Я не вернусь.

К финишу они примчались одновременно. Гарри едва не перелетел через голову своего ахалтекинца, когда тот резко затормозил, подняв тучи песка и пыли. Он удержался, вцепившись в гриву и вспомнив предупреждение Малфоя. Тот остановился плавнее, но его конь, скользя копытами, чуть не завалился на бок, едва не утянув за собой всадника. На миг показалось, что они рухнут наземь вместе, но Драко рывком поводьев и движением тела выровнял положение. Он спрыгнул первым, дыхание ровное, лишь на висках блестели капельки пота. Достал из мешочка угощения для обоих коней, похвалив их на странном, щелкающем языке, понятном только им. Гарри же слез с лошади, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он буквально сполз на землю, прислонившись к теплому, влажному от пота боку животного, и пробормотал ему что-то благодарное про «стабильность», хотя это слово плохо сочеталось с только что пережитым безумием. Остаток вечера они провели в разговорах, лёгких и осторожных. Гарри снова и снова возвращался к извинениям, находя новые слова, но Драко лишь кивал, как будто эта тема была уже исчерпана. Потом он задал вопрос, заставивший Гарри внутренне замереть: – Почему именно рисунки? Из всех способов извиниться. Гарри задумался, перебирая варианты, уговор был – только правда. – Рон рассказал, как его брат Перси нарисовал своей девушке ужасный портрет, и она его простила. А Гермиона – сказку, где художник выбрал девушку из-за её наивных картинок. Я подумал… может, и со мной сработает. – Он развёл руками, указывая на них двоих, сидящих здесь. – Вроде, сработало. Это была правда. Но не вся. Он не сказал о тубусе, о рисунке дракона, о сотнях «почему» на обороте. Не сказал, что видел его настоящее искусство и понял, что этот жалкий способ – единственный мост, который он, Гарри, смог построить из своего мира в мир Драко. Решив проверить почву, Гарри, будто невзначай, спросил, глядя на закат: – Интересно, а как художники учатся? Вот та девочка из Когтеврана… у неё просто волшебно получается. Я пытался повторять, но… ну, ты видел. Красиво только если смотреть закрытыми глазами и без очков. Драко промолчал. – А ты умеешь рисовать? – пошёл в атаку Гарри. – Может, запишемся к ней вчетвером? Мы с Гермионой, ты, может, Рон… хотя нет, с Роном точно не надо, а то вы с ним сцепитесь. Драко медленно повернул к нему голову: – «Мы»? – переспросил он с лёгким недоумением. – То есть, вся ваша… троица нон-грата корпела над каракулями, чтобы ты в итоге преподнёс мне этот шедевр? Гарри кивнул: – Ну, в основном я. Они… поддерживали. Драко хмыкнул и, глядя куда-то вдаль, ответил честно, как и договаривались: – Думаю, у меня есть кое-какие навыки. Но я уверен, что Когтевранская девица рисует в сто раз лучше. Это не была ложь. Это была горькая правда, приправленная самоуничижением. Гарри это почувствовал. Он сделал ещё один шаг по тонкому льду. – А покажешь? Прямо сейчас? Если не хочешь – я никому! Мне правда нравилось смотреть, как она рисует, это… – Успокаивает, – тихо закончил за него Драко. Он не стал отнекиваться. Взмахнул палочкой – и в его руках оказался плотный лист пергамента и тот самый, простой магловский карандаш. Тот самый. Гарри узнал его, но сделал вид, что нет. Драко протянул всё это Гарри и кивнул на закат. Гарри, сосредоточившись, вывел свою версию пейзажа: корявые горы, клякса-солнце, палочки-деревья. Он протянул лист обратно. Драко перевернул пергамент. И начал рисовать. Его рука двигалась не быстро, а уверенно, без единого лишнего движения. Карандаш будто пел в его пальцах, рождая из ничего точные, живые линии. Тени ложились точно, светился последний луч на воде, чувствовалась прохлада наступающего вечера. Казалось, прошла минута, а может, вечность – и на другой стороне листа существовал уже не набросок, а маленькое, совершенное окно в тот самый мир. Гарри не мог оторвать глаз. От рисунка, от руки, которая его создавала. Затем он взял палочку и мягко провёл ею над пергаментом. Оба рисунка – и жалкий, и прекрасный – растворились, исчезли без следа, оставив лишь чистую, жёлтоватую поверхность. – Малфой! – возмутился Гарри, хватая пустой лист. – Я хотел его забрать! Повесить над кроватью! Драко усмехнулся, но в этой усмешке было что-то грустное, отстранённое: – Тогда просто попроси его проявиться. Гарри, не понимая, взял свою палочку, прикоснулся к пергаменту и мысленно попросил. И рисунки вернулись. Чёткие, ясные. Но через пару секунд снова растворились, будто стесняясь собственного существования. На обратном пути, у конюшен, Гарри сделал шаг вперёд. Драко инстинктивно отступил, но наткнулся на своего неподвижного ахалтекинца, который стоял, как стена, преграждая путь к бегству. Гарри, не дав ему опомниться, коротко, неловко обнял его. На миг его нос снова заполнил тот самый запах – кожи, холодного воздуха, парфюма с горьковатыми нотами, ничего общего с удушающей сладостью духов Джинни. Они почти одновременно отстранились, и Драко, не глядя, быстро повёл коня в стойло. Гостиная Гриффиндора встретила Гарри непривычной тишиной и двумя фигурами на диване. Гермиона, увидев его, тут же отложила книгу, её взгляд горел вопросами. Гарри, ещё находясь под впечатлением, рассказал всё – о гонке, о разговоре, о вопросах без личных подробностей. И вспомнив, протянул тот самый пергамент. – Что это? – спросила Гермиона, разглядывая чистый лист. Гарри взял палочку, прикоснулся и мысленно позвал свой рисунок. На бумаге проступили его корявые линии. Гермиона сдержанно улыбнулась. Потом он попросил её перевернуть лист и сделать то же самое. Когда на другой стороне проявился рисунок Драко, Гермиона замерла. Она вглядывалась в каждую линию, каждый штрих, её лицо стало серьёзным, аналитичным. Затем она резко встала, почти бросила пергамент на колени озадаченному Рону и выбежала из комнаты. Вернулась она с тем самым зелёным тубусом и той самой, первой анонимной «любовной» запиской. – Сделай с этим то же самое, – тихо сказала она, указывая на послание. – На обратной стороне. Гарри, понимая, куда она клонит, снова приложил палочку. На обороте похабного рисунка проступил новый образ. Две лошади – узнаваемо шайр и ибериец, нарисованные с изящной простотой. Они сменились теми же двумя схематичными человечками. И сверху, тем самым каллиграфическим почерком Малфоя, вывелось: «Вот так бы выглядело моё послание, Герой». Затем Гермиона вытащила из тубуса рисунок замка: – А с этим? На обратной стороне Хогвартса, целого и величественного, проявился другой замок – разрушенный, с дымящимися руинами. И подпись: «Я совершил ошибку. Жалею. Простите». Без даты. Без обращения. Просто – «простите». Они взяли последний лист – дракона, разорванного и склеенного. Ничего. На обороте не проявилось ни слова, ни образа. Только шершавая, пустая бумага. Гермиона глубоко выдохнула. – Значит, этому заклинанию, – она ткнула пальцем в пергамент с двойным рисунком, – он научился позже. Уже после… после всего. А тогда у него был только этот карандаш, разорванный рисунок и слова «почему». Она посмотрела на Гарри, и в её глазах читалось сложное чувство – не триумф сыщика, а тяжёлое понимание. Они прикоснулись не просто к тайне, а к открытой, незаживающей ране. И их собственные рисунки, их наивная попытка извиниться, теперь казались детскими каракулями на полях огромной, мрачной картины чужой вины и одиночества. Кабинет Баунса был прохладен и погружён в привычную дремоту. Лучи осеннего солнца пыльными столбами падали на деревянные парты, где студенты всех факультетов вперемешку пытались не заснуть под монотонный голос профессора, вещавшего о Гоблинских восстаниях. Гарри сидел с Роном и Гермионой. Чуть дальше по тому же ряду, у окна, сидела Джинни с подругой. Она пару раз ловила его взгляд и улыбалась – тепло, но как-то настороженно. В другом конце зала, почти затенённый колонной, сидел Драко Малфой, подпирая голову рукой и глядя в окно так, будто восстания гоблинов были последним, что его интересовало. Пэнси Паркинсон, сидевшая через парту от него, что-то оживлённо нашептывала своей соседке, кивая в его сторону. Прошло с того вечера у озера несколько дней. Между ним и Малфоем установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Они не искали друг друга, но и не избегали. На конных прогулках Драко больше не уезжал с профессором, а занимал место рядом с Гарри, обмениваясь редкими, короткими замечаниями о посадке или аллюре. Это было странно и ново. И вот сейчас, посреди скучного урока, Гарри увидел, как Драко поднялся с места. Профессор Баунс, увлечённый рассказом о боевых молотах гоблинов, не обратил внимания. Малфой, не глядя по сторонам, прошёл между рядами и опустился на свободную табуретку рядом с Гарри, справа от него. Рон замер с открытым ртом, а Гермиона притворно углубилась в конспект, но её ухо было насторожено. Драко ничего не сказал. Он просто положил на край парты Гарри небольшой, потрёпанный дневник в кожаном переплёте тёмно-зелёного цвета, без каких-либо опознавательных знаков. Затем снова уставился в пространство перед собой, будто совершил самое обыденное действие в мире. Гарри с недоумением посмотрел на тетрадь, потом на бесстрастный профиль Малфоя. Осторожно, будто это могла быть заминированная книга из Запретной секции, он приоткрыл её. Внутри был не конспект. Это был дневник. Или, скорее, сборник каких-то записей, изящно оформленный. Но почерк был не Малфоевским. Он был женским, витиеватым, с завитушками. На первой странице было написано: «Мысли. Для совершенствования стиля». Гарри, движимый любопытством, начал листать. Сначала там были зарисовки характеров, отрывки диалогов, описания нарядов. Потом – связные сцены. Он узнавал обстановку Хогвартса, уроки, Большой зал и персонажей. Вот высокомерный блондин со «стальными глазами и сердцем, скованным льдом, но тающим под лучами незримого солнца». А вот – «герой со шрамом, несущий груз мира, но томимый внутренней пустотой». Щёки Гарри начали постепенно розоветь. Он ускорил листание, страницы мелькали. Диалоги становились всё более напряжёнными, взгляды – многозначительными. И вот он наткнулся на самую, «сочную» сцену. Действие происходило в пустом классе Трансфигурации после уроков. Двое персонажей – блондин и черноволосый – спорили о чём-то, их лица были сантиметрах друг от друга от ярости. А потом ярость якобы превращалась во что-то иное. «Стальные пальцы вцепились в чёрные вихры, притягивая встречные губы в поцелуй, который был больше похож на битву, на попытку заглотнуть дыхание другого, присвоить его ярость и боль…» Дальше шло подробное, цветистое описание того, как мантии падают на пол, а холодный камень стены встречается с горячей кожей. Гарри аж подпрыгнул на табурете, как будто его ужалили. Он захлопнул тетрадь так громко, что профессор Баунс на секунду прервался и посмотрел в его сторону. Рон хрипло закашлялся. Гермиона бросила на Гарри быстрый, панический взгляд. Джинни, заметившая движение, нахмурилась, её взгляд скользнул с Гарри на Малфоя, сидящего рядом, и её лицо стало непроницаемым. Гарри, красный как гриффиндорский гобелен, медленно, с преувеличенной аккуратностью, повернул тетрадь к Драко и ткнул пальцем прямо в злополучный абзац, не глядя на него. Драко, не меняя выражения лица, взял тетрадь. Его глаза пробежали по строчкам. И случилось невероятное: с его шеи на бледные щёки поползла густая, алая краска. Она залила даже кончики ушей. Он не просто смутился – он выглядел так, будто его публично раздели и высекли розгами. В его глазах мелькнула настоящая паника, смешанная с яростью. Он швырнул тетрадь в свою сумку так, будто она жгла пальцы: – Это… это не моё, – выдохнул он сквозь зубы, настолько тихо, что Гарри едва расслышал. Его голос был сдавленным. – Это паршивая, больная фантазия… – Паркинсон? – так же тихо угадал Гарри, вспомнив её хихиканья и взгляды. Драко кивнул, почти незаметно. Его челюсть была сжата так, что выступили белые точки на скулах: – Суёт свой нос… Я её сожгу. Эту книгу. И, возможно, её космы вместе с ней. Он говорил с такой ледяной, сосредоточенной злобой, что стало ясно – это не шутка. Смущение сменилось холодным, аристократическим гневом. Он встал, даже не взглянув на Гарри, и, не обращая внимания на профессора, вышел из класса, громко хлопнув дверью. Наступила тишина, нарушаемая лишь бормотанием Баунса. Все взгляды в классе – Рона, Гермионы, Джинни, Пэнси, которая сидела с лицом пойманной кошки, пытающейся выглядеть невинно – были прикованы то к пустому месту, то к Гарри. Гарри опустил глаза на свою пустую парту, чувствуя, как жар смущения медленно сменяется странным ощущением. Он только что видел Драко Малфоя не просто смущённым, а уязвлённым до глубины души. И причиной была не война, не Темная Метка, а глупый, пасторальный фанфик, написанный его однокурсницей. В этой абсурдности была какая-то жалкая, человеческая правда. И тот факт, что Драко принёс ему это, будто в попытке чем-то поделиться или предупредить, а затем поклялся уничтожить и это было важнее тысячи нарисованных закатов. Он почувствовал, как на него смотрит Джинни. Он поднял голову и встретился с её взглядом. В её карих глазах не было уже ни улыбки, ни даже настороженности. Там было спокойное, оценивающее понимание, от которого по спине у Гарри пробежал холодок. Она что-то поняла. То, до чего он сам, возможно, ещё не добрался. И отвернулась, чтобы смотреть в окно, её профиль был строг и отдалён. А на парте Пэнси Паркинсон кто-то из соседок по факультету незаметно подсунул записку: «Твои похороны. Он тебя живьём зажарит». Пэнси сглотнула и судорожно скомкала бумажку, впервые за день не находя, что сказать. Дверь в пустой класс астрономии захлопнулась за Драко с таким грохотом, что с полки слетела пара пыльных стеклянных сфер. Он не обратил внимания. Всё его существо пылало холодным, бешеным огнём. Стыд, прожигающий изнутри, как кислотой, ярость, острая и направленная, и под всем этим – унизительное, паническое ощущение, что его обнажили перед самым неподходящим человеком на свете. Он знал, что она придёт. Не сомневался. Через пару минут дверь скрипнула. Пэнси Паркинсон заглянула внутрь, её лицо пыталось изобразить обычную, надменную невинность. – Драко, дорогой, ты так внезапно… Она не успела договорить. Быстрым, резким движением Драко схватил её за руку, втащил внутрь и с силой прижал к закрытой двери. Не так, как Поттер прижимал его к стене – та вспышка была грубой, но импульсивной. Его же хватка была ледяной, выверенной и абсолютно безжалостной. – Ты. Считаешь. Это. Смешным? – Каждое слово он выбивал тихим, шипящим звуком, впиваясь в неё взглядом, в котором не осталось ни капли привычного высокомерия, только чистая, нефильтрованная опасность. Пэнси ахнула, её глаза округлились от испуга. – О чём ты? Это просто… просто дневник! Я же не думала, что ты её покажешь ему! Я думала, ты порвёшь её, посмеёшься… – Посмеюсь? – его голос сорвался на хрип. – Ты описала… ты осмелилась описать меня как какого-то… томного героя дешёвого романа! И его! Ты знаешь, что он подумал? Ты видела его лицо? – Ну и что? – Пэнси попыталась вырваться, её голос стал визгливым от обиды и страха. – Все и так шепчутся! Вы пропадаете вместе, вы скачете как одержимые, он носит твою мантию! Я просто… облекла это в достойную форму! «Достойную форму». Эти слова стали последней каплей. В его памяти всплыли нелепые, корявые рисунки Поттера. Его собственные, спрятанные в тубусе шедевры. И эта… эта пачкотня, эта пошлость, приписанная ему. – Ты влезла не в своё дело, Паркинсон, – его голос упал до едва слышного шёпота, от которого по коже побежали мурашки. – Ты влезла в то, чего не понимаешь. В то, что тебя не касается. Никогда. Он отпустил её руку и сделал шаг назад. Его взгляд скользнул по её тщательно уложенным, тёмным волосам. – Ты помнишь, чему учил нас мой отец? – спросил он почти любезно, и в этой любезности было что-то мёртвое. – О наказании за сплетни. За предательство доверия. Он медленно вытащил свою палочку. Не сделал ни одного резкого движения. Просто держал её, как хирург держит скальпель перед операцией. – У моей тётушки Беллы, – продолжил он задумчиво, – был любимый способ усмирять болтуний. Не Круциатус. Нет. Что-то… более наглядное. Она считала, что женщина, лишённая своей гордости – то есть волос, – становится куда сговорчивее. И молчаливее. Пэнси замерла. Весь цвет сбежал с её лица. Она видела, как он это говорит. Без улыбки. Без обычной театральности. Он говорил это как констатацию факта, как прогноз погоды. И это было страшнее любой истерики. – Ты не посмеешь, – выдохнула она, но в её голосе уже не было уверенности, только дрожь. – Посмею, – ответил он просто. – Потому что после всего, через что мы прошли, Пэнси, после огня, крови и грязи… твоя писанина, твои инсинуации – это последнее, что я потерплю. Ты думаешь, я всё ещё тот мальчик, который боялся отцовского гнева? Я видел вещи пострашнее. И совершал. Сожгу твои космы дотла. И оставлю тебя сидеть здесь, лысой и плачущей, чтобы все видели, что бывает с теми, кто лезет в мою жизнь с грязными руками и грязными фантазиями. Он поднял палочку. Кончик её едва заметно дрогнул, но был направлен прямо на её причёску. В воздухе запахло озоном и чем-то горьким – страхом. Пэнси вскрикнула, закрыла голову руками, и по её щекам потекли настоящие, неконтролируемые слёзы. Не слёзы манипуляции, а слёзы животного, всепоглощающего ужаса. Она поняла. Поняла, что он не блефует. Что линия пересечена, и та тонкая нить старой школьной дружбы, что ещё связывала их, сейчас порвётся навсегда. – Прости! – выдавила она, срывающимся голосом. – Я уничтожу всё! Все копии! Я… я больше никогда! Драко, пожалуйста! Он смотрел на неё несколько секунд. На её трясущиеся плечи, на смазавшуюся тушь. Ярость внутри него ещё клокотала, но первая волна схлынула, оставив после себя тошнотворную пустоту и всё тот же жгучий стыд. Мысль о том, что Поттер видел это и читал это. Он медленно опустил палочку. – Если хоть одно слово, один намёк, один шепоток дойдёт до меня снова, – сказал он тихо, – ты проснёшься лысой. И это будет самым мягким последствием. Поняла? Она только закивала, не в силах вымолвить ни слова. Не сказав больше ничего, он развернулся и вышел, оставив её рыдающей в пустом классе. Его собственные руки слегка дрожали, но не от страха, а от выплеснувшегося адреналина. Он шёл по коридору, и в ушах у него стоял не её плач, а тишина, и в этой тишине он снова видел лицо Поттера в момент, когда тот понял, что читает. Лицо, окрашенное не отвращением, а шоком, замешательством и каким-то странным, пронзительным вниманием. И этот взгляд жёг его теперь сильнее любой угрозы, брошенной Пэнси. Дни сблизились в ритме, понятном только им двоим: уроки, ужин, «там». Их разговоры всё ещё крутились вокруг лошадей, зелий и презрительных комментариев о профессорах, но теперь каждый диалог был пронизан вторым дном. Слово «упрямый» относилось к коню, но взгляд скользил к собеседнику. Фраза «нужно держать баланс» касалась посадки в седле, но висела в воздухе, как главный закон их существования. Гермиона наблюдала. Её взгляд, острый как игла, перемещался с пустого места за столом Слизерина, которое Драко теперь будто избегал, придерживаясь диеты, на задумчивое лицо Гарри. Она видела, как он механически водит пальцем по столу, повторяя изгиб линии, которую видел на том двойном рисунке. Она ничего не спрашивала. Но однажды задержала его после уроков. – Тот пергамент, – сказала она без предисловий, разворачивая свой собственный, чистый лист. – Заклинание сокрытия. Оно не просто маскирует. Оно инкапсулирует эмоцию, вложенную в рисунок. Чтобы проявить его, нужно резонировать с этой эмоцией. – Она посмотрела на него поверх книги. – Ты понимаешь, о чём я? Он тебе доверяет не просто рисунок. Он доверяет ключ к своему настроению. Идиотский, чрезмерно сложный, малфоевский способ сказать «сегодня я чувствую вот это». Гарри молчал. Он понял. Каждый раз, когда он произносил заклинание, чтобы увидеть вторую сторону пергамента, он чувствовал легкий укол – тоски, гнева, редкого спокойствия. Он думал, что это его воображение. – Будь осторожен, – тихо добавила Гермиона. – То, что спрятано так тщательно, обычно бывает ядовитым. Или хрупким. Тем временем, их «экзаменационная подготовка» вышла на новый уровень. Драко принёс схему – не на пергаменте, а начертанную светящимся контуром в воздухе. «Трасса экзамена». Повороты, препятствия, зоны обязательного аллюра. – Здесь, – его палочка ткнула в висящий в воздухе вираж, – нужно синхронное смещение центра тяжести. Иначе они сбросят. Всех. «Всех» означало их. Гарри кивнул, изучая маршрут. Это был танец. Смертельно опасный. – А здесь, – голос Драко стал ниже, – прямой участок. Максимальная скорость. Экзаменатор будет смотреть на единство. На то, насколько вы сливаетесь с лошадью. И друг с другом. В тишине конюшни, пахнущей сеном, кожей и потом, это прозвучало неприлично откровенно. В ту ночь Гарри не смог уснуть. Он взял свой экземпляр двойного пергамента: «Прояви», – прошептал он. Со стороны Драко возник набросок: два ахалтекинца в момент прыжка. Линии были стремительными, уверенными, но в тени под брюхом одной из лошадь клубился едва заметный, хаотичный штрих – как стая испуганных птиц. Гарри положил ладонь на этот штрих. Он почувствовал знакомый холодок страха. Но не страха падения. Страха обнаружения. На следующее утро Джинни, сияющая и решительная, поймала его в коридоре: – Гарри, нам нужно поговорить. Наедине. Её тон не предвещал ничего хорошего. Рон, шедший рядом, сделал вид, что внезапно ослеп и глух, и ускорил шаг. Джинни повела его не в уютный уголок гостиной и не в их привычное место у озера. Она повела его в пустой класс Заклинаний на третьем этаже – место безличное, казённое, где даже воздух казался застывшим от давно произнесённых формул. Она закрыла дверь, и звук щелчка замка прозвучал невероятно громко. Затем повернулась к нему, скрестив руки на груди. Её поза была не агрессивной, а собранной, как у фехтовальщика перед боем. Сияние с её лица исчезло, осталась лишь чистая, огненная решимость. – Я не слепая, Гарри, – начала она без предисловий. Её голос был ровным, но в нём звенела сталь. – И я не дура. Ты пропадаешь. Не физически, хотя и это тоже. Ты здесь, – она ткнула пальцем у своего виска, не прикасаясь, – но тебя нет. Гарри открыл было рот, чтобы что-то сказать, отмахнуться, но она резко встряхнула головой, и её рыжие волосы, обычно такие живые, взметнулись и опали тяжёлым, неподвижным занавесом. – Не надо. Не говори, что это «ничего», что ты «просто учишься держаться в седле». Я вижу, как ты смотришь в пустоту и видишь не её. Я вижу, как ты прячешь этот чёртов пергамент в самую дальнюю книгу. Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда в коридоре слышишь определённый смех. Она сделала шаг вперёд. В её глазах не было слёз, только жгучая, обжигающая ясность. – Это он, да? Малфой. – Она произнесла это имя не как ругательство, а как диагноз. Констатацию факта, от которого мутит. – Джинни… – голос Гарри прозвучал хрипло. – Всё не так, как ты думаешь. Мы… он… – Что? – она перебила его, и в её голосе впервые прорвалась боль, острая и режущая. – Вы что? Друзья? После всего? После того, как он желал тебе смерти, предавал, служил им? Или вы… что-то большее? Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и невероятные. Гарри почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он видел в её взгляде не просто ревность, а отчаянную попытку понять, схватить за хвост ускользающую реальность, в которой её Гарри, её якорь, её герой, вдруг плывёт к скалам под белым флагом с гербом змеи. – Ничего такого нет, – выдавил он, и это была правда. Не было поцелуев, осознаний, признаний, даже прикосновений, кроме того одного, неловкого объятия. Но это прозвучало как ложь, потому что главное осталось за скобками. Но что-то есть. Что-то, что не умещается в слова «друг» или «враг». Что-то, что жжёт изнутри, когда его нет рядом, и сводит с ума, когда он есть. Джинни смотрела на него, и постепенно огонь в её глазах начал угасать, сменяясь усталым, леденящим пониманием. – Ты даже сам не знаешь, – прошептала она. – Боже, Гарри. Ты даже сам не понимаешь, что происходит. Она отступила на шаг, разрывая то невидимое напряжение, что связывало их. – Я люблю тебя, – сказала она просто, и эти слова, которые раньше согревали его, теперь прозвучали как прощание. – Но я не могу быть твоим прикрытием. Я не могу быть тем, за кого ты прячешься, пока разбираешься в… в этом. В нём. Я не заплатка на дыру в твоей душе. Она повернулась к окну. За стеклом клубился осенний туман, скрывая очертания Запретного леса. – Мне нужно время, Гарри. И тебе оно, чертовски, нужно. Но не со мной. Она не стала ждать ответа. Не стала устраивать сцен, не потребовала клятв. Она просто вышла, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Гарри остался стоять посреди пустого класса. Тишина, которую раньше наполнял её голос, её смех, запах корицы и яблока, теперь была абсолютной, давящей. Он провёл рукой по лицу, ожидая найти слёзы, но глаза были сухими. Внутри была лишь огромная, зияющая пустота, похожая на ту, что остаётся после мощного заклинания, испепелившего всё на своём пути. И в центре этой пустоты, как единственная точка отсчёта, горел призрачный контур: золотистый конь на склоне холма, и на нём – прямая, негнущаяся спина, которую он уже не мог, да и не хотел, вычеркнуть из своего горизонта. Ночь перед экзаменом врезалась в сознание Гарри не темнотой, а навязчивой, монотонной яростью повторения. Слова Джинни – «заплатка на дыру в твоей душе» – отступили, приглушённые адреналином и страхом провала. Не провала на экзамене. Провала перед ним. В пустом классе Защиты от Тёмных Искусств, куда он пробрался после отбоя, не было ни лошадей, ни свежего воздуха. Была только пыль, лунный свет в высоких окнах и он сам. Он не мог спать. Его тело, всё ещё помнящее каждый толчок копыт, каждое напряжение мышц спины ахалтекинца, требовало действия. Сняв мантию, он водил по полу воображаемой уздой, повторяя движения, которые Драко вбивал ему в голову неделями. «Плечи назад. Таз – плавно, как будто качаешься на волне. Не борись с ним – направляй импульс. Доверяй ему. Доверяй мне». «Доверяй мне». Эти слова теперь жгли. Он вытащил из кармана тот самый двойной пергамент. В лунном свете он был просто бледным прямоугольником. «Прояви», – прошептал Гарри, касаясь его палочкой. Со стороны Малфоя проступили линии – это было живое, дышащее изображение. Конь на нём был соткан из стремительных, нервных штрихов, а всадник… всадник был изображен лишь силуэтом, сливающимся с шеей животного. И от этой пары, от места их соединения, расходились тонкие, дрожащие линии – как круги на воде, как нервные импульсы. Волнение. Концентрация. И снова тот же хаотичный, тёмный штрих страха под брюхом лошади, но теперь он был меньше, будто прижатый железной волей всадника. Гарри сжал пергамент в кулаке. Он чувствовал это. Не просто видел. Он чувствовал ту же сковывающую концентрацию, то же обострённое до боли восприятие каждого мускула, каждого вдоха. Это было послание. Не словами. Состоянием. Он начал снова. Без лошади, без седла, посреди холодного каменного пола, он отрабатывал посадку. Приседал, имитируя движение лошади в галопе, пружиня ногами, стараясь сохранить невероятно прямую, как у Драко, линию спины. Пот лился с его висков, тёмными пятнами проступал на рубашке. Он падал на колени, стирая ладони о шершавый камень, и снова поднимался. В ушах стоял топот копыт, которого не было, и свист ветра, который не дул. Мысли о Джинни, о её ушедшей спине, о её словах, пробивались сквозь этот ритм, как острые осколки. Он отмахивался от них, как от назойливых мух. Сейчас нельзя. Сейчас можно только это. Только баланс. Только синхронность. Только доверие, которое он не мог дать словами, но должен был доказать телом завтра. Он достал из сумки маленький мешочек с овсом и кусочками яблока – «вкусняшки», как насмешливо, но беззлобно называл их Драко. Гарри поставил мешочек на пол в двух метрах от себя. Затем, с закрытыми глазами, с абсолютной, почти болезненной концентрацией, попытался представить, что ведёт лошадь к этому мешочку только лишь лёгким поворотом плеч, смещением веса, как учили. «Разговор телом. Он должен понять тебя без слов». Внезапно, в полной тишине, он услышал сзади сдержанное, но отчётливое фырканье. Он резко обернулся. Никого. Пустая комната, лужи лунного света на полу. Галлюцинация от усталости. Или… Он посмотрел на пергамент, сжатый в его потной руке. Эмоция, инкапсулированная в нём, была настолько сильной, что отзывалась эхом даже здесь? Гарри прислонился спиной к холодной стене и съехал на пол. Дрожь в ногах была уже не от усилия, а от истощения и перегруженных нервов. Он прикрыл глаза, и перед ним поплыли чёткие, как наяву, образы: резкий поворот на скорости, его собственная спина, выгибающаяся для компенсации, и рядом – зелёный рукав, повторяющий его движение в идеальной симметрии. Прямая спина Драко перед ним в седле. Его собственные руки, вцепившиеся в тот же повод. Их дыхание, сбившееся в один ритм после бешеной скачки. Это был не просто экзамен. Это был последний, самый сложный пассаж в их странном, немом диалоге. Танец, где ошибиться – значило не просто упасть. Значило разорвать ту хрупкую, невидимую нить, которую они, сами того до конца не понимая, сплели за эти недели. Гарри не знал, что будет после «после». После экзамена, после оценок, после этого безумного напряжения. Но он знал, что должен выдержать этот последний галоп. Должен слиться с лошадью, с трассой, с тем невысказанным приказом, что висел в воздухе: «Покажи, что ты меня слышишь. Покажи, что ты понимаешь». Он снова поднялся на ноги. И снова, в тишине пропитанного лунным светом класса, начал свой бесконечный, изматывающий танец – уже не для оценки профессора Поури, а для одного-единственного, самого строгого и самого важного зрителя, чьё молчаливое ожидание жгло его сильнее любого заклинания. Ночь тянулась, превращаясь в сплошную, изнурительную репетицию перед самым откровенным признанием, которое ему предстояло сделать завтра – не словами, а всем своим существом. В день генеральной репетиции на экзаменационной трассе небо раскололось хлябью. Дождь хлестал не каплями, а сплошной, слепой завесой, превращая грунт в жидкую, чавкающую кашу. Видимость была нулевой. Драко, стоя под скрипучим навесом конюшни, вцепился в узду так, что костяшки пальцев побелели, как мел. – Чистое безумие. Сегодня – никак. Отменяем, – его голос был сдавлен, будто слова вытаскивал из грязи. – Нет, – Гарри уже сидел в седле. Его ахалтекинец нервно бил копытом, разбрызгивая грязь. Шайр хоть бы что, а этот – нервничал. – Если мы не сможем сейчас, то не сможем и на экзамене. – Он перевел взгляд на Драко, и его зелёные глаза в полумгле казались ярче обычного. – И не сможем никогда. Это был вызов. Не трассе. Не погоде. Им самим. Бездне между тем, кем они были, и тем, кем могли стать. Они понеслись. Мир сузился до рёва дождя в ушах, хлёсткого бича мокрой земли по бриджам и двух тёмных силуэтов впереди. На крутом вираже, где грунт пополз, как масло, Гарри почувствовал, как под его лошадью уходит почва. Инстинкт, выдрессированный годами падений и драк, заорал внутри: Дёрни поводья, вцепись в гриву, выровняй! Но в памяти всплыла светящаяся схема в воздухе и голос, холодный и чёткий: «Синхронное смещение центра тяжести». Сердце колотилось о рёбра. Он закрыл глаза на долю секунды, поборол животный ужас и отпустил. Отпустил поводья, позволил телу сместиться вперёд и вбок, повторяя едва угадываемое движение спины Драко впереди. Это было похоже на шаг в пропасть. Но лошадь под ним, почувствовав не жёсткий контроль, а доверие, сама нашла точку опоры и вырулила из скольжения. На прямой они пустили коней в карьер. Это уже не был бег. Это был полёт сквозь водяную пелену. Гарри почти оторвался от стремян, слившись воедино со взмыленным телом под собой. Он не видел Драко, но чувствовал его – так же, как чувствовал ритм копыт своего коня. Два всадника, четыре бьющихся сердца – одно бешеное существо, рвущееся вперёд сквозь стихию. Они влетели на финишную поляну и замерли, тяжело дыша, пар валил от лошадей и от них самих. И словно по мановению волшебной палочки, дождь прекратился. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь храпом животных и их собственным прерывистым дыханием. Рваные тучи разошлись, и низкий, косой луч солнца, пробившись сквозь мглу, упал прямо на них – мокрых, перепачканных в грязи, но сияющих таким немым, ликующим торжеством, что Гарри перехватило дух. Драко, не слезая с лошади, медленно повернулся к нему. Вода стекала с его светлых волос по бледным щекам, но в глазах, обычно холодных, как озёрная гладь в декабре, пылал открытый, дикий, ничем неприкрытый восторг. Он не улыбался. Он светился. И затем протянул руку – не для помощи, не для формальности. Ладонью вверх, как будто предлагая разделить эту вспышку, эту победу, добытую вопреки всему. Гарри, не задумываясь ни на миг, со всего размаху шлёпнул своей ладонью по его. Звук получился звонкий, дерзкий, по-гриффиндорски бесцеремонный. А потом его пальцы – шершавые, мокрые, сильные – сцепились с длинными, бледными пальцами Драко в таком крепком, немом пожатии, что казалось, кости хрустнут. Они сидели так, верхом, не отпуская рук, посреди заболоченного поля, залитые золотым, прощальным светом уходящего солнца. Слова были не нужны. Они были лишними в этом гуле отступающего адреналина, в этом стуке собственных сердец, в ясном, как тот луч, понимании: невидимая стена не рухнула. Они перепрыгнули через неё. Вместе. И тут, из сырой темноты у кромки леса, бесшумно выплыла фигура в тёмно-серой мантии. Не профессор Поури. Гермиона. Она не сделала ни шага вперёд, не окликнула их. Она просто стояла, как статуя, и смотрела. Её взгляд, острый и неумолимый, скользнул по их сцепленным рукам, по их обращённым друг к другу лицам, залитым одним и тем же светом. На её лице не было ни шока, ни осуждения. Было нечто худшее: окончательное, безжалостное понимание. Как у алхимика, увидевшего, как два неподходящих элемента дали наконец предсказанную, но от этого не менее опасную реакцию. Потом, не сказав ни слова, не сделав ни жеста, она развернулась и растворилась в чёрной чаще леса, тихо, как призрак. Их руки разомкнулись. Адреналиновая эйфория испарилась, оставив после себя леденящую, гулкую пустоту. Тишина теперь давила на уши, и в ней ясно звенел лишь один, невысказанный вопрос, повисший в сыром вечернем воздухе: что она теперь собирается с этим делать? Тишина, повисшая после ухода Гермионы, была густой и звонкой, как натянутая до предела струна. Их руки разжались сами собой – не от стыда, а потому что реальность, холодная и безжалостная, ворвалась в их хрупкий, приватный мирок, залитый грязевым месивом и предзакатным светом. Драко первым отвёл взгляд. Он привычным, отточенным движением принялся проверять подпругу, проводя ладонью по влажному боку лошади. Но его пальцы, обычно такие уверенные, предательски дрожали: – Грейнджер, – произнёс он, и это слово прозвучало как приговор, как название болезни. – Она не побежит к Макгонагалл. Она направится прямиком к твоим… к Уизли. Он не сказал «к твоей девушке». Это место в предложении теперь пустовало. – Она не такая, – автоматически возразил Гарри, но в его голосе не было убеждённости. Гермиона была воплощённой справедливостью. Но что здесь справедливо? Выдать друга, запутавшегося в собственных чувствах? Или промолчать, предав тем самым здравый смысл? – Она именно такая, – отрезал Драко, уже вскидывая ногу в стремя. – Она просчитывает риски на десять шагов вперёд. А последствия этого, – он резко мотнул головой в сторону чёрного провала леса, поглотившего её фигуру, – будут катастрофическими. Для меня. Для твоего святого ореола. Для всего. Он говорил о репутациях, о факультетских распрях, о заголовках в «Ежедневном пророке». Но Гарри слышал подтекст, звонкий и ясный: для того едва проклюнувшегося ростка чего-то, что уже сейчас могли вырвать с корнем. Возвращались они в Хогвартс разными дорогами. Без сговора. Это было первое за многие недели решение, продиктованное не взаимным пониманием, а общим, леденящим страхом. Вечер в гриффиндорской гостиной был отравлен новым, тягучим напряжением. Рон что-то бубнил про свойства лунных камней, но его взгляд метался от Гарри к Гермионе, которая с каменным лицом выводила на пергаменте строки заклинаний длиной в целый свиток. Она не смотрела ни на кого. Она была крепостью с опущенными забралами. – Герми, – не выдержал Гарри, когда Рон ненадолго отлучился в поисках провизии. – Не сейчас, Гарри, – её голос был ровным, бесстрастным, каким бывает у лучших мастеров некромантических формул. – Мне нужно подумать. – О чём? – выдохнул он. Она наконец подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ни отвращения. Лишь глубокая усталость и нечто, похожее на горькую жалость: – О том, что важнее: твоё сиюминутное… смятение или твоё будущее. И будущее всех, кого это затронет. О том, есть ли у этой авантюры шанс стоить таких жертв. Она говорила не как подруга, а как верховный главнокомандующий, оценивающий потери перед решающей битвой. И это било больнее любой истерики. На следующее утро Гарри увидел их. В золотом пятне света у высокого арочного окна на третьем этаже стояла Джинни. И её силуэт был вписан в очертания высокого парня с взъерошенными каштановыми волосами. Майкл Корнер Когтевранец. Спокойный, умный, не обременённый грузом всемирной славы и незаживающих шрамов войны. Гарри замер. Он не ревновал. Он понял. Они не целовались. Они разговаривали. Джинни жестикулировала, смеялась тем беззаботным, лёгким смехом, которого Гарри не слышал от неё… кажется, с самого начала их отношений. Майкл слушал, склонив голову набок, и улыбка его была простой и прямой. В них не было драмы. Не было тёмных бездн, невысказанных обид, смертельно опасных игр. Была лёгкость. Была нормальность, о которой Гарри, кажется, забыл. И в этот момент Джинни взглянула в сторону. Её глаза встретились с глазами Гарри. Она не отпрянула, не смутилась. Она лишь чуть замедлила жест. В её взгляде не было ни вызова, ни торжества. Было спокойное, почти грустное признание. Да. Вот так. Пока ты пытался разгадать своего Малфоя, я нашла того, кого разгадывать не пришлось. Кто просто увидел. Она мягко коснулась руки Майкла, давая знак идти. Проходя мимо Гарри, она на секунду задержала шаг: – Я не хотела, чтобы ты узнал вот так, – тихо сказала она. – Но ты был так далеко, Гарри. Не в замке. Ты… исчез. – Знаю, – выдохнул он. И это была чистая правда. – Он… – она едва заметно кивнула в сторону подземелий, – он причиняет тебе боль? Вопрос застал врасплох. Не «он стоит того?», а «он причиняет тебе боль?». Даже сейчас её забота была не о морали, а о нём. – Нет, – честно ответил Гарри. – Не в том смысле. Это… сложно объяснить. Джинни кивнула, будто этого было достаточно: – Тогда хорошо. Будь осторожен. И… удачи. Она ушла, оставив его одного в колонне солнечного света, где пылинки кружились в воздухе, отмечая пустое пространство, где только что была её тень. В этот момент на него нахлынуло не горе, а странное, всеобъемлющее облегчение. Давление, которого он даже не осознавал – необходимость быть «подходящим», соответствовать, любить «правильно» – рассеялось. Они были квиты. Оба нашли то, что искали. Вернее, то, что нашло их. Слухи, как ядовитая плесень, поползли по сырым стенам Хогвартса. Никто не кричал «Поттер и Малфой!» на улице, но взгляды стали пристальнее, а шепот – зловещее. Паркинсон больше не хихикала. Она изучала Гарри холодными, не моргающими глазами гадюки. Забини отпускал двусмысленные шутки про «межфакультетское сотрудничество», от которых у первокурсников горели уши. Напряжение достигло точки кипения накануне экзамена по Конной дисциплине. Драко нашёл Гарри вечером в пустом классе трансфигурации. Он не походил на холодного аристократа. Он был на грани, беспокойная энергия исходила от него почти осязаемыми волнами. – Они в курсе, – выпалил он без предисловий, мечась по комнате. – Не всего, но достаточно. Завтра на экзамене будут не только Поури и директор. Будет склизкий гад Слизнорт. Будет, чтоб его разорвало, шакал из «Ежедневного пророка» с камерой. Они явятся поглазеть на «трогательное примирение героев» или на «грязный скандал». Неважно. Они будут смотреть. Каждое наше движение будут препарировать под лупой. Он остановился прямо перед Гарри, близко, так что между ними вибрировал воздух: – Мы не можем просто сдать экзамен. Мы должны его выиграть. Не просто проехать трассу. Мы должны быть безупречными. Идеальными. Не оставляющими ни щели для пересудов. Мы должны в седле выглядеть так, чтобы сама мысль о чём-то «не том» между нами показалась кощунством. Они должны увидеть не двух парней. Они должны увидеть единство цели и всадника. Ясно? Это была не просьба. Это был отчаянный, последний стратегический приказ. План спасения всего, используя в качестве щита то самое мастерство, что стало их общим языком. – А если не выйдет? – тихо спросил Гарри. – Тогда, Поттер, – Драко криво усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь их положения, – тогда мы проиграем всё. Экзамен. Репутацию. И эту… эту абракадабру между нами. – Он махнул рукой, отчаясь подобрать слово для хрупкого, невысказанного чего-то. – Потому что ничто хрупкое не выживает под таким прицельным светом. Ничто. И никто. Он уже повернулся к выходу, но Гарри остановил его: – Драко. Тот обернулся, брови взлетели в немом вопросе. – Мы справимся. Потому что это – не шоу для них. Оно – для нас. Помнишь, что ты сказал? «Единство всадника и цели». Наша цель – не поразить их. Наша цель – финишировать вместе. Всё остальное – просто шум. Драко смотрел на него долго, не мигая. И вдруг – едва уловимое, но настоящее – напряжение в его плечах дрогнуло и ослабло. Он кивнул. Один раз. Коротко и резко, как удар клинка: – Завтра. В седле. Не подведи, шрамоголовый. – Постараюсь не развалить эту авантюру, язвительный хорь. И в последний раз перед бурей они обменялись взглядом – не любви, не страха, а чистого, расчётливого соучастия. Завтра им предстояло обворовать самый пристальный банк всеобщего внимания, а украсть они планировали единственное, что имело ценность – крупицу своей, неприкосновенной правды. И сделать это при всём честном народе, под вспышками камер и тяжёлым грузом чужих ожиданий. Они выходили на главное поле битвы в своей жизни. А их оружием были две ахалтекинские лошади и немое понимание, которое теперь должно было стать настолько ярким и безукоризненным, чтобы его уже невозможно было опорочить.