Я не вернусь.

А после ужина была Джинни. Их вечера, после всего случившегося, выстроились в уютный, предсказуемый ритм. Они сидели в гриффиндорской гостиной, в их углу у камина. Джинни, устроившись у него в ногах, читала вслух отрывки из «Летающего ковбоя» – новой книги о магловских ковбоях, которая её зацепила. Её рыжие волосы отливали медью в огне, а смех был звонким и заразительным. Гарри обнимал её за плечи, чувствуя тепло её тела, вдыхая знакомый запах яблочно-коричного шампуня. Иногда они гуляли по озеру, и Джинни, крепко держа его за руку, рассказывала о тренировках по квиддичу, о проделках младших учеников, о планах на будущее. Её энергия была солнечной и прямой, как удар бладжера. Она говорила: «Когда закончим школу…», и в этом «мы» было столько уверенности, что Гарри невольно улыбался, и на миг всё действительно казалось простым и ясным. Голос её был тёплым, живым, а смех – звонким и мгновенным, когда она находила что-то смешное. Гарри водил пальцами по её волосам, чувствуя их шелковистую тяжесть, и смотрел в огонь, слушая. Это был мирный, целительный покой. Но иногда, в паузах между её словами, его мысли уплывали туда, где пахло не яблоком и корицей, а холодным воздухом, конским потом и чем-то ещё – горьковатым, как дым, и чистым, как снег. Их близость была естественным продолжением этих вечеров. Обычно это начиналось с поцелуя у портрета – долгого, сладкого, с привкусом того же яблочного пирога, что они ели на ужин. Джинни цеплялась за него, её пальцы впивались в волосы на затылке, а её тело, сильное и гибкое от квиддича, прижималось ко всей длине его тела. Она вела его – в пустой класс, на тёмную трибуну стадиона, а чаще всего – в его комнату, когда соседи по спальне ещё не вернулись. В полумраке комнаты, под балдахином кровати, её запах становился гуще, сложнее. К коре корицы и яблоку примешивался лёгкий, успокаивающий оттенок лаванды – вероятно, с саше, которое она клала в свой комод. Её кожа под его губами и ладонями была тёплой, живой, знакомой до мельчайших родинок и шрамов. Она была страстной, но и практичной – её прикосновения были уверенными, её шёпоты – прямыми, без намёков и двусмысленностей. «Гарри, да… вот так», «Прикоснись сюда», «Я хочу тебя». В её глазах, которые он видел в полоске лунного света, горел ясный, недвусмысленный огонь. Для Гарри это было хорошо. Это было исцеление. В её объятиях он мог на время забыть о призраках, о взглядах, о тяжести своего имени. Её страсть была простой и честной, как удар по снитчу. В ней не было той мучительной сложности, которая преследовала его наяву. Когда он входил в неё, а она, закинув голову, издавала тихий, сдавленный звук, он чувствовал себя нужным, желанным, нормальным. На несколько мгновений мир сужался до точки – до тепла её тела, стука их сердец, запаха лаванды и пота на её шее. После, когда они лежали, сплетённые, под одеялом, и Джинни, положив голову ему на грудь, засыпала с лёгкой улыбкой на губах, Гарри смотрел в темноту. Его рука автоматически гладила её плечо, но ум был далеко. Он вспоминал не это. Он вспоминал другое напряжение – не жаркое и влажное, а ледяное и полное безмолвного вызова. Джинни мирно посапывала у него под боком, её дыхание обжигало его кожу. Её присутствие было якорем, спасением, домом. Но в самые тихие ночные часы, когда её дыхание выравнивалось, а лунный свет выхватывал из темноты рыжие пряди на его подушке, Гарри чувствовал странную, непонятную пустоту. Как будто он сидит у жаркого, гостеприимного костра, а сам всё равно мёрзнет изнутри, потому что где-то там, во тьме, остался другой огонь – холодный, синий, неугасимый и бесконечно манящий. И он ещё не знал и не понимал, как назвать этот холод, и почему он тянется к нему, крепче прижимая к себе тепло, которое должно быть всем. Наступила неделя, когда всё встало на свои места. Гарри, казалось, наконец стряхнул с себя назойливую тень прошлого и окунулся в простое, ясное настоящее. Это было время Джинни – её смеха, её энергии, её тёплого присутствия, которое заполняло каждый уголок его мира. Они завтракали вместе, и Джинни под столом нащупывала его ногу своим носком, рассказывая о новом розыгрыше Джорджа, приславшего ей образцы «Ушных мяттелей» для тестирования. Гарри смеялся, наблюдая, как её глаза сверкают озорством. После уроков они летали на мётлах, даже несмотря на осенний холод. Не для тренировки, а просто так. Джинни носилась по полю, выполняя безумные виражи, а Гарри гнался за ней, и их смех терялся в свисте ветра. Она обгоняла его, развернулась и летела ему навстречу, так близко, что он чувствовал, как её рыжие волосы хлещут его по лицу, пахнущие ветром, свободой и той самой сладкой корицей. Они падали в холодную, пожухлую траву, задыхаясь от смеха, и Джинни, прижавшись к его груди, шептала: «Я всегда буду быстрее, Гарри». Вечерами они делали домашние задания в библиотеке, но это редко было продуктивно. Джинни рисовала смешные рожицы на полях его пергамента, посвящённого теории трансфигурации, или под столом водила пальцем по его ладони, выводя какие-то тайные слова, от которых по спине бежали мурашки. Когда мадам Пинч начинала бросать на них подозрительные взгляды, они сбегали, приглушённо хихикая, как глупые первокурсники. Однажды ночью они прокрались на кухню. Джинни уговорила взволнованного эльфа испечь с ними шоколадные кексы. Они были всё в муке, сахаре и смехе. Гарри наблюдал, как Джинни, с серьёзным видом размешивая тесто, умудрилась оставить белую полосу на своём носу. Он стёр её большим пальцем, а она, не отрываясь от миски, лизнула его палец, и в её глазах вспыхнул такой откровенный, горячий огонь, что у него перехватило дыхание. Кексы слегка подгорели, но были вкуснее любого пиршества в Большом зале. Он был счастлив. По-настоящему, просто счастлив. Когда он просыпался и видел спящую Джинни, её рыжие волосы раскиданные по его подушке, а губы приоткрытые в детской улыбке, в его груди распускалось тёплое, спокойное чувство, похожее на дом. Он не думал о завтра. Он не анализировал вчера. Он был здесь. С ней. И этого было более чем достаточно. Чужая мантия в его сундуке, казалось, навсегда провалилась в небытие, заваленная свитерами и старыми письмами. Это было простое, солнечное время. Джинни Уизли была его солнцем, его якорем, его живым, дышащим доказательством того, что после войны может быть не просто покой, но и настоящая, лёгкая, неотягощённая радость, она была его самым настоящим домашним Златоискорным Огнецветом. И Гарри позволил себе утонуть в этом чувстве, отдался ему полностью, как путник устало пьёт из чистого родника. Он был счастлив. И, казалось, ничто не может это изменить. Воздух в круглой башне был густым от дыма благовоний и сонной апатии. Профессор Трелони, смотрящая сквозь учеников куда-то в иные миры, монотонно бубнила о знаках в чайной гуще. Гарри, сидя на задней парте, давно сдался и, уперев лоб в прохладное дерево стола, провалился в тяжёлую, беспробудную дрему. Что-то коснулось его уха. Лёгкое, шуршащее. Он отмахнулся, погружаясь обратно в темноту. Шорох повторился, настойчивее, сопровождаемый едва уловимым шелестом бумаги. Сонное раздражение накипело в груди. Кто смеет... Он резко поднял голову, готовый огрызнуться на Рона или Невилла. И застыл. Прямо перед его лицом, в густом мареве ладана, парило нечто. Бумажная фигурка. Кривая, нелепая, с длинной шеей и крыльями, напоминающими то ли дракона, то ли журавлика-калеку. Она двигалась рывками, шея её дёргалась, крылья трепыхались с сухим, таинственным шорохом, будто её оживляла не магия, а нервный тик. К её тонкой бумажной лапке была привязана нитка, а на нитке болталась сложенная записка. Сердце Гарри странно ёкнуло – не от предчувствия, а от чего-то острого и неприятного. Он схватил бумажку, и журавлик-дракон тут же обмяк, упав на парту бесформенным клочком, а вскоре и растворился в пепле. Он развернул записку. И мир в башне Прорицаний перевернулся. Кто-то нарисовал это. Неумело, по-детски, но с чёткой, язвительной целью. Два человечка. Один – с дикими чёрными вихрами и круглыми очками, закрашенными темнее лица. В мантии с гриффиндорским гребнем. Рядом – второй. С аккуратной, геометрической чёлкой, обрамляющей бледное, незакрашенное лицо. В зелёно-серебристой мантии. Они просто стояли. А потом они двинулись. Это была примитивная анимация, зацикленное заклинание, вшитое в чернила. Человечки повернулись друг к другу. Их нарисованные ручки-палочки сплелись. А затем их схематичные губы – чёрная точка и бледный штрих – отклонились друг к другу и слились в нелепый, бумажный поцелуй. По углам листа, как грибы после дождя, полезли и пульсировали десятки аляповатых, розовых сердечек. И сверху, кривыми печатными буквами, вывелось, будто насмешливое эхо из школьного туалета Плаксы Миртл: we. love. Тире между словами не было. Была точка. Уничижительная, окончательная. Мы. Любим. Как факт. Как приговор. Горячая волна стыда и ярости, такой белой и ослепляющей, какой не было даже в самые страшные моменты битвы, сожгла ему всё внутри. Он не думал. Руки сами сжались и рванули. Тихий, но отчётливый звук разорванной бумаги прозвучал для него громче любого заклинания. Он судорожно затолкал обе половинки в глубину кармана мантии, будто прятал окровавленное оружие. Пальцы дрожали. Остаток занятия прошёл в оглушительном гуле собственной крови в висках. Он не слышал Трелони. Не видел ничего, кроме размытых пятен света от хрустальных шаров. В голове, как набат, билась одна мысль, обрастая паническими, злобными приростами: «Педик. Они думают, что я педик. Со СЛИЗЕРИНЦЕМ. С ПОЖИРАТЕЛЕМ. Они смеют приписывать мне это… это…» Его тошнило от собственного гнева и какого-то дикого, животного страха – не за себя, а за хрупкое, только что обретённое равновесие. За Джинни. За её тепло, её доверие, её ясные, прямые чувства. Этой грязной бумажкой всё это опорочили, облили грязью. Колокол прозвенел, как сигнал к атаке. Гарри вылетел из кабинета, снося на пути пару испуганных второкурсников. Ему нужно было к Джинни. Сейчас. Увидеть её, прикоснуться к ней, доказать всем. И в первую очередь – себе. Он нёсся по замку, не обращая внимания на оклики. Ни в библиотеке, ни в гостиной Гриффиндора, ни на кухне. Где-то в глубине сознания змеился хладный червячок подозрения: а почему она вообще прогуляла Прорицания? И он нашёл её. В восточном крыле, в том самом длинном, пустынном коридоре с высокими арочными окнами, который всегда был безлюден. Она выходила оттуда, и на её лице сияла такая беззаботная, сияющая улыбка, что Гарри на миг ослеп. Её губы были ярче обычного – алые, будто только что откушенные от спелой вишни, слегка смазанные. – Джинни! – его голос прозвучал хрипло. Она обернулась от окна, улыбка не погасла, но в глазах мелькнуло удивление. Он был уже рядом. Не сказав ни слова, не дав опомниться, он прижал её к холодной стене и приник к её губам. Это не был поцелуй. Это было заклинание. Очищения. Маркировки. Его собственности. Он целовал её жёстко, почти грубо, впиваясь в вкус её помады – сладкой, фруктовой, правильной. Он чувствовал, как она сначала замерла от неожиданности, потом ответила, но уже без обычной страсти, с лёгким отпором, недоумением. Её руки упёрлись в его грудь. Он оторвался, тяжело дыша. Её губы были теперь растёкающимся алым пятном, часть помады – на его. Он смотрел на это, и какая-то дикая, иррациональная победа забурлила в нём: Вот. Видите? Я не… Я с ней. С девушкой. – Гарри, что с тобой? – её голос был сбитым, в нём звенела тревога. – Ничего. Всё в порядке, – выдохнул он, отстраняясь. Его достоинство было возвращено. Вымыто её помадой. Теперь можно было идти и разбираться с источником заразы. Он оставил её там, с размазанным по лицу вопросительным знаком и алыми, растерянными губами. Драко Малфой стоял в нише у окна на третьем этаже, разговаривая с Пэнси Паркинсон. Он что-то язвительно доказывал, его бледные руки резали воздух отточенными жестами. Пэнси закатывала глаза. Гарри увидел его, и ярость, лишь на мгновение придавленная помадой Джинни, вспыхнула с новой, всепоглощающей силой. Он не шёл – он нёсся, мантия взлетела за ним тёмным плащом, как когда-то взлетала за профессором Снейпом. Драко услышал шаги, обернулся. На его лице было обычное высокомерное отсутствие интереса, которое сменилось мгновенным изумлением, когда Гарри, не сбавляя хода, врезался в него. Сильный толчок, хруст ткани, и Драко был прижат к стене, холодный камень вдавился в его лопатки. Пальцы Гарри впились в тонкую ткань его мантии на груди, сминая её. Он приподнялся, поднеся своё лицо так близко к бледному лицу Малфоя, что видел, как сузились его серые зрачки. – Я не педик, – прошипел Гарри отступая на шаг назад, и каждый звук был выкован из ненависти и страха. – И никогда им не буду. Понял, Малфой? Никогда. Особенно с Пожирателем Смерти. Он не думал. Его рука сама рванулась вперёд, схватила тонкое запястье Драко и с силой прижала его к стене, задирая рукав. Там, под тонкой тканью рубашки, он знал, что есть. Он видел. И теперь его пальцы нащупали через материал неровный, отвратительный шрам – след Тёмной метки. Физическое доказательство всего того, что делало Драко Малфоя не просто врагом, а чем-то нечистым, осквернённым. Драко не сопротивлялся. Он смотрел на Гарри. И в его взгляде не было ни страха, ни злобы, ни даже привычной насмешки. Было что-то худшее – глубокая, животная растерянность и боль. Его глаза, такие обычно холодные, блестели неестественно, будто в них навернулась влага от удара. Он выглядел так, словно его неожиданно ударили по незажившей ране. Эта немота, эта уязвимость на секунду ошеломили Гарри. Но ярость была сильнее. Он не хотел его калечить. Он хотел стереть с себя это клеймо, эту грязь. Сбросить её обратно на того, с кого она пришла. – Отстань от меня, – выдохнул он, уже не крича, но с непередаваемым отвращением. И прежде чем уйти, он оттолкнул Драко, резко отпустив его. Тот, не ожидая, потерял равновесие и ударился затылком о выступ каменной стены. Глухой, костяной стук прозвучал ужасающе громко. Гарри уже отворачивался, когда вспомнил о ней. он достал их из кармана мантии и не особо заботясь о том что это кто-то увидит – швырнул с таким же отвращением. Они упали к ногам Драко – два клочка бумаги, которые всего час назад были одним целым, а сейчас разорванные пополам. Драко, потирал затылок, его глаза ещё были затуманены от боли и шока. Он посмотрел вниз. Увидел бумагу. Его взгляд замер на ней. И вдруг всё его лицо исказилось не от физической боли. Какая-то другая, более страшная боль пронзила его. Он увидел не записку. Он увидел, как много лет назад в сыром кабинете другой человек, тоже полный презрения, рвал на части его рисунок и бросал обрывки ему под ноги. Ту же беспомощность. То же унижение. Слеза, которую он так яростно сдерживал, скатилась по щеке, оставив грязный след. Он резко, почти судорожно наклонился, схватил смятые клочки, сунул их в свой карман, не глядя, не пытаясь понять, что на них. Потом поднялся. Его движения были механическими, сломанными. Он даже не взглянул на орущую что-то Пэнси. Он просто развернулся и пошёл прочь, быстро, почти бегом, куда-то вглубь замка, будто пытаясь убежать не от Гарри Поттера, а от призрака Северуса Снейпа, который снова и снова рвал его мир на части. Он ворвался в туалет Плаксы Миртл, как в убежище. Его отреставрировали, но сюда по-прежнему не заходили – слишком свежи были воспоминания о смерти и войне. Воздух пах чистотой, известкой и тоской. Драко, ничего не видя, наткнулся на край холодной фарфоровой раковины. Удар локтем, тупой и резкий, отозвался во всём теле, став последней каплей. Перед глазами встал не образ разорванной бумажки, а тот, старый – дракон из угля, рвущийся с листа, и свистящий звук рвущегося пергамента в руках Северуса. Горло сжал спазм. Он издал хриплый, утробный звук – не плач, а скорее рычание загнанного зверя, давящееся слюной и стыдом. Соскользнув по гладкой поверхности, он осел на кафельный пол, прижавшись спиной к холодной стене. Его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, а в горле хрипело что-то бессильное и яростное. Так прошёл час. Может, больше. Дыхание выровнялось, оставив после себя пустоту и ледяную ясность. В голове, как метроном, стучало одно слово «Педик». Зачем Поттер это сказал? С чего он взял? Ответ, вероятно, был на той бумажке. С усилием, будто поднимая гирю, Драко вытащил из кармана мантии мокрые, безнадёжно смятые клочки. Вода из раковины сделала чернила расплывчатыми, бумага грозила разлезться в пальцах. Он осторожно соединил половинки на полу. Первое, что бросилось в глаза – карикатура на Поттера. Вихры, очки – примитивно, но узнаваемо. Рядом – фигура в зелёно-серебристой мантии. Кто это? Он вглядывался, пытаясь разглядеть детали в расплывчатых линиях. Волосы… Светлые. Незакрашенные. Только чёлка, падающая по сторонам лба. Ни лица, ни других примет. Драко медленно поднял голову. В зеркале в пол на стене на него смотрело бледное, опустошённое лицо. Белые, почти молочные волосы. От влаги и его недавних судорожных попыток вытереть лицо, чёлка сбилась в беспорядочные, легкие волны. Она падала именно так – обрамляя лоб. Остальные волосы, уже отросшие после войны, были собраны не в гладкие, залихватски зачесанные назад пряди, как любил Отец, а в беспорядок, который он больше не имел сил ежедневно укрощать. Просто волосы. И тогда в памяти всплыл образ. Девочка. Слизеринка, младше его на пару курсов. Они никогда не общались. Он даже имени её не помнил, лишь мельком замечал в общей гостиной: такая же белесая, почти бесцветная чёлка, всегда собранная в тугой, невыразительный хвост, который он подсознательно считал уничижением для такого оттенка волос. Вот кто это, должно быть. Какая-то идиотская шутка в стиле Поттера про него и эту девчонку? Или… или Поттер принял этот примитивный рисунок за него? Из-за чёлки и цвета мантии? Мысль была одновременно нелепой и обжигающе унизительной. Он опустил взгляд на корявый, убогий рисунок с дергающимися сердечками. Губы его искривились в гримасе отвращения – не к сюжету, а к бездарности исполнения, к этой грязи, которую кто-то посмел бросить ему и Поттеру под ноги. Тихо вытащив палочку, он перевернул клочок. На чистой стороне, острым, магическим кончиком, он начал рисовать. Не спеша. С холодной точностью часовщика. Он не изменил сюжет. Он воспроизвёл всё: двух человечков, их палочки-руки, наклонённые головы, соприкосновение губ. Но его линии были уверенными. Сердечки не пульсировали идиотской шевелятиной, а были выведены как изящный, ироничный вензель по краям. И фраза «we. love.» явилась под его палочкой шикарной вязью, какой подписывают официальные приглашения в Малфой-мэнор. Он не подписывал это. Это был не его голос. Это был просто комментарий. Доказательство мастерства, брошенное в лицо бездарности. Затем он аккуратно, несмотря на дрожь в пальцах, сложил мокрый лист вчетверо, подняв палочку. – Я видел худшие вещи, Поттер, – тихо, будто делая запись в дневник, произнёс он. – И делал их. Но это… это не моя работа. – Лёгкий взмах, и его собственный, идеальный рисунок растворился, словно вода, впитался в структуру мятого пергамента, оставив после себя лишь едва уловимый серебристый отблеск по контурам – след магии, но не содержания. Осталось только уродливая, безымянная весточка. И его тихие слова, теперь сокрытые в самом жесте. – Найди того, чьи руки произрастают не из плеч... Ещё один взмах. Скомканный, отсыревший клочок пергамента выпрямился в воздухе, замер на мгновение и бесшумно умчался в вентиляционную решётку, дабы отыскать своего адресата – Гарри Поттера. Неся в себе лишь исходную грязь и холодное, чистое отрицание. В гостиной Гриффиндора царил привычный хаос. Рон, красный от натуги, тыкал пальцем в звездную карту, доказывая, что положение Марса никак не может влиять на свойства лунных камней, в то время как Гермиона парировала цитатами из «Тысячи астрологических соответствий». Гарри сидел, уставившись в огонь, лишь краем уха отмечая перепалку. И вдруг – легкий шорох в воздухе у его лица. Он инстинктивно отшатнулся. Перед ним парил, чуть покачиваясь, тот самый мятый, ненавистный листок. Тот, что он разорвал и бросил к ногам Малфоя. Теперь он был аккуратно сложен, почти по линиям сгиба, как немой укор. Гарри сжал его в кулаке, ощущая, как бумага хрустит, а затем швырнул на диван между собой и Гермионой. – Что это? – спросила Гермиона, отрываясь от спора с Роном. – Малфой, – сквозь зубы процедил Гарри. – Прислал. На прорицаниях. Гермиона нахмурилась, взяла листок. – Можно? Гарри лишь кивнул, уставившись обратно в камин. Ему было плевать. Она развернула бумагу. Её глаза скользнули по примитивному рисунку, и она чуть скривила губы – не от осуждения, а от чисто эстетической оценки. Потом она вздрогнула, услышав тихий, чёткий голос, доносящийся прямо из пергамента: «Я видел худшие вещи, Поттер. И делал их, но это… это не моя работа» Гермиона подняла взгляд на Гарри, который так и не обернулся. – Ты уверен, что это он? – спросила она осторожно. – Автор… явно не умеет рисовать. Вообще. Она отложила бумагу, пододвинулась ближе и понизила голос так, что даже Рон перестал жестикулировать, насторожившись. – Мне нужно кое-что тебе сказать. И она рассказала. О слежке в лесу. О тубусе, спрятанном у могилы Снейпа. О своей вине и любопытстве. Она взмахнула палочкой: «Акцио!» – и длинный, мятно-зелёный тубус мягко приземлился ей на колени. Она протянула его Гарри: – Открой. Гарри, с подавленным вздохом, снял серебряную застёжку и вытащил свёрток пергаментов. Первый лист заставил его замереть. Замок Хогвартс. Не детский набросок, а работа, полная деталей, теней, атмосферы. Каждый камень, каждое окно, каждый изгиб башни был выведен с такой любовью и точностью, что дух захватывало. Это было мастерство. Под ним был второй лист, к которому первый был аккуратно подклеен. Из-под склейки выглядывал уголок чего-то тёмного. Гарри развернул его. И увидел дракона. Не карикатуру. Могучую, яростную тварь, выписанную углём с такой силой, что казалось, вот-вот услышишь рёв. Желтоватый пергамент был разорван почти пополам, а потом старательно склеен. Грифель скакал на месте шва, создавая рваные, нервные линии, которые лишь подчёркивали травму бумаги – и, возможно, того, кто её склеивал. – Переверни, – тихо сказала Гермиона, не глядя на него, теребя в руках тот самый «любовный» рисунок. На обороте. Слово. Одно и то же, заполонившее всю страницу ровным, безупречным, но от этого лишь более болезненным почерком. .. Почему Почему Почему Почему .. И в самом низу, будто не вместившись, дрогнувшей рукой: «Это был подарок для вас. Надеялся, что он вам понравится, профессор Снейп. Прошу прощения. Я вас разочаровал.» Подпись. И дата – последние дни войны. На первом рисунке, с замком, тоже стояла дата и инициалы. Но дата была позже. Через несколько дней после того, как студенты закончили реставрацию Хогвартса. – Я не думаю, что это он, Гарри, – голос Гермионы прозвучал очень мягко. – Он рисует… вот так. – Она кивнула на дракона и замок. – Вспомни ту записку, что он отправлял тебе перед матчем еще курсе так на пятом. «Удачи, Поттер»? Она тоже была… красивой. Это не его уровень. И не его почерк в этой дряни. – Она ткнула пальцем в анонимку. – А этот… он был порван и склеен. Но не тобой. Снейпом, наверное. Или кем-то ещё. А потом его порвал ты. И он снова его склеил. Думаю… ты поступил неправильно. Тебе нужно извиниться. Гарри молчал, вглядываясь в слово «Почему», выведенное сотни раз. Он чувствовал, как под рёбрами что-то тяжело и холодно переворачивается. – Откуда у тебя это? – наконец хрипло спросил он, хотя она уже объяснила. Ей пришлось повторить. И с каждым её словом груз на его душе становился невыносимее. Всю оставшуюся неделю Драко Малфоя будто стёрли с лица Хогвартса. Его не было на уроках. Его место в Большом Зале пустовало. Он не появлялся в библиотеке, на тренировочных полях, в коридорах. Спускаться в подземелья Слизерина Гарри не решался – это было бы уже откровенным вторжением. Устав от бесплодных поисков, он с отчаянием ухватился за мысль: конная прогулка. Через два дня. Там он его точно увидит. Он увидел. Драко стоял у своей лошади, его профиль был бледным и замкнутым. И прежде чем Гарри успел что-то предпринять, Драко ловким движением занял место в паре с самой профессором Поури, которая, как известно, всегда вела колонну. Это был изящный, безмолвный и абсолютно непреодолимый барьер. Весь урок Гарри видел лишь его спину впереди – прямую, негнущуюся, недоступную. А после занятия Драко растворился. Исчез так быстро и бесшумно, будто применил дематериализацию. Возможно, Гарри просто проглядел момент, когда тот юркнул в боковой проход конюшни. Возможно, тот ушёл раньше, сразу после того, как сдал эльфам лошадь. Поворачивая своего тяжеловоза, чтобы двинуться в сторону замка, Гарри встретился взглядом с Гермионой. Она стояла в стороне, уже слезла с лошади и с беспокойством смотрела на него. Их взгляды скрестились. Гарри молча, устало покачал головой: Ничего. Не нашёл. Затем развернулся и тронул коня в сторону лесной тропы. На развилке, где они когда-то свернули, его охватило острое, почти физическое воспоминание. Ветер в лицо, его собственный смех, несущиеся деревья, и улыбка. Та самая, редкая, беззащитная улыбка на обычно надменном лице. А следом – другое лицо. Искажённое болью и непониманием, с глазами, налитыми слезами, которые так и не пролились. Гарри дёрнул поводья, пришпорил коня. Но шайр лишь фыркнул и не сдвинулся с места, упершись в землю всей своей массой. Вспышка беспомощной ярости охватила Гарри. Он выхватил палочку и, почти не целясь, швырнул в воздух беззвучное щипковое заклинание. Конь взвыл от неожиданной боли, встал на дыбы и рванул вперёд, сбивая низкие ветки. Они неслись по тропе, но это уже не был полёт. Это было бегство. От себя. От стыда. От этого тягостного, гнетущего понимания, что он совершил ошибку, которую, возможно, уже не исправить, хотя все только начиналось. Впереди, у заветной поляны, мелькнуло светлое пятно. Сердце Гарри бешено колотилось. Лошадиный хвост. Он пришпорил коня сильнее, вылетая на открытое пространство. И замер. На краю обрыва, важно вышагивая, разминал крылья гиппогриф. Вероятно, дальний родственник Клювокрыла. Величественный, дикий, прекрасный. Но это было не то. Совсем не то. Гарри сполз с седла и опустился на валун. Он просидел там до самых сумерек, пока лес не начал тонуть в синей тьме, а звёзды не зажглись над головой. Белое пятно так и не появилось. Впервые за все эти поездки он не поскакал обратно. Он шёл пешком, ведя усталого, фыркающего тяжеловоза под уздцы. Тропа казалась бесконечно длинной и тихой. Темнота сгущалась, поглощая и поляну, и озеро, и призрак того дня, который теперь казался не возвращением, а прощанием. Он шёл один, и каждый его шаг отдавался в душе глухим, одиноким стуком. Гарри вернулся в гриффиндорскую гостиную, чувствуя себя не героем, а выжатой, оборванной тряпкой. В комнате царило оживление – младшекурсники что-то праздновали, однокурсники болтали у камина. Рон и Гермиона, как два островка спокойствия, сидели на своём привычном диване. Гермиона, увидев его входящего, тут же встрепенулась, но, вглядевшись в его опустошённое лицо и потухший взгляд, лишь беззвучно выдохнула. Никаких новостей. Никаких изменений. Она подошла, мягко взяла его за руку и подвела к дивану. Гарри плюхнулся на сиденье и буквально растекался по нему, словно его кости превратились в желе, а душа – в тяжёлую, бесформенную жижу. Рон, наблюдавший за этим, не выдержал. – Ничего себе вид, – пробурчал он, не сводя глаз с Гарри. – Национальный герой, победивший Тёмного Лорда, развалился как пудинг из-за какого-то слизеринского хорька. Невероятно. Он замолчал, почесал затылок, и вдруг его лицо озарилось внезапной догадкой. – Слушай, вот кстати! Помнишь моего брата Перси? Так вот, у него же была эта девушка, Одетта… которая рисовала цветочки на всём подряд. И вот они как-то разругались в хлам, он с чемоданами к нам прикатил. А потом, видимо, мозги на место встали. И знаешь, что этот зануда сделал? Взял и нарисовал ей портрет, получилось, честно говоря, жутко – нос кривой, глаза разного размера, вроде того гиппогрифа, что копытом на песке начертил. Но он подписал, отправил и они помирились! Она сказала, это был самый трогательный подарок в её жизни. Гермиона замерла, а затем её лицо буквально вспыхнуло от внезапного прозрения. – Точно, Гарри! Он же художник… – начала она громко, но, заметив любопытные взгляды окруживших их студентов, резко понизила голос до шёпота и наклонилась к нему так близко, что её кудри коснулись его щеки. – Слушай, творческие люди… они все немного другие. У них свой язык. Мне родители рассказывали, папу учили психологии когда он только учился на дантиста. и вот он мне постоянно говорил, что есть люди понимающие мир совсем иначе, чем…чем Рон, например. А потом читала одну старую магловскую сказку с родителями. Там девушка хотела привлечь внимание знаменитого художника. И она нарисовала ему несколько картинок. Ужасно, детски, просто уродливо. Но из всех поклонниц, которые носили ему дорогие краски и холсты, он выбрал именно её. Потому что она – и это главное – попыталась говорить с ним на его языке. На языке линий и красок. Она выразила чувства так, как он их понимает. Пусть её драконы были похожи на толстых кошек, а замки – на кубики! Он увидел за этим намерение. Понимаешь? Она отодвинулась, чтобы взглянуть в его лицо. Гарри смотрел на неё стеклянным, ничего не выражающим взглядом. На его лице читался полнейший «ахуй», как метко мог бы выразиться Рон. Он переваривал её слова медленно, словно сквозь вату. А затем, спустя долгую минуту, в его глазах мелькнула искра. Он повернулся к Гермионе, и по его измученному лицу поползла робкая, но вполне определённая улыбка. – Тогда… тогда я нарисую ему то, что ему нужно! – выдохнул он, как будто сделал величайшее открытие. Рон, не успевший порадоваться за друга, тут же встрял со своей солёной правдой: – Дружище, стой. А рисовать-то ты умеешь? Твои навыки в лучшем случае ограничиваются картами сокровищ с крестиком «здесь ты» и то ты пишешь, как пикси пером водит! Гермиона зажмурилась и с глухим стуном хлопнула себя ладонью по лбу, предвидя неминуемое. И она была права. Радостная решимость на лице Гарри мгновенно испарилась, сменившись таким красноречивым, полным обречённости выражением, что он снова буквально расплылся по дивану, будто из него вытащили стержень. – Ой, – только и смог выдохнуть Рон, осознав, что наступил на мину. Гермиона состроила ему убийственную гримасу, цокнула языком и тряхнула копной волос, после чего решительно развернулась к Гарри. Она мягко, но настойчиво взяла его руку в свои. – Гарри, слушай. Давай научимся. Вместе. Хочешь? Или… – она задумалась на секунду. – Я знаю одну девочку с Когтеврана, она рисует потрясающие иллюстрации для школьного журнала. Я могу попросить её помочь. Мы можем учиться все вместе. Она, я, ты. Мы освоим азы. Хотя бы чтобы дракона, точнее, что-нибудь похожего на дракона, изобразить. Идея повисла в воздухе. Сначала она казалась абсурдной: Гарри Поттер, спаситель волшебного мира, берёт уроки рисования, чтобы извиниться перед Драко Малфоем-бывшим-Пожирателем-Смерти. Но в этой абсурдности была какая-то искренняя правота. Гарри медленно поднял на неё взгляд. Не надежда, а скорее слабая, уставшая готовность попробовать. – Ладно, – хрипло согласился он. – Вместе. Троица заключила молчаливое соглашение. Гермиона завтра поговорит с талантливой Когтевранкой, а они все трое – Гарри, Гермиона и, скрепя сердце, Рон, потому что «бросить друга в таком – не по-гриффиндорски» – отправятся в самое невероятное приключение этого семестра: они будут учиться говорить на языке линий и штрихов, чтобы достучаться до сердца того, кто давно заперся в башне из молчания и льда.