрю, тебе это в радость, — заметил Фуга.       — Конечно, топлю и о мирных деньках своих вспоминаю. Тем более, завтра вперёд пойдём, чего дрова беречь.       — Эх, завидую я вам, нас в резерве держат… — тоскливо сказал Артур.       — Повоюете ещё, — попытался его успокоить Евгений Миронович. — Войны ещё на всех хватит.       — Хватит. Но наступать хочется. В обороне засиделись уже.       — И наступления. Сдаётся мне, без вас у нас может не выйти, — Евгений Миронович был пессимистичен.       — А вдруг и выйдет, — поспорил оптимист Фуга. — Артур, вы с сестрой как две капли воды похожи. Были бы вы одного пола, не отличил бы.       — Да, нам много кто об этом говорит.       — Соболезную вашей утрате. Сашка геройски погиб, если бы не он, уж не знаю, сидели бы мы тут все или нет, — внезапно вспомнил Фуга.       — Спасибо, — сухо ответил Артур и на минуту замолчал. Затем, желая сменить тему, спросил. — Тебя же Никита Фуга зовут, я правильно узнал? Мне сестра просто рассказывала про тебя и Николая Розанова, кажется.       — Да, это я. И сестра ваша прекрасный человек. Сдаётся мне у вас вся семья прекрасная.       — Спорить не стану, — Артур слегка усмехнулся. — Динка бойкая девчушка, летает где-то. Может даже над нами.       — У вас, как я слышал, комбата недавно убило? — спросил Фуга, который заделался главным сплетником.       — Да, жалко его. Прямо перед наступлением, не вовремя. Да и не в бою.       — Да, его мессер по дороге в штаб бригады подстрелил. Совсем уже распоясалась авиация, — добавил Чугуев.       — Ну ничего, скоро наша авиация наведёт порядок, — уверенно сказал Хорышев.       Ужин вскоре закончился, и Артур поспешил обратно к себе. Обнявшись с Хорышевым на прощание, он ехидно сказал:       — Ничего хорошего не желаю, смиренно ждём, когда вы у нас помощи попросите.       — Сами справимся, вот увидите.       — Ну, ну. Бывайте!       Артур с Чугуевым вышли, и штаб стал готовиться ко сну. Жорка спал на лежанке, в углу, рядом со столом, где недавно ужинали, а ещё раньше раскладывали карту. Евгений Миронович с Петькой ютились в соседнем помещении справа от основного, а Михаил Федотович с Фугой в помещении слева. Петрович обычно засыпал или снаружи блиндажа, или на скамейке рядом со столом, призванный вовремя разбудить Жорку. Вот и сегодня, Жорка приказал Петровичу разбудить его в семь утра, за три часа до наступления.       Под редкие разрывы с той и с другой стороны засыпалось хорошо. Без них было бы хуже: он, как бы это не хотелось признавать, отвык спать в полной тишине. Кромешная тишина его пугала, настораживала. Он помнил тишину, которая стояла перед разгромом под Вязьмой, и он явно не хотел повторить это снова.       Он всё думал перед сном: увидел ли Артур его фоторамки на столе? И вообще, догадывается ли он о его особом отношении к Динке? Его потянуло на какую-то меланхолию. О завтрашнем бое думать не хотелось, он уже много что напридумывал о нём, рассматривая посёлок в стереотрубу. Повторять это не хотелось, поэтому он погрузился в воспоминания. За год до войны, когда Светке только исполнилось 18, у неё появился какой-то настойчивый ухажёр, кажется, из её класса, а звали его Вовкой. Он жутко раздражал Хорышева. Каждый раз, когда Вовка приходил к ним домой, чтобы позвать Светку гулять или в кино, открывать дверь почему-то всегда приходилось Жорке, и перед тем, как радостная Светка убегала с ним, он читал Вовке нотации, как нужно защищать девушку. Он не доверял Вовке, считал, что тот доставит ей кучу неприятностей, а он, как старший брат, должен защитить Светку от этой напасти. Сколько Жорка не пытался поговорить со Светкой, но каждый раз он получал один и тот же ответ: «Вова очень хороший». И что в итоге? Когда какие-то хулиганы напали на Светку и Вову, идущих домой после очередного киносеанса, Вовка струсил и убежал, оставив Светку одну. Благо это было недалеко от их дома, и крики Светки услышал Жорка. Ох, уж и навалял тогда он этим хулиганам! Этих двух в своём районе Жорка больше не видел. Светке пришлось весь день потом провести на кухне, стряпая торт для Жорки в качестве благодарности и извинений за то, что не послушала его раньше. Вовка пришёл к ним домой только дня через три и пытался вымолить прощение, но Жорка быстро его спровадил, взяв его за шкирку и буквально вытащив его из дома подальше от Светки. Он, конечно, очень хотел тогда Вовке морду начистить, но сердобольная Светка запретила. Светке ещё очень повезло, что отец об этом ничего не знал. И вот он думал в связи с этим, как отнесётся Артур к его неравнодушию к его младшей сестре. Жорка уже успел заметить, что Артур парень горячий, и где-то внутри даже страшновато становилось. Но с другой стороны, у Динки уже был муж, поэтому Артур должен быть к этому спокойнее, но кто ж его знает? Не хотелось Жорке терять нового друга из-за этого всего… Да и вообще о чём он думает? Зачем? Он что его боится что ли? Тем более Динка взаимностью не отвечает, да и может быть никогда не ответит. Да и почему сейчас? Когда завтра наступление, которого он так ждал, и так боится, что что-то не заладится. Бред какой-то.       Наверное, думая о всякой чепухе, он отвлекал себя от главного: боязни завтрашнего наступления. Одно дело сидеть в окопе в обороне, а другое — подняться во весь рост и поднять батальон в атаку. А бояться ему нельзя. Нельзя ни в коем случае, но и умирать не хочется. Кому хочется умирать? Не самоубийца же он, всё-таки. Он уже осознал, что на войне нужно балансировать между готовностью умереть за Родину, за победу и нежеланием умирать. Слишком сильно хотеть умереть, пусть и за дело, не очень хорошее желание — смерть быстро найдёт тебя и вряд ли она будет оправданной, да и выглядит это будет больше как самоубийство, а не как геройство. Ему, как командиру, вообще нежелательно умирать. Смерть командира в разгар боя — это огромный удар по моральному состоянию бойцов. Это почти всегда приводит к полному хаосу, а значит, к поражению. А слишком не хотеть умирать грозит трусостью и дезертирством, а порой и предательством. Нужно найти золотую середину, которая не помешает в любом деле.       Он всё-таки успел поспать до того, как его разбудил Петрович. Потянувшись, он неохотно встал с кровати. Спал он, по-видимому, крепко: пока он спал, Петрович успел соорудить завтрак. Где-то найдя яйца, он на печи сжарил яичницу.       — Где ты яйца-то нашёл, Петрович? — сонно поинтересовался Фуга.       — Места знать надо, — таинственно ответил ординарец.       — Какие места, Петрович? Мы в лесу стоим. Или ты Крюково без нас взял и оттуда курицу притащил? — решил пошутить Фуга.       — Тогда нам следует распустить батальон, Никита, — заметил Евгений Миронович. — Пусть вон один Петрович воюет.       — Не, Евгений Миронович, не надо. Тогда Петрович все лавры получит.       — А ты только за лавры воюешь, Никит? — присоединился к разговору Жорка.       — Ну, не только, конечно. Просто, посудите сами: Петрович будет за всех нас воевать, победит Германию, до Берлина дойдёт, и Отечество спасено. Цель выполнена, но лавры у него.       — А мы все где будем в это время-то? — спросил Михаил Федотович. — Рассуждаете сейчас, товарищ Фуга, явно не как следует настоящему комсомольцу.       — А мы будем самоотверженно есть еду, которую Петрович нам трофеями достанет, — и уже переходя на более серьёзный тон, Фуга решил ответить на обвинения комиссара. — Да вы что, Михаил Федотович, я же шучу! Да и Петрович, всё-таки один не справится. Надо подсобить нашему товарищу, как от нас того требует партия.       — Ну я с тобой поговорю ещё, товарищ Фуга. И с вами, Евгений Миронович, — строго, но как будто в шутку сказал комиссар.       — А я-то что, Михаил Федотович? — удивился начштаба.       Жорке тем временем надоел весь этот фарс.       — Так! Раскудахтались тут, понимаешь! — слегка прикрикнул он. — У нас сегодня важное наступление, а мы тут сидим шутки порем.       — Извините, командир, — ответил Фуга и стал спокойно есть свою порцию яичницы.       После завтрака штаб потихоньку стал наполняться ротными — началось собрание. Жорка в который раз рассказал им о сегодняшней задаче, в который раз рассказал о её важности, о необходимости успеха. Долго их задерживать было нельзя — артподготовка должна была начаться в считанные минуты. Ротные разбрелись по ротам, а Жорка решил пойти на НП и посмотреть за разрывами артиллерии в тылу у немцев.       Артиллерия работала на славу: снаряды ложились точно туда, где разведка наметила возможные места сосредоточения немецких войск: всяческих ДОТов и пулемётных точек. Одно удовольствие смотреть за такой работой артиллеристов. Хотелось бы, конечно, через тринадцать минут увидеть такую же прекрасную работу его пехоты.       Наступало 10 утра. Солнце лениво светило, пробиваясь из снежных туч, которые в свою очередь разразились небольшим снегом, благо совсем не мешавший видимости. Было морозно, при дыхании шёл небольшой пар. Долго стоять на одном месте было невозможно, ожидая начало наступления и рассматривая, по традиции, Динкину фотокарточку в венке, он слегка подпрыгивал, чтобы не околеть и вовремя поднять батальон в атаку.       Затаив дыхание, Жорка ожидал, пока секундная стрелка достигнет двенадцати, и наступит ровно 10:00. Сердце, как и всегда в такие моменты, билось как бешеное, мешая ему считать секунды. И вот… Осталось всего три секунды спокойствия, ещё три секунды, когда его жизнь в его руках.       Полностью отдавая свою жизнь фортуне, он раскрыл кобуру, достал свой ТТ, поднял руку с ним вверх, сам высунувшись наполную из траншеи и крикнул во всю глотку:       — Вперёд, ребята!!! За Родину!!! За Сталина!!! Ураааа!       Послышалось ответное протяжное «Урааааа!» всего батальона, который повылазил из окопов вслед за ним. Впереди виднелась их цель — станция Крюково. Жорка видел только её. Иногда он, конечно, смотрел на своих бойцов, которые уже обогнали его, но впереди он отчётливо видел только одну цель — станцию. Где-то рядом наступала кавалерия, другие батальоны, другие дивизии, но было ли важно это для него сейчас?       В атаку его несли не ноги, а непреодолимый азарт, какое-то вещество, которое заставляло его бежать, сердце стучать быстрее, и вряд ли он мог сейчас остановиться.       Немцы встречали неприветливо. Они открыли шквальный огонь по наступающим из своих орудий и пулемётов, и ряды атакующих начали постепенно редеть. Артиллерии, по-видимому, всё же не удалось подавить все их огневые точки. Не в силах сделать что-либо, батальон Жорки залёг. Жорка видел, как залегли и соседи. Ну хотя бы он не один такой, неудачливый.       Жорка лежал на снегу и рассматривал немецкие позиции, считывая их огневые точки. Было жутко холодно, но в пылу желания продолжить атаку Жорка его не замечал. Однако умом он понимал, что ни он, ни бойцы долго так пролежать не могут. Он слышал разрывы немецких снарядов рядом с собой, видел разрывы наших снарядов на немецких позициях, но подавить их похоже не получалось. Немцы, сволочи, сопротивлялись отчаянно.       Надо было, надо подымать людей в атаку. А куда деваться? Отступать без приказа нельзя. Есть приказ один: взять станцию и весь посёлок. Он видел, как у соседа при попытке поднять залёгший батальон убило комбата, кажется, Колушкина. Он услышал за собой какое-то движение. Кто это? Фуга? А, нет. Оказалось, это связист. Тянет к нему провод для связи. Видимо, с комполка.       — Вас комполка, товарищ лейтенант, — пытаясь перекричать стрельбу, подтвердил его догадки связист.       — Давай! — сказал он связисту и, буквально, выхватив у связиста трубку, он крикнул туда. — Третий, третий, я второй! У меня мало спичек!       — В атаку, в атаку, второй! Чего залегли? — сумел расслышать Жорка в трубке голос Жихарева.       Со злостью бросив трубку, он ещё раз осмотрел обстановку. В глубине души он надеялся на приказ об отмене атаки, а получил приказ гнать бойцов на пулемёты. Через минут пять он снова попытается поднять батальон и вполне возможно может повторить судьбу Колушкина, и что тогда? Конец? В Бога он не верит, значит не в рай или ад, а куда тогда?..       «Авось получится!» — решил он, поднялся, но не успел он и крикнуть: «Вперёд!», как его прошибла ужасная боль в правой руке. Он тут же упал наземь, скрутился от боли, схватился здоровой левой за раненую правую и стал понемногу скулить. Боль была адская, он не мог пошевелить рукой, пистолет он куда-то выронил. От потери крови и боли сознание стало мутным. Он едва разглядел подползшего к нему Фугу, расслышал, что кричал он в трубку, и, если честно, не особо помнил, как чья-то нежная рука стала его перевязывать, как его кто-то подхватил и потащил его, теряющего сознание, назад, на позиции. На середине пути он опомнился, ему стало совестно, что он ранен всего лишь в руку, а его кто-то тащит, и он даже не помогает. Он вырвался из-под хвата его спасителя, и попытался ползти сам. Без правой руки это делать было сложновато, но у него выходило. Так он и дополз до своих, где его встречал Евгений Миронович. Он различил несколько голосов:       — Что с ним? — это был Евгений Миронович.       — Ранен, в руку, — отвечал ему женский голос.       — Что с батальоном? — сумел выдавить из себя Хорышев.       Похоже, пуля сломала ему кость. Другого объяснения такой ужасной боли найти он не мог.       — Атаку отменили, батальон обратно ползёт. Фуга справится, езжай, лечись.       Понятно. В госпиталь отправить хотят. Но после этого ранения и поражения его решимость взять этот посёлок увеличилась стократно.       — Отставить! В штаб меня! — крикнул он, стараясь придать своему голосу максимальный приказной тон, на который он был сейчас способен.       — Жора, не время геройствовать! — по-отцовски сказал ему Евгений Миронович.       — Кто здесь комбат, я или вы? Пока я жив, я комбат. Так что извольте выполнить приказание. А вообще, я сам пойду. А вы оставайтесь здесь и контролируйте, чтобы все вернулись и раненых вынесли.       Он решительно встал из-под объятий начштаба и пошёл в штаб. В штабе оставался только связист. Как только Жорка, шатающейся походкой, вошёл в штаб, связист тут же объявил, что его искал полковник. Полковник спрашивал у него, что с ним приключилось, снова сообщил об отмене атаки, и о том, что скоро заедет. Жорка был не очень рад этому: тот тоже погонит его в госпиталь, и ослушаться его приказа уже не получится.       Он сидел за столом и буквально сверлил взглядом карту посёлка. По памяти он, левой рукой, пыхтя от натуги, отметил на ней несколько огневых точек фрицев, из которых немцы нещадно били по батальону. Он не знал, сколько он просидел за картой, но вскоре штаб стал наполняться людьми. Все штабные вернулись, и Евгений Миронович доложил о том, что выжившие благополучно вернулись в траншеи, раненых вынесли. Жорка молча кивнул и сообщил, что скоро к ним заявится комполка.       — Я попросил санинструктора зайти, проверить твою рану, — начштаба был очень заботлив.       — Только после Жихарева! — отрезал он. — Пусть другими ранеными занимается.       — Как скажешь. Но сегодня спать не ляжешь, пока она тебя при мне не осмотрит.       — Ладно, ладно, Евгений Миронович. Вот же прицепились.       — О тебе же забочусь, между прочим. Вот заражение начнётся, и что ты мне будешь говорить? «Как жаль, Евгений Миронович, что я вас не слушал»?       — Фуга, расскажи, что было, когда меня ранило, — проигнорировав начштаба, спросил Жорка.       — Батальон таки поднялся в атаку, бойцы хотели отомстить за тебя, несколько бойцов даже прорвались в посёлок, но, как мне представляется, их там всех перебили.       — Откуда такая уверенность?       — Стрельбы нет. Движения тоже.       — Ладно, допустим. Дальше?       — Ну а дальше… немцы в небольшую контратаку сбегали, её быстро подавили. А потом уже комполка отменил атаку, и я передал тебя санинструкторше. Как же тебя так угораздило?       — Не знаю. У меня уже было ранение в руку, и тогда я его вообще практически не замечал. А тут такая боль прошибла…       — Кость перебита, наверное, — предположил Евгений Миронович.       Тут в штаб зашёл Жихарев. Оглядев всех присутствующих, он молча сел за стол и, рассматривая мокрый от крови бинт на руке у Хорышева, спросил:       — Что с рукой?       — Ранило, когда батальон во вторую атаку поднимал.       — Я вижу, что ранило. Что конкретно? Тяжело, легко, долго на койке валяться собрался? Что врачи говорят?       — Пока посёлок не возьму, на койку валяться не поеду.       — Геройствовать значит решил. Ну смотри, если потом не выкарабкаешься, на том свете найду и пристрелю. Понял?       — Так точно, товарищ полковник.       — Вот так. Так, тут всё сказал… Вы подготовили штурмовые группы? Ночью надо тоже немцев потревожить, чтобы им жилось не здорово.       — Подготовили, — ответил за Жорку начштаба.       Жорка тем временем сжимал зубы от ноющей руки, стараясь не показывать всем свою боль, а особенно комполка. От боли он начал жутко нервничать и отчего-то злиться на комполка, боль хотелось куда-то выплеснуть, и он держался из-за всех сил, чтобы не сорваться.       — Хорошо. Завтра скорее всего атаку повторим, комдив вроде собрался танки вводить. Так что будет чуть проще.       Он встал и уже направился к двери, как вдруг, что-то вспомнив, обернулся и сказал:       — Если завтра эту треклятую станцию не возьмёшь, в бараний рог скручу, Хорышев. Вот где она у меня сидит, — он показал на шею.       — Я понял, товарищ полковник, — про себя проклиная нацистов и Жихарева, коротко ответил Хорышев.       Жихарев кивнул и всё-таки вышел из блиндажа. Жорка с тяжёлым вздохом опустился на стул и, пытаясь решиться на то, чтобы всё-таки признать, что ему больно и ему нужна помощь, просто сверлил взглядом Евгения Мироновича, который занимался какой-то бумажной волокитой.       — Где там ваша санинструкторша? — наконец-то решился Жорка.       — Да, да, сейчас. Терехов, сбегай за нашей медсестричкой.       Петька, всё это время сидящий где-то в углу, ожидая пока его займут чем-нибудь, сорвался с места и полубегом отправился в санитарный взвод.       Вернулся он минут через десять с санинструкторшей. Жорка наконец-то нормально её рассмотрел и понял, почему она казалась ему знакомой. Это была соседка Динки, Ася кажется.       — Кажется, Ася, — сказал он.       — Да, товарищ лейтенант. Странно, что вы раньше меня не узнали.       — А я не приглядывался.       Жорка вновь ощутил прикосновение нежной женской руки, и ему стало не по себе. Он замер и почти не дышал, пока Ася снимала бинт и разглядывала рану. Он решил отвлечься разговором:       — Как тебе служится, Ася?       — Да хорошо служится.       — А если честно?       — Если честно, то тяжело, товарищ лейтенант. В дни боёв столько натаскаешься раненых и их тяжеленных автоматов, что потом лечь невозможно, спина разрывается, — рассказывала Ася, снимая старый бинт. — Но что поделаешь, кто-то же должен эту работу выполнять, да и пользу я приношу немалую.       — У тебя, кажется, двое детей. Как же ты их оставила?       — Сложно было решиться. Я один раз мимо госпиталя проходила, и там столько раненых, столько… И муж мой, как мне потом рассказывали, долго лежал где-то раненый, а вынести его было некому. Кажись, если бы вынес его кто-то, то может он и жив был. Поэтому я и решила, что фронт без медсестричек страдает, и я больше не могу в тылу сидеть. Нужно помочь, чтобы никто больше не погиб раненый в одиночестве, валяясь где-нибудь на поле боя. А детишек я на Марию Николаевну оставила, она к ним сильно привязалась, и они к ней. Она им как бабушка уже.       Жорка был поражён силой этой маленькой хрупкой девушки. Несмотря на то, что она сама была раза в два меньше него, она добрую половину пути до траншей тащила его, здоровенного мужика, под пулями и снарядами. Она оставила своих детей, чтобы помогать людям, помогать стране, Родине. И Жорка даже не мог представить, как ей это далось.       — Ты очень смелая и сильная, Ася. Крюково возьмём, я тебе какую-нибудь награду выпрошу. И можешь ко мне не по уставу обращаться, на «ты», и если помощь какая нужна будет, всегда помогу.       — Спасибо, Гоша, — скромно сказала она, слегка расплывшись румянцем.       — Вот так лучше. А то «товарищ лейтенант», «товарищ лейтенант».       — Ты можешь пальцами пошевелить?       Жорка напрягся, пытаясь совершить казалось бы привычное действие. Всё-таки сумев шевельнуть пальцем, он вскричал от боли.       — У тебя сломана кость, нужно шину наложить, — сделала вывод Ася.       — Объясни Петровичу, как можно её сделать. Он из дерева хоть что тебе вытворит, — встрял в разговор Евгений Миронович, всё это время внимательно наблюдая за процессом.       Петрович тут же был тут как тут. Ася быстро ему объяснила, что ей нужно, и он, позвав Петьку, принялся за дело. Жорка поражался насколько рукастые и умелые деревенские люди, как же они отличаются от городских, как будто бы они из какого-то другого мира.       Ещё немного повертев руку, она сделала ещё один пугающий вывод:       — Пуля в руке застряла, операция нужна.       Сколько бы Жорка не был положительно настроен к Асе, любое упоминание поездки в госпиталь его жутко выводило из себя.       — Не поеду. Не поеду, пока Крюково не возьму.       — У тебя может начаться заражение, и тогда ты либо погибнешь, либо руку отрежут.       — До завтра доживу?       — До завтра и не больше.       — Ну вот завтрашней атакой возьмём этот чёртов посёлок, и поеду я в ваш госпиталь. Обещаю.       Вскоре Ася наложила на рану новый бинт и шину, и правая рука Жорки оказалась полностью обездвиженной. Левой рукой Жорка никогда ничего не делал и не умел, поэтому он не особо понимал, как дальше быть. Можно, конечно, приноровиться стрелять из пистолета левой, но как взводить курок одной рукой? Он с этой шиной превращался в какого-то инвалида, и его это раздражало. Раздражало даже больше, чем когда летом его ранили в бедро.       Сделав своё дело, Ася ушла. И тогда штаб занялся подготовкой ко второй атаке. Фуга умчался в роты, чтобы ещё раз проверить штурмовую группу, а Жорка с Евгением Мироновичем взялись за разбор сегодняшней атаки.       Жорка показал начштаба, где выявил немецкие огневые точки. Чем больше они это разбирали, чем больше Жорка осознавал, что этот крепкий орешек просто нахрапом не взять, тем больше он раздражался. В один момент Евгений Миронович пессимистично сказал, что взять Крюково сейчас — задача очень трудновыполнимая, если вдруг не придумать что-то уж совсем из ряда вон выходящее. Жорка тогда вспылил и от досады со всей силы стукнул левым кулаком по столу и крикнул:       — Я возьму эту чёртову станцию! — он выругался.       — Смотри, левую ещё вдобавок не сломай, — спокойно сказал Евгений Миронович. — Да возьмём как-нибудь поди.       Разбор продолжился. В разгар обсуждения Жорка обратил на одинокий дом на нейтральной полосе, возле которого и остановилось наступление.       — Может подкопаться к нему, а потом использовать как огневую точку? — предложил Жорка. — Я смотрю он там чуть ли не из бетона, сразу не загасят.       — А это хорошая идея, Жора! Можно сказать, блестящая! — восхитился Евгений Миронович. — Как думаешь, за ночь управимся?       — Должны. Штурмовая группа ещё и немцев отвлечёт от наших приготовлений.       — Пошли наметим место.       Жорка сразу же воспрял духом. Новая идея взбудоражила его, и она полностью заняла его мозг. Он будто даже забыл о своей руке: когда они с начштаба слонялись по траншеям, он не чувствовал боли, даже когда приходилось протискиваться через бойцов узких траншеях. Вскоре место для подкопа было найдено. Дом был довольно большим, и оттого закрывал немцам обзор. Жорка с начштаба подобрали самое закрытое место, выбрали самых крупных и сильных бойцов для работы над подкопом.       К ночи вся работа штаба батальона была выполнена. Командование штурмовой группой взял на себя Ахметов, комроты один, а подкопом занимался неугомонный Фуга. Жорка тоже хотел участвовать в организации подкопа, но его принудительно отправили на отдых до утра.       Жорке, конечно, жутко не понравилось, что его буквально отстранили от командования, но рука всё-таки давала о себе знать, и после того, как с подкопом всё определилось, к нему пришла слабость от постоянной боли в руке и, вероятно, потери крови. Он, еле-еле раздевшись с помощью Петровича, плюхнулся на кровать. Он даже не успел подумать, как всегда, о всякой чепухе, как сразу заснул.       Проснулся он от тормошений Петровича. Проснулся, потянулся, а за ним проснулся и весь штаб. Фуга как будто бы и не спал. Глаза его были красными, а под глазами сильнее прежнего показались синяки. Невыспавшийся вид — привычное дело на передовой. Но Фуга выглядел ещё хуже этого «привычного».       — Как с подкопом? Всю ночь копали, я смотрю, — спросил сидящего и засыпающего Фугу Хорышев.       — Да. К трём ночи стало понятно, что не успеваем, да и бойцы устали. Пришлось ещё народ будить, а самых уставших отправлять отдыхать.       — Так он готов или нет?       — Готов, готов. В следующий раз такие мероприятия лучше заранее продумывать, а то знали бы вы как бойцы материли всех и вся.       — Да, надо бы, — вздохнул Евгений Миронович. — Но зато сегодня, я надеюсь, благодаря этому подкопу много жизней сыкономим.       — Надеюсь, после торжественного взятия Крюково нам хоть передышку дадут? А то бойцы правда очень умаялись с этим подкопом. Да ещё и штурмовая группа всю ночь гремела.       — Как они там? — поинтересовался Хорышев.       — Цитирую Ахметова: «устроили немцам рождественскую ночь». Ну в общем, всю ночь немцев тормошили, спать не давали. Ахметов вымаливает, кстати, отдых сегодня для штурмовой группы. Просил передать тебе, комбат.       — Никакого отдыха до того, как мы это чёртово Крюково не возьмём. Потом пусть отдыхают. Вместе с подкопной командой.       — Ладно. Как прикажете, — сказал Фуга, помотал головой, чтобы взбодриться, посмотрел на часы и возмутился. — Когда там артподготовка? А то и заснуть так же можно.       — Через пять минут, — тоже посматривая на часы, ответил Хорышев. — У артиллеристов всё точно. Ротных всех оповестили о времени начала атаки?       — Да, комбат, — ответил всё тот же Фуга. — Вчера всех оббегал, сказал. Ахметов проснулся вроде, я его возле умывальника видел. Бедный там минут пятнадцать стоял, водой лицо обливал, видимо проснуться вообще не мог.       — Вот если после этого Крюково не возьмём, я уже не знаю, что ещё можно придумать.       — Гош, я приказал пулемётчикам с окончанием артподготовки сразу же выдвигаться в наш дом, — вступил в разговор начштаба.       — Я смотрю, вы и без меня хорошо справляетесь… — слегка обиделся Жорка.       — Да, как справляемся. Всего лишь хотим тебе помочь. Чтобы ты со своей рукой не перенапрягался.       — Ладно, принимается, — примирился Жорка. — Слушай, Евгений Миронович, а позвони-ка ты артиллеристам и предложи их корректировщику в дом наш перебраться. Оттуда то ближе и видно поди лучше, покуда огонь вести.       — Да-да, сейчас, — Евгений Миронович тут же поднял трубку.       — А я связистов уговорю туда связь протянуть. Петька, давай ко мне нашего лейтенанта Курышкина.       Петька тут же умчался. Курышкин, как всегда, неуклюж, головой стукнулся о дверной проём и неумело приложил руку к голове, отдавая честь.       — Курышкин, как артподготовка закончится, давай своих ребят со связью вместе с пулемётчиками в наш прекрасный домик по подкопу. Связь нужна туда, понял?       — Так точно! Разрешите выполнять?       — Выполняйте.       Курышкин, второй раз стукнувшись о дверной проём, сматернулся и вышел из блиндажа.       — Артиллеристы согласились. Корректировщики уже в пути в наш батальон.       Вскоре послышались первые разрывы: артиллеристы начали таки свою артподготовку. Штаб сразу поднялся со своих мест и отправился на свои в траншеи.       Жорка снова стоял у стереотрубы и думал, как же он всё-таки будет стрелять. Видимо придётся просить бойца взвести курок. А как же ещё? Тем более рука стала болеть ещё сильнее, и Жорка подумал, как бы не началось заражение, а то так ненароком можно и вправду без руки остаться.       — Ну давай, протяни ещё немного. Возьмём мы станцию эту, возьмём, — шёпотом он сказал себе и руке в отдельности.       Где-то позади слышалось гудение танков. Это воодушевляло его, придавало уверенности. Возьмёт он всё-таки эту станцию! А по другому уже и нельзя. После этих ночных мероприятий этот посёлок уже у всего батальона, у каждого бойца, в печёнках сидит. Если уж после этого не возьмут, то перед бойцами они, командиры, оплошают и вера в них бойцов угаснет. Если и не навсегда, то надолго. Нельзя им так перед людьми позориться! Надо взять, взять!       Треклятая рука болела, не давая сосредоточиться на фотокарточке и времени. Он чувствовал, что сознание его помутняется, и что он скоро упадёт в обморок, но он тормошил себя как мог. Дотерпеть бы до атаки, а там его подхватит азарт и, кажись, посреди атаки в обморок не грохнется.       Рядом с ним оказался Розанов. Он с понимающим и сочувствующим лицом смотрел на то, как Жорка уже в который раз протирает дырку на фотокарточке Динки.       — Командир, меня начштаба прислал, сказал рядом быть. Не против?       — Чтобы ты меня вынес, если что? — догадался Жорка о намерениях Евгения Мироновича.       — Ну да. Я всегда вас за милую душу хоть на Северный полюс на руках унесу.       — Вот на Северный полюс мне не нужно. Мне вот туда нужно, — показывая на станцию, сказал Жорка.       — Может, лучше на Северный полюс?       Жорка рассмеялся.       — Слушай, Коль, достань из кобуры мой пистолет, взведи курок и дай мне в левую руку. Я, как видишь, не могу.       — Есть! — звонко сказал Розанов и послушно достал из кобуры ТТ, взвёл курок и аккуратно отдал его Жорке.       — Вот так. А то я беспомощный как видишь, даже курок вздёрнуть не могу.       — Да бросьте вы! Съездите в госпиталь, руку вылечите и будет она у вас как новенькая!       — Надеюсь… Так всё, приготовься!       — Ага.       Хоть Жорка и проделывал это второй день подряд, привыкнуть к тому, что он самовольно выставляет свою грудь на обозрение врагу, поднимая батальон, было, пожалуй, невозможно. Он опять вытянулся во весь рост и крикнул что есть мочи:       — Вперёд!!! За Родину!!! За Сталина!!! Ураааа!!!       Батальон подхватил его крик, и атака началась. Он бежал что есть мочи, стараясь не обращать внимание на руку, которая с каждым движением болела всё больше. Танки шли рядом, но вскоре, закономерно, обогнали пехоту и стали развивать наступление уже без неё.       В целом, атака развивалась хорошо. Благодаря дому-огневой точке, артиллерия стреляла прицельнее, а пулемётчики в нём быстро погасили стрелковый огонь нацистов. Идея подкопа полностью себя оправдала, а, главное, оправдали себя все ночные старания батальона. Батальон, как и сам Хорышев, вскоре вбежал в заветную станцию. Жорка таки умудрился выстрелить одной левой рукой, сняв пулемётчика.       Он чувствовал, что даже несмотря на захвативший его боевой азарт, он теряет контроль над своим телом. Его захватывает раздирающая боль в руке, и сознание его всё больше становится мутным.       Последнее, что он видел, это как к нему подбежал Фуга и крикнул:       — Взяли, Жорка, взяли Крюково! Немцы драпают в лес!       — Взял, взял. Я взял его… — хрипло и тихо сказал он и упал на холодный декабрьский снег.       С неба падал крупный снег. Один за другим он ложился на бесчувственное тело лейтенанта, ему на ушанку, лицо, полушубок, наброшенный сверху на шину, на ватные штаны, валенки и, к счастью, таял.