На рубеже жизни и смерти

      Золушкин, если честно, уже надоел со своими занудными разговорами. За то время, пока они ехали из госпиталя в часть, он успел рассказать поди всю свою жизнь: то как он пошёл в школу, то, как ему нравилась какая-то девочка из параллельного класса, то, как поступал в университет на филологический, то, как он пошёл в армию в первый день, то как бродил по лесам Белоруссии в поисках своего призывного пункта. Жорка это всё слушал, невнимательно, но слушал, ибо делать в дороге всё равно было нечего.       Они ехали по снежному коридору, и за снегом не было видно даже деревьев: снежные стены были выше человеческого роста. Небо заволокло серыми облаками, привычного голубого небесного отлива было не разглядеть. Они ехали на повозке, нагруженной помимо них всяческими хозвещами: шинелями, гимнастёрками, ватниками, валенками. Всё это было старательно помещено в огромные белые хлопковые пакеты, на которых и устроились двое выздоровевших, едущих в свою часть.       Было жутко холодно. Мороз пробирал до дрожи, овчинный полушубок, свитер, связанный заботливой медсестрой в госпитале, и поднятый до упора ворот полушубка, покрытый мягкой, кудрявой овечьей шерстью не спасал от вездесущего холода. Попрыгать, чтобы согреться было, очевидно, нельзя, поэтому оставалось только терпеть холод и надеяться, что простуда обойдёт стороной.       Ретивый гнедой конь Арабчик, явно колхозного разведения, неторопливо шагал, изредка встряхивая головой. Иногда старый конюх Никифор его подгонял, иногда, замерзая, потихоньку дремля. Золушкину похоже холод был нипочём, и он преспокойно лежал на мешках, рассуждая о жизни. Жорка же всё сильнее сжимался, пытаясь хоть как-то согреться.       — А знаете, что вас сейчас согреет, товарищ старший лейтенант? — спросил Золушкин, увидя, что комбат замёрз.       — Хорошо натопленная печка?       — Не-а. Вы только представьте: лето, всё зеленым зелено, луг, всё усыпано полевыми цветами, вы бежите за прекрасной юной девой, на ней прекрасное летнее платьишко, она звонко смеётся, а вы смеётесь ей в ответ, а потом вы падаете на мягкую травку, глядите ей в лицо и мягко поглаживаете её волосы рус…       — Рыжего, — перебил Золушкина Жорка, погрузившись в нарисованную ротным картину.       — …ого цвета, — не успев сообразить, что его перебили, по инерции продолжил Золушкин. Но он тут же исправился, развернулся в сторону Хорышева и стал с детским любопытством разглядывать комбата. — А почему рыжего? У вас возлюбленная есть? С рыжими волосами?       — Любопытной Варваре… — начал поговорку Жорка.       — Ну чего ж так сразу, товарищ старший лейтенант… Интересно же!       — А у тебя почему русого?       Золушкин оторопел. Он ненадолго замолчал, что-то обдумывая, но любопытство видимо взяло верх.       — А давайте я вам расскажу, почему русого, а вы расскажите, почему рыжего.       — Всё-таки с оторванным носом тебе больше нравится? — пошутил Жорка, и, взглянув на умоляющее лицо мальца, решил согласиться на сделку. — Ну давай.       Золушкин расцвёл.       — Знаете нашу санинструкторшу Асю? Она мне жутко нравится. Вот закончится война и женюсь.       — А я-то думал, чего же ты так трогательно с ней прощался. А оно вот как оказалось.       — Теперь ваша очередь! — торопился Золушкин.       — Есть у меня рыжая возлюбленная. Лётчица. Достаточно?       — А вы уже женаты?       — Куда там…. — расстроенно ответил Жорка, очередной раз вспомнив невзаимность своей любви, и оттого разозлился. — Золушкин! Всё, меньше знаешь, крепче спишь!       — Ну ладно… — Золушкин понуро опустил голову.       Дальше ехали молча. Золушкин, видимо почувствовав, что своим любопытством разозлил комбата и помня, как ему доставалось во время службы, оробел и замолчал. А Жорка в очередной раз думал о Динке. Как она там? Не влюбилась ли в кого-нибудь другого? Помнится, в последнем письме она писала о своей усталости и много о каком-то желторотике, с которым они летают в одном звене. И почему-то именно сейчас этот желторотик стал его напрягать. А вдруг она пустит его в своё сердце? Ведь он всё-таки ближе к ней, чем он, и непонятно, когда они встретятся и встретятся ли вообще. И это пугало его, пугало до мурашек. Это страшнее смерти — увидеть ещё раз ту сцену в сарае, которую он увидел в детстве, только вместо матери там будет она…       Чтобы не думать об этом, он встряхнул головой.

***

      Батальон располагался в небольшой деревеньке под Волоколамском. Время быстрого наступления закончилось, и бои приняли затяжной характер. А что это означает для простых солдат? Конечно же, отдых. Можно написать письмо, подлатать одежду, валенки, поразмышлять о жизни. Особенно сегодня — 31 декабря, в последний день тяжёлого 1941 года. Каждый мог по-разному встречать новый год: кто-то радовался, что трудный год заканчивается, надеясь на то, что следующий год будет лучше, а кто-то, наоборот, с опаской относился ко второму году войны, боясь, как бы не стало ещё хуже. Об этом думал и Гоша. Воодушевлённый удачным наступлением, он думал: как можно думать о плохом, когда армия наконец-то наступает, когда она, выдержав натиск, не пустила врагов в Москву?..       Жорка несказанно радовался, когда по пути в батальон он рассматривал оставленную по обеим сторонам дороги немецкую технику: грузовики, бронетранспортёры, автомашины… До декабря неисправную технику при отступлении оставлять врагу приходилось им, а теперь это делали фрицы. «Пусть на своей шкуре почувствуют каково нам», — подумал Жорка, увидя кровь на тканевой крыше немецкого грузовика.       В батальоне было всё спокойно. Все опасения Жорки о том, что без него будет полный хаос не оправдались. Фуга и Евгений Миронович прекрасно справились, и Жорке стало даже как-то досадно, что его так легко заменили. Неужели он настолько не нужен и бесполезен, что его заменили на раз-два?       В штабе витала какая-то праздничная атмосфера. Даже маленькая ёлочка стояла, обмотанная разноцветными лентами и обёртками. Веяло уютом и даже какой-то домашней атмосферой. Штаб был выбран что надо: хорошая, большая печка, большой стол, несколько комнат, а на печке было постелено спальное место, которое Жорка тут же присмотрел себе. На удивление, в штабе никого не было, кроме связиста, к постоянному присутствию которого Жорка так привык, что даже не замечал его.       — А где народ? — спросил он у связиста. — Комбат приехал, а его даже не встречают…       — Так банька в деревне изыскалась, так они там и сидять. Буквально минут пятнадцать назад вышли.       — Опа! Гуляет комсостав! — обрадовался Хорышев. — Пошли, покажешь.       Связист послушно встал и повёл комбата к заветной баньке. Она стояла чуть поодаль от остальных домов и печек, как свидетельств сожжённых немцами домов. Хозяин бани строил её на совесть: даже городскому человеку видно, что слажена банька очень крепко. Из трубы валил густой дым, и Жорка уже мог различить голоса своих подчинённых. Он капался в воспоминаниях и всё не мог вспомнить, когда же он в последний раз был в бане. Это было определённо до войны, но даже в довоенных воспоминаниях он не мог найти в них баню. Казалось, что вообще всё, что было до заветного 22 июня было в другой жизни, и может быть даже не с ним. А с кем тогда? С тем младшим лейтенантом погранслужбы, у которого из занятий была только служба, да игры с Бураном? Да, точно с ним. Но точно не с ним, пехотным старшим лейтенантом и командиром батальона…       Он зашёл в предбанник. По скамейкам была разбросана одежда, и Жорка мог прикинуть кто же так весело париться за дверью. Вот аккуратненько сложенная форма Евгения Мироновича, а вот смятая Петьки и Фуги. В парилке его похоже услышали, зашевелились, и вскоре дверь отворил Фуга. Увидев понемногу раздевавшегося комбата, он расплылся в улыбке, ёжась от холода.       Перед Фугой стоял не тот лейтенант, который уезжал в госпиталь с поломанной рукой. На петлицах добавился один кубарь, на левой стороне груди красовались орден Красного знамени и медаль «За боевые заслуги». Пытливого ума человек, Фуга сразу понял, что и Рокоссовский, и Жихарев свои обещания выполнили.       — Славяне! — закричал он. Привычкой обращаться ко всем «славяне» он обзавёлся буквально недавно. — Комбат вернулся!       В парилке все сразу засуетились. Картина, которая воцарилась в предбаннике, конечно, получилась интересная. Трое совершенно голых, разгорячённых в бане людей столпились вокруг ещё не раздевшегося, стоящего в гимнастёрке и ватниках Жорки, и принялись по очереди его крепко обнимать.       — Хоть бы кого дежурным оставили, а то вдруг начальство приедет, а в штабе никого. Или немцы пойдут, — решил поворчать Жорка и с нескрываемым удовольствием приметил. — Всё-таки вакханалию развели тут без меня.       — Так мы и оставили, Гоша, — ответил Евгений Миронович. — Михаила Федотовича.       — Я его в штабе не нашёл. Там только связист.       — Ну он, наверное, к бойцам пошёл. Проповедовать, — пошутил Фуга, вызвав смешок у всех четверых.       — Хорошо, что он сейчас тебя не слышал, Никита, — слегка осёк друга Жорка.       — Да потом разберёмся, Гошка. Немцы всё равно сейчас плачут в своих траншеях, и Жихарев отдыхать приказал. Айда в баньку! Петрович так натопил, ух! Он, оказывается, ещё и веники делать умеет. Золотой ординарец! Похлещем тебя в честь возвращения, будь здоров. Евгений Миронович у нас умелец.       — Что ж, ладно! — махнул рукой Гоша и принялся раздеваться.       Евгений Миронович и вправду оказался умельцем похлестать веником. Жорка лежал плашмя на спине на пологе и наслаждался каждым ударом. Редкие выстрелы и разрывы его совсем не беспокоили, и он, наверное, впервые за всю войну, расслабился. Он не думал буквально ни о чём, просто получал удовольствие от момента. Он и забыл как это прекрасно: ни о чём не думать. Не думать о том, как выполнить приказ, как спланировать бой, где и как расположить роты в батальоне. Иногда мельком в его голову прилетала мысль о Динке, о том, как было бы хорошо, если бы она была где-то рядом, но она была скорее приятным дополнением, чем помехой его расслабленности. Где-то внутри он уже буквально боготворил строителя этой баньки, Жихарева, который дал отдых, врача, который вовремя выписал, ездового, который вовремя приехал, свой штаб, который решил провести отдых в этой баньке, Петровича, который великолепно затопил баню и сделал не менее великолепный веник, и, конечно, Евгения Мироновича, который так искусно хлещет его веником. Он был совершенно уверен, что этот момент он будет помнить до гробовой доски.       Конечно, это не могло продолжаться бесконечно. Они сидели на пологах и молча наслаждались моментом. И как же не хотелось уходить отсюда и возвращаться к тяжёлой, забирающей все силы, а возможно и жизнь, работе.       — А мы же ходили в баньку в Бресте, Гош. Помнишь? — нарушил тишину Фуга.       — А я и забыл. Всё, что было до войны, в каком-то тумане… — ответил ему Хорышев.       Да, война — это работа. Полная ежедневного подвига работа. Работа, которая отнимает всю личную жизнь, отрывает от дома и семьи. Работа, с которой можно не вернуться…

***

      Связист в штабе сказал, что Жорка в бане. Дина, конечно, этому очень удивилась, но послушно пошла на поиски баньки. Сопровождающего её Зайчика это, почему-то, очень развеселило. Всю дорогу от штаба до баньки он улыбался и иногда посмеивался.       — Пехота, я смотрю, на широкую ногу живёт! Не то что мы, летуны, — смеялся он. — А говорят ещё, что это мы в масле катаемся!       — Я думаю, это только сегодня у них так. А так, в пехоте очень страшно, — попыталась его урезонить Динка.       — А что, был опыт?       — Был.       У неё перед глазами пронёсся бой, когда они прорывались из окружения. Если ад и существует, то он был там. Нет, в пехоте она бы не смогла. Не выдержала. Думая об этом, она просто не могла себе представить, как это выдерживает Жорка, у которого такое — это практически каждодневная рутина. Откуда у него столько сил? Как он до сих пор жив и в здравом рассудке?       Вскоре они нашли ту самую баньку. Из трубы валил дым.       — Подождём их здесь, — предложила Динка.       — А я бы внутрь зашёл. Тоже, может, хочу в баньке попариться.       — Так чего не парился-то в Клине? Там была.       — Не ценил тогда. А теперь прям зависть берёт.       Зайчик стал всматриваться в окна. Окна были небольшие, сделанные больше для проветривания, чем для света, но Зайчик всё равно пытался что-то рассмотреть.       — Узнал твоего хвалённого Хорышева, — сказал он, видимо всё-таки что-то различив в окне. — Нет, ну ради такого точно стоило прожужжать все уши комполка и приехать… — двусмысленно намекнул он.       — Что ты там разглядел, прохвост?       — Да там даже стараться разглядывать не нужно…       — Вася, прекрати! Я уже пожалела, что вообще взяла тебя.       — Что, ревновать будет? — продолжал шутить Зайчик.       — Но уж явно не обрадуется.       — Ну скажи ему, что у меня невеста есть. И мы просто командир и подчинённый, ведущий и ведомый.       — Думаешь поверит?       — А если не поверит, возмутись, чего это он тебе не доверяет.       — Иногда я не понимаю, где ты шутишь, а где нет…       — А чего мне. Они веселятся, и я хочу веселиться.       Тут в баньке явно зашевелились. После долгой тишины послышались радостные возгласы и топот. Буквально через секунду четверо голых мужиков уже выбегали из бани и ныряли прямо в снег. Динка еле успела отвернуться, но внимательный взор лётчика-истребителя всё же успел кое-что разглядеть, отчего ей стало жутко неудобно. Она стеснительно переминалась с ноги на ногу, а лицо её, как ей казалось, покрылось красным румянцем.       Ныряние в снег продолжалось недолго. Заметив Динку, они быстренько вернулись в баню.       Они вышли минут через пятнадцать полным составом. Жорка, расплываясь в улыбке, подбежал к Динке, обнял её и виновато сказал:       — Прости нас, мы же не знали, что ты здесь будешь.       — Да ничего страшного, Гош. Я понимаю. Вы так много сражаетесь, работаете, что вам всё простительно.       — Какими судьбами? — Жорка не мог не нарадоваться её приезду.       — Полк перегруппировывают, я выпросилась на один денёчек к вам заглянуть. По пути, так сказать.       — А это… — Жорка заметил Зайчика и сразу помрачнел. — Твой… ухажёр?..       — Нет, конечно. Познакомься, это Василий Зайчик. Мой ведомый.       Зайчик был тут как тут. Он радостно подал руку для рукопожатия и сказал:       — Я её подчинённый, ведомый, и вообще у меня невеста есть.       — Георгий Хорышев. Гоша. Или Жорка, — представился Жорка, похоже, с облегчением, и сразу переключился на Динку. — Не хочешь в баню? У меня медсестрой твоя соседка Ася служит, можете вместе сходить. Я Петровича попрошу, он натопит.       — Ася здесь? Конечно, зови. Давно в баньке не была. Мы тут стояли слюнями исходили.       Жорка рассмеялся.       — К тому же, у меня сейчас дел много, внимание тебе не смогу уделить. Но как только ты выйдешь из баньки, я уже буду немного более разгруженнее.       — Давай, давай, зови Асю.       Жорка ушёл раздавать приказы, и Динка уже представила, как ей будет хорошо в баньке. Конечно, в снег они не побегут, но в баньке попарятся будь здоров. Да ещё и Ася здесь. Какая удача!       В баньке было довольно жарко. Ещё до прихода Аси Динка успела быстро скинуть с себя одежду и облюбовать парилку. До службы в армии бани она не любила. Не видела особого удовольствия в том, чтобы хлестать друг друга вениками в ужасной жаре. Но служба в армии приучила её к неприхотливости, и баня стала для неё высшим удовольствием.       Ася присоединилась минут через пять. Девчонки крепко обнялись, обрадовавшись такой неожиданной встрече. Когда они расставались тогда на вокзале, Динка думала, что встретит её только после войны, и то, если они обе останутся живы. Но война их свела. И видимо, с какой-то целью.       От Аси несло спиртом и кровью. Ужасный запах. Динка наблюдала, как её сосредоточенное и уставшее лицо в парилке понемногу превращалось в расслабленное.       — Трудно тебе? — спросила Динка очевидную вещь.       — И не говори. Я отдыхаю только когда кормлю раненых. Да рука двигается, слежу за ними, но хотя бы сижу. Всех надо перевязать, опросить, пожалеть, напоить, морфием уколоть, накормить, на каждого отчёт написать, а если бой, то… Ты не представляешь, какие они тяжеленные. Какое тяжёлое у них оружие. А как тяжело наблюдать за умирающими? Которым уже ничем не поможешь?.. Даже морфий ему не вколоть, потому что его в обрез… Порой ползёшь, тащишь кого-нибудь за собой, и где-то в глубине души хочется, чтобы снаряд рядом разорвался или пулей… чтобы избавиться от этого…       — Когда-нибудь это закончится, Ася. Только не сдавайся. У тебя двое детишек растут, тебе нельзя пулю в лоб.       — Да, нельзя. Меня это и держит на плаву. Да и важное дело делаю. У многих, кого я вытаскивала и жёны, и детишки, у одного даже внук был. Они им тоже нужны. Им тоже нельзя. Я их не брошу. Они, понимаешь, мне как родные…       — Да, понимаю. Мои желторотики мне тоже уже как дети почти. И как же больно, когда кто-то из них не возвращается с вылета. Когда ты видишь, как мессер заходит к ним в хвост, а ты помочь не в силах, когда видишь, как падает и горит их истребитель…       — Кто вообще придумал эти войны… Разве человеческая жизнь настолько дёшева?.. Разве человек — это не нужное, бесполезное существо?.. Что его можно бросить в огонь и наблюдать, как он варится…       — Человеческая жизнь ценна, просто люди не ценят жизнь других людей. Только свою. И ради своих идеалов, даже самых ужасных, ради себя любимого, готовы бросать кого угодно и куда угодно. Ведь от их смерти, у него ничего не изменится, а значит для него она не ценна.

***

      После хорошей баньки работается лучше. Голова Жорки прочистилась, и работать стало легче. Отдых в госпитале и в баньке, конечно, немного выбил его из колеи, но и работоспособность увеличил. Пока Динка с Асей парились в баньке, он успел и разобраться с бумагами, и сделать обход всех своих рот. Кому повезло, занимали дома, как огневые точки, а кому же нет — траншеи. Он прошёлся повсюду и очень удивился — все его радостно приветствовали, радовались его возвращению. Это согрело его сердце. Согрело сильнее, чем баня. Как же это чертовски приятно, когда подчинённые тебя ценят! Значит, он всё же делает в этой жизни что-то правильно…       Динка вернулась с мокрыми рыжими волосами, раскрасневшаяся, но довольная. Вместе с ней вернулась и Ася. Их сразу же усадили в самый тёплый уголок, Петрович накрыл небольшой, скромненький праздничный стол. Всё же какой, никакой, а Новый год.       — Давайте, товарищи, выпьем за то, чтобы всё самое плохое осталось в старом в 1941-м, а в новом было бы только хорошее! — сказал первый тост Жорка.       — 1942-й, не подведи! — вторила ему Динка.       Стаканы с самогонкой, добытой у оставшегося местного населения Петровичем, радостно схлестнулись, и началась оживлённая беседа. Динка с Зайчиком попеременно, а то и вместе и врозь, рассказывали про наряжённые воздушные бои, про забавные случаи на аэродроме. Зайчик рассказывал, как он с товарищами баловались с лётной школе, а Динка с нескрываемой ностальгией вспоминала свою. В эти моменты Жорка по её на секунду тускневшим глазам понимал, что вместе со школой, она вспоминала и мужа. Ему жутко не нравились эти моменты, потому как она грустила и явно испытывала ноющую боль. Как любящий мужчина, он, конечно, хотел избавить её от этой боли, от всех страданий. Но как? Как можно вырвать эту боль из её сердца? Он мог победить любого фашиста, но как победить боль в чужом сердце?       В те моменты, когда не говорили Зайчик с Динкой, говорил Фуга, и тогда его сложно было заткнуть. Он беспрестанно рассказывал всякую всячину, и Жорка даже не и подозревал, откуда он слышал столько различных историй. Вставлял своё слово и Жорка, рассказывая про забавные случаи с комполка. Ему иногда нравилось рассказывать, как он, нет-нет, но садился в лужу перед начальством.       Это был небольшой, но очень важный для всех праздник. Он сплотил их. Всех их. Ощущение единства — это прекрасное чувство. Особенно на войне. Когда знаешь, что рядом сражаются с той же силой, как ты, жить становиться легче.

***

      Динке уже надо было уезжать. Жорка галантно помог надеть ей её полушубок и решил её проводить до машины. Попрощавшись со всеми, Динка вышла из штаба, и втроём они направились ловить попутку в тыл. Жорка и Динка шли молча. Зайчик плёлся тоже, где-то сзади, но сейчас им обоим не было до него дела.       Они многое прошли вместе. Уходящий год свёл их через череду жестоких испытаний. И пройдя через всё это, разве можно будет когда-нибудь забыть друг о друге? Совершенно точно нельзя. Динка до гроба будет помнить того симпатичного молодого младшего лейтенанта с зелёными петлицами и зелёной окантовкой фуражки, подбородный ремешок которой был натянут на подбородок, которого она увидела очнувшись после того, как она, казалось бы, умерла, а Жорка ту тяжелораненную лётчицу, которая свалилась на него с небес. Теперь они связаны. Связаны, но не узами брака или любви, а узами куда сильнее. И только смерть их обоих может разорвать эти узы.       Они подошли к дороге. Машины пока виднелись только далеко на горизонте. Но виднелись, а значит, пора прощаться. Долго не решаясь начать прощания, они переминались с ноги на ногу, стараясь даже не смотреть друг на друга. Первым прекратил уже тяжёлое молчание Жорка.       — Ты изменилась.       — Правда? — удивилась она, но в конечном итоге согласилась. Да, она изменилась. — Ты тоже.       Она прижалась к могучей груди старшего лейтенанта и тихо заплакала. Она даже не знала, почему она вдруг заплакала. То ли от расставания, то ли от осознания изменений, то ли ещё отчего. Жорка крепко обнял её в ответ, наклонив голову и положив её ей на плечо, прижимая её ещё сильнее. Завывал ветер, их видела, наверное, половина его батальона, да и что с того? Мир вокруг будто исчез. Так они пропустили несколько машин, не желая отпускать друг друга. Это не любовь, но что-то похожее по силе.       Динка слышала, как сильно бьётся сердце Жорки. И слышала, что её бьётся, как будто бы в унисон. Возможно, Жорка не зря появился перед ней, тогда, после случайного поцелуя с Зайчиком?..       Это был 193-й день войны. Они прошли через многое, ежедневно совершая свой маленький подвиг. А впереди ещё долгая дорога, полная ещё множества маленьких и больших подвигов. Осталось ещё 1225 дней…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.