Я не вернусь.

Шли дни, превращаясь в одно мучительное и навязчивое занятие. Все свободные минуты, а иногда и края скучных уроков Гарри посвящал рисованию. Он сидел, согнувшись в три погибели, носом почти утыкаясь в пергамент, выводя линии с таким напряжением, будто от них зависела судьба мира. Девушка из Когтеврана показывала ему основы: тень, свет, перспективу. Его рука выводила кривые прямоугольники, драконы больше походили на гриндилоу с палками вместо ног, а деревья – на взъерошенные метлы. Но стоило ему откинуться на спинку стула, снять очки, протереть их и взглянуть на творение свежим взглядом – по комнате раздавался его же собственный сдавленный смешок, полный горького самоедства. Однако он не скомкивал и не сжигал эти листы. Он аккуратно складывал их в стопку. В его голове жила упрямая, почти детская мысль: принести всё это Малфою, показать эту гору бесполезных усилий и, почесав затылок, выпалить заветное: «Извиняй, Хорёк». Прошла неделя. Его стол в спальне напоминал поле битвы с Волан-де-Мортом, заваленное телами побеждённых драконов и искалеченных пейзажей. Каждый лист был бережно подписан в углу таким же корявым, нервным почерком, каким были исполнены сами рисунки. Терпение лопнуло за ужином. Увидев, как Драко, отстранённый и бледный, отхлёбывает яблочный сок и методично грызёт яблоко, Гарри резко встал, с грохотом задвинув скамью, и широкими, решительными шагами бросился прочь из Зала. На лестнице он почти столкнулся с Джинни. Его девушкой. Вздрогнул, словно увидел призрак собственного забвения. – Привет, – быстро чмокнул он её в щёку, даже не останавливаясь. – Очень спешу! Он ворвался в пустую гриффиндорскую гостиную, схватил чистый лист и принялся за последний, итоговый рисунок. В него он вложил всё: смутную тоску по тем скачкам, давящую вину, неловкое восхищение и это тлеющее, непонятное чувство, которое не давало покоя. Закончив, он прищурился, закрыл один глаз, потом другой, снял очки и с горькой иронией выдохнул: «О. А вот так – идеально!» Он подписал два лучших, относительно, листа и в уголке, подсмотрев фишку у Когтевранки, вывел маленький, корявый цветочек – якобы фирменный знак художника. Взглянув на часы, он понял, что у него есть шанс успеть до того, как Большой Зал опустеет. Он нёсся по коридорам, как его же шайр под хлёстким управлением Малфоя. Мантия взлетала за ним тёмным парусом. Ступеньки он перепрыгивал по три, спотыкался, падал на колени, вскакивал, не чувствуя боли, и мчался дальше сквозь ничего не подразумевающих призраков. Он успел. Гермиона шла по направлению Гарри под руку с Роном, что-то ему тихо объясняя. Толпа студентов медленно расплывалась. Гарри, задыхаясь и кашляя, пригнулся, опираясь на колени, и взглядом, затуманенным от напряжения, стал искать в густой толчее белую голову. Гермиона, заметив его и свёрток в его руках, молча кивнула себе и взгляд метнулся по залу. Людей почти не оставалось. Надежда таяла на глазах. Тогда Гермиона толкнула Гарри в плечо и резко указала взглядом: «Вон он. Иди!» Гарри не думал. Он встал, смахнул рукавом капли пота со лба, поправил сползшую с плеч мантию и решительно направился к Драко. Тот шёл к выходу рядом с Пэнси Паркинсон. Гарри, сделав последний глубокий вдох, выпрямился во весь рост, как солдат на параде, и протянул листы. Драко остановился. Его взгляд скользнул по протянутой руке, потом медленно поднялся на лицо Гарри. Он взял бумаги. Тишина. Секунда. Вторая. Третья. Четвёртая. И её разорвал визгливый, истеричный смех Пэнси. Она захохотала, захлёбываясь, тыкая пальцем в рисунки, затем хлопая себя по бедру. – Ой, не могу! Ой, глазки-то, глазки! – она вытирала слёзы, грозя размазать тушь. Сбоку раздался сдавленный прыск – это не выдержал Рон, которому Гермиона тут же всадила локтем в бок, заставив захрипеть от обиды. Пэнси, окончательно развеселившись, махала рукой перед лицом. – Ну ты даёшь, Шрамоголовый! Национальный Герой, а рисует как первоклашка после трёх кружек сливочного пива! Ой, насмешил! Гарри едва слышал её. Он вспомнил что-то, хлопнул себя по лбу и, выхватив палочку, нацелил её на что-то в кармане: «Инджордио!» На пол с лёгким шумом выпал и развернулся огромный гобелен? Нет. Это была гигантская, уменьшенная копия всех его рисунков за неделю, сшитых в одно пёстрое, ужасающее полотно. Прогресс был налицо: от каракуль, похожих на следы болотной твари, до более-менее узнаваемых лошадей-блоков. Драко всё это время молчал. Гарри нервно переминался с ноги на ногу, будто первокурсница, несущая любовное послание старшекурснику. Пэнси, наконец угомонившись и обнаружив размазанную тушь, фыркнула: «Ну ты прямо Магритт, Поттер, глаз на выкате!» – и, крутя пальцем у виска, поплыла прочь. Гарри проводил её взглядом, стараясь не замечать уколов, но ямка между бровей выдавала обиду. Он перевёл взгляд на Драко. Тот внимательно изучал рисунки. На первом – две лошади-прямоугольника с ножками-палками и два всадника-огуречика, скачущие вперёд. На втором – узнаваемый пейзаж той поляны. Солнце, набор корявых жёлто-оранжевых штрихов, спускалось за горы, а верх листа был густо зачёркан синим и фиолетовым, будто на землю опускалось тёмное, колючее одеяло ночи. Драко поднял глаза. В них не было смеха. – Это мне зачем? – спросил он ровно, без интонации. – Что за каракули вандала? Гарри почувствовал, как жаром затопило щёки. В голове пронеслись строчки с оборота того, детского рисунка: «Я думал, тебе понравится…» Он судорожно провёл рукой по взъерошенным волосам. – Я… ну… ты… мы… я… – язык заплетался. Сзади раздался знакомый стон – Гермиона снова хлопнула себя по лбу. Гарри опустил голову и выпалил на одном дыхании, тараторя так, что слова сливались: – Извинименязаточтоясказалсделалимнеоченьжальятупойгриффиндорецкоторыйнедумаетголовойпреждечемсказатьмнеоченьжаль! В наступившей тишине его слова ещё висели в воздухе. Драко молча смотрел на него. Потом его губы дрогнули в едва уловимом, коротком смешке – не злом, а скорее удивлённом. Он наклонился, собрал огромное «покрывало» из неудачных рисунков, сложил его обратно в аккуратный брусок и взял в руки. – Завтра, – сказал он чётко, его голос прозвучал тихо. – После обеда. Там. Он развернулся на каблуках и ушёл, не оглядываясь, унося с собой все каракули, весь позор и всю надежду. Гарри поднял голову, смотря вслед растворяющейся в полумраке коридора стройной фигуре. На его лице расцвела широкая, глупая, сияющая улыбка. Он обернулся к друзьям. Гермиона стояла, прикрыв ладонью рот, её глаза были круглыми от шока и счастья, и она мелко-мелко притоптывала на месте. Рон, дожевывая последний кусок пирога, выпалил сквозь крошки: «Молодец, дружище» – и хрипло кашлянул. А Гарри просто стоял и улыбался, чувствуя, как каменная глыба, неделю давящая на грудь, наконец сдвинулась с места. Гарри вернулся в гриффиндорскую гостиную на крыльях лёгкого предвкушения, но они тут же обломились. У камина его ждала Джинни. Она сияла, и, увидев его, плавно скользнула по ковру, чтобы прижаться всем телом, обвив руками его шею. В нос ударил сладкий, густой, почти удушающий аромат духов – смесь спелых ягод, ванили и чего-то цветочного, от которого у Гарри рефлекторно свело челюсть. Этот настойчивый запах мгновенно вытеснил из памяти другое, едва уловимое алоэ – свежесть мыла, холодный металл и кожу, с легкой горчинкой дыма, который он уловил, когда в прошлый раз был так близко к Малфою. Его тело само отшатнулось, но Джинни лишь прильнула сильнее, её пальцы вцепились в ткань его мантии, а взгляд говорил яснее слов. – Гарри… – она начала, но он уже с паникой оглядывал комнату в поисках спасения. И оно пришло. Дверь распахнулась, ввалились Рон и Гермиона, громко споря о чём-то. Джинни мгновенно отпрянула, приняв невинный вид, но в её глазах мелькнуло раздражение. «Слава Мерлину» – пронеслось в голове Гарри. На прощание, чувствуя вину и желая замять ситуацию, он наклонился и быстро чмокнул Джинни в губы, ощущая всё тот же приторный вкус её бальзама: – Спокойной ночи, – пробормотал он и ретировался в спальню. Войдя в комнату, его взгляд упал на стул в углу. Там, аккуратно сложенная, лежала слизеринская мантия. Откуда она там? Ткань казалась тёмным пятном в красном и золотом уюте Гриффиндора. Он так и не отдал её. Не потому что забыл, а потому что она казалась чем-то большим, чем просто забытая вещь. Следующее утро Гарри встретил с непривычной лёгкостью. День пролетел в приятном тумане ожидания. Когда пробил назначенный час, он уже стоял в конюшне, готовясь оседлать своего шайра. Но на дверце его стойла, приколотая волшебством, висела записка. Бумага была дорогой, пергаментной, а почерк – знакомым, отточенным, с острыми, аристократичными засечками: «Не бери его. Просто приходи.» Гарри убрал уздечку и направился к лесу пешком. На начале тропы для конных прогулок его ждали две лошади. Но не его тяжёлый шайр и не грациозная иберийка. Две совершенно чужие, поразительной красоты. Статные, с лебедиными шеями и кожей, отливающей чистым золотом под косыми лучами солнца. Их шерсть была не однотонной, а в мелкую, тёмную крапинку, как будто их обрызгали чернилами. Они стояли, полные степной гордости и недоверия. Гарри замер, но тут из-за деревьев вышел Драко. И Гарри снова потерял дар речи. Малфой сменил привычный белый костюм для верховой езды. На нём был изумрудно-зелёный жилет поверх тёмной рубашки и серые бриджи, сидевшие безупречно. Это было настолько по-слизерински, настолько под него, что Гарри вдруг осознал, как ему не хватало этой язвительной, отточенной элегантности все эти дни. Вспомнив, Гарри снял сначала свою мантию, а затем, уже стесняясь, стянул с плеч зелёно-серебристую ткань, которую нёс под ней, будто это что-то сокровенное, интимное. Он протянул её Драко. Тот взял мантию, не глядя, и слегка понюхал воротник. Его брови поползли вверх: – Надеюсь, ты её постирал, прежде чем отдавать? – его голос, казалось, зазвучал томно и язвительно. – Я не хочу знать, как ты дрочил, завернувшись в неё по ночам. Гарри почувствовал, как жар заливает лицо и уши. Он открыл рот, чтобы что-то выпалить в ответ, но Драко уже повернулся к лошадям, сбрасывая тему как нечто нестоящее. – Ахалтекинцы, – сказал он, кивнув взгляд на коней. – Редкость. Особенно здесь. Оба жеребца. Нрав – пылкий, гордый, обидчивый. Упасть с этой высоты и сломать себе всё, что можно, – пара пустяков. Держись так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так оно и есть. Гарри не совсем понял, зачем всё это, но послушно подошёл к указанному ему золотисто-крапчатому жеребцу. Проблемы начались сразу, как только он попытался вставить ногу в стремя. Конь дёрнулся, закрутил головой, зафыркал, выражая явное презрение. Гарри чувствовал каждую напряжённую мышцу под кожей. Драко наблюдал с земли, и Гарри поймал на его лице тень улыбки – не злой, а скорее оценивающей. Соперник перед трудным испытанием. Наконец, когда Гарри, вспотев, кое-как удержался в седле, Драко ловко вскочил на своего ахалтекинца. Тот тоже не был подарком – взвился на дыбы, попытался скинуть седока, но Драко прижался к его шее, что-то резко и властно прошипев на ухо. Движения его были жёстче, чем с иберийкой, менее сюсюкающими, но в них была железная уверенность. Он не просил – он требовал подчинения, и лошадь, почувствовав в нём равного себе по упрямству, постепенно успокаивалась. Спустя десять минут оба жеребца, хоть и настороженные, стояли относительно смирно. Гарри посмотрел на уходящую в чащу тропу, и его охватила мрачная мысль: «Если я сегодня разобьюсь, это будет самая идиотская и позорная смерть Национального Героя». – Галопом. До нужного места, – раздался голос Драко, будто он прочёл его мысли. Гарри вздрогнул. – Кто первый – тот задаёт вопросы весь вечер. Второй обязан отвечать правдиво. Идёт, Потти? – Драко ловко накрутил свободный конец повода на запястье и посмотрел на Гарри, хищно прищурившись. Гарри, уже не стесняясь, выдавил из себя: – А как долго ты вообще с ними знаком? И каковы, по-твоему, мои шансы удержаться? Драко на секунду задумался, оценивающе глянув на тропу и своих золотистых скакунов. – На этой породе? Мой опыт стремится к нулю. Так что шансы… пятьдесят на пятьдесят, – он повернулся к Гарри, и в его глазах вспыхнул холодный азарт. – Но есть нюанс. Выигрывает не тот, кто быстрее, а тот, кто усидит. Не свернётся на землю, хватаясь за спину. Гарри безнадёжно опустил голову, сгорбившись в седле. Сутулость выдавала его желание сжаться, стать меньше, незаметнее. Но он понимал: это и есть расплата. Цена за тот день у стены, за грубые слова, за невысказанное извинение, которое он всё-таки выдавил из себя. Цена за возможность ещё одного вечера, который может всё изменить. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и кивнул. – Идёт. Гонка началась не с бешеного старта, а с дерзкого неповиновения. Конь Малфоя, будто осознавая свою царственную кровь, лишь фыркнул и сделал несколько неспешных шагов, явно саботируя затею. Драко, не дрогнув, шлёпнул его открытой ладонью по крупу. Жеребец взвился, лягнул воздух сзади себя в пустоту, где мог бы оказаться наездник, и ринулся вперёд с такой яростью, что казалось, под копытами остаются выжженные следы. Конь Гарри вел себя иначе – он нервничал, сходил с тропы, задевая кусты, то вдруг останавливался, будто прислушиваясь к чему-то в глубине леса. Когда Малфой на своём взбешённом скакуне почти поравнялся с ними, его конь снова встал как вкопанный и будто получив сигнал, лягнул подоспевшего соседа и рванул вперёд, высоко подняв хвост, словно знамя победы. Драко, не теряя ни секунды, снова пришпорил своего, и они понеслись почти нос к хвосту, два золотистых призрака в танце соперничества и странной синхронности.