Я не вернусь.

Сначала была темнота. Не та, привычная, уютная тьма спальни, а липкая, густая, напитанная страхом. Он стоял посреди пустого коридора — стены дрожали, будто под водой, факелы не горели, а сочились жидким, больным светом. Где я? Он сделал шаг. Пол под ногами был холодным, как лёд, и липким. Гарри опустил взгляд — и отдёрнул ногу. Под подошвой растеклось что-то тёмное, блестящее в скудном освещении. Оно ещё не засохло. — Гарри… Голос долетел издалека, искажённый, будто сквозь толщу воды. Он рванул вперёд, срываясь на бег. Стены поплыли, превращаясь в знакомые очертания — гостиная Малфой-мэнора, высокая люстра, потухшая, в паутине, чёрный мрамор пола. И фигура в центре. Драко стоял на коленях. Его руки были связаны за спиной грубой верёвкой, мантия сползла с одного плеча, обнажая бледную, беззащитную ключицу. Волосы, всегда такие аккуратные, разметались по лицу, закрывая глаза. Он не двигался. — Драко! Гарри бросился к нему — и наткнулся на невидимую стену. Прозрачную, твёрдую, как алмаз. Он бил в неё кулаками, кричал, но голос проваливался в вату, не находя выхода. — Оставь, мальчик. Он узнал этот голос. Высокий, певучий, с безумной, счастливой ноткой, от которой кровь стыла в жилах. Беллатриса Лестрейндж выступила из тени. Она не изменилась — те же дикие, выпученные глаза, тот же хищный оскал, та же палочка, направленная прямо в затылок Драко. — Тётя… — выдохнул Драко, не поднимая головы. В его голосе не было мольбы. Только усталость. Только смирение. — Тш-ш-ш, мой хороший, — пропела Беллатриса, проводя кончиком палочки по его волосам, от макушки вниз, по позвоночнику. — Тётя тебя поучит. Тётя тебя исправит. — Нет! — Гарри колотил по невидимой преграде, и она наконец поддалась, но слишком поздно. Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь, — и видел только зелёную вспышку, ударившую из палочки Беллатрисы прямо в светлую макушку. Драко дёрнулся. Всего раз. Коротко, беззвучно. И осел на холодный пол, как сломанная кукла. — Круцио — это боль, — задумчиво произнесла Беллатриса, разглядывая неподвижное тело. — Авада — это милосердие. Я сегодня добрая, Драко. Цени. Она рассмеялась — каркающим, торжествующим смехом — и растаяла в темноте. Гарри упал на колени рядом с Драко. Он не чувствовал слёз, но лицо было мокрым. Он перевернул его, откинул волосы с лица — и замер. Глаза Драко были открыты. Серые, прозрачные, они смотрели прямо на него. Без боли. Без упрёка. Только лёгкое, почти нежное удивление. — Ты пришёл, — прошептали губы, едва шевелясь. — А я думал… ты не придёшь. — Я всегда приду, — ответил Гарри, но голос не слушался. — Всегда. Только не умирай. Пожалуйста. Не смей умирать. Драко улыбнулся — слабой, усталой улыбкой. И закрыл глаза: — Слишком поздно, — выдохнул он. — Ты сам сжёг всё, что могло меня удержать. Гарри рванулся вперёд, зажимая ладонями рану, которой не было, пытаясь остановить кровь, которой не было, крича, крича, крича… — нет! Он сел в кровати — и тут же череп пронзила ослепительная боль. Глухой, тяжёлый удар сотряс всё тело, в глазах вспыхнули белые искры. Балдахин. Чёртова деревянная перекладина, на которую он вешал полог, встретила его лоб с жестокостью, которой Гарри сейчас совсем не заслуживал. — Твою ж… — выдохнул он, зажимая ушибленное место ладонью. Пальцы сразу стали мокрыми. Он отнял руку — в тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь шторы, кровь казалась почти чёрной. — Гарри? — сонный голос Рона донёсся из-за полога. — Ты чего? — Ничего, — прохрипел Гарри. — Спи. — Ага, щас, — Рон откинул ткань и уставился на него круглыми глазами. — Мерлин… ты что, подрался во сне? — С балдахином, — буркнул Гарри, морщась. — Я проиграл. Рон сполз с кровати и, шаркая, подошёл ближе. Осмотрел лоб с выражением, которое обычно приберегал для особо запущенных случаев. — Надо к мадам Помфри. — Не надо. — Гарри, у тебя рана размером с… — Я сказал — не надо. Рон замолчал. Он умел молчать, когда было действительно нужно. Постоял ещё секунду, потом кивнул и полез в тумбочку за каким-то завалявшимся пластырем — маггловским, из домашних запасов миссис Уизли. — Держи. Залепи пока. Но кровь всё равно просочится. Гарри взял пластырь, не глядя, прижал к рассечённой брови. Зашипел от боли: — Спасибо. — Да ладно. — Рон помялся. — Что тебе приснилось-то? — Ничего. Забудь. Рон не стал настаивать. Он вообще редко настаивал, когда Гарри закрывался. Просто похлопал по плечу и полез обратно в кровать. Гарри остался сидеть, вцепившись в край одеяла. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и в ушах стоял тот смех. И голос Драко: «Ты сам сжёг всё, что могло меня удержать». Это был просто сон. Просто глупый, жестокий сон, порождённый усталостью и чувством вины. Драко жив. Драко в двадцати футах под землёй, спит в своей кровати, под зелёным балдахином, и даже не знает, что Гарри сейчас разбудил пол-Гриффиндора своим криком. Но от этого знания легче не становилось. Гарри лёг обратно, осторожно, стараясь не тревожить пульсирующую боль во лбу. Глаза закрывать было страшно — там, за веками, снова ждала та темнота, тот смех, те серые глаза, которые смотрели с удивлённой нежностью, даже умирая. Он не спал больше. Просто лежал, глядя в потолок, пока за окном серело небо. Утро началось с тошнотворного осознания: сегодня суббота, и можно было бы валяться в постели хоть до обеда, но голова раскалывалась так, будто по ней прошествовал стадо разъярённых единорогов. Гарри поднялся с кровати и, стараясь не смотреть в сторону Рона (который, кажется, всё-таки уснул и теперь посапывал в три ручья), поплёлся в ванную. Зеркало встретило его безжалостно. Из отражения смотрел человек, который провёл ночь не в постели, а на поле боя. Синяк расползался от правой брови вверх, захватывая половину лба, — лиловый, с зеленоватыми разводами по краям. Сама бровь была рассечена, и сквозь криво налепленный пластырь всё ещё сочилась сукровица. Глаза — красные, с тёмными кругами, каких не было даже в разгар войны. — Отлично, — сказал Гарри своему отражению. — Просто великолепно. Отражение согласно поморщилось. Он умылся ледяной водой, надеясь, что холод притупит боль и хоть немного сгонит отёчность. Не помогло. Тогда он попытался пригладить вечно торчащие волосы — и только разозлился, когда они встали торчком ещё сильнее. — Забей, — посоветовал Невилл, заставший его за этим бесполезным занятием. — Всё равно на лицах увидят только синяк. Гарри мрачно покосился на него. — Спасибо, Невилл. Очень поддерживает. — Всегда пожалуйста. Невилл просто кивнул на дверь ванной: — Там есть заживляющая мазь, Гермиона держит на случай ожогов от зелий. Помажь, пока не загноилось. Гарри послушно намазал. Мазь щипала и пахла календулой, но отёк действительно начал спадать. К завтраку он спустился с таким лицом, что Дин и Симус, сидевшие за гриффиндорским столом, одновременно подавились тыквенным соком. — Поттер, — выдохнул Дин, — ты чего, с троллем подрался? — С балдахином, — буркнул Гарри, плюхаясь на скамью. — И я проиграл. — Вижу. Гермиона, пришедшая чуть позже, окинула его профессиональным взглядом целителя-любителя и без слов протянула пузырёк с чем-то желтоватым. — На ночь нанесёшь — к утру пройдёт. И не трогай пластырь грязными руками. — Спасибо, — Гарри спрятал пузырёк в карман. — Ты моя спасительница. — Я знаю, — рассеянно отозвалась она, разворачивая «Ежедневный пророк». — Ты не спал? — Спал. Плохо. Она подняла на него взгляд поверх газеты. В этом взгляде было всё: и «я же вижу, что ты врёшь», и «я не буду давить, потому что ты взрослый человек», и «но если понадоблюсь — я здесь». Гермиона умела говорить взглядом целые речи. Гарри отвернулся и уставился в свою тарелку. Овсянка остыла и покрылась неаппетитной плёнкой. Есть не хотелось совершенно. Рядом, за соседним столом, рассаживались слизеринцы. Гарри заставил себя не поднимать голову, но периферическое зрение, как назло, работало идеально. Серебристо-белый пробор мелькнул где-то на краю обзора, чуть ближе к профессорскому столу. Драко нёс поднос — прямо, как струна, с идеально прямой спиной. На нём не было следов бессонной ночи. Конечно, не было. Потому что Драко Малфой не позволял себе раскисать. Драко Малфой держал лицо, даже когда внутри всё горело. «Для меня всё — представление». Гарри сжал ложку так, что побелели костяшки. Боль в рассечённой брови пульсировала в такт сердцебиению. — Ты в порядке? — тихо спросила Гермиона. — Да, — ответил он, не глядя на неё. — Просто голова болит. Она не поверила. Но промолчала. Завтрак тянулся бесконечно. Гарри ковырял овсянку, не поднимая глаз, и злился. На себя. На Драко. На проклятый балдахин. На Беллатрису, которая умудрилась испортить ему сон, даже будучи мёртвой. На собственное сердце, которое отказывалось понимать, что «слишком поздно» было сказано во сне, а не наяву. «Ты сам сжёг всё, что могло меня удержать» — Гарри. Он вздрогнул. Рядом стояла Чжоу: — Привет, — сказала она, глядя на его лоб с лёгким удивлением. — Красивый синяк. — Спасибо, — буркнул он. — Это новый аксессуар. — Тебе идёт, — серьёзно ответила она. — Делает взгляд загадочнее. Рон хрюкнул в тыквенный сок. Чжоу присела на краешек скамьи, не обращая внимания на недоумённые взгляды соседей. — Я проверила парижские реестры, — тихо сказала она, так, чтобы слышал только Гарри. — Там нет семьи Ноэль. Ни в активных, ни в угасших. Это странно. Гарри с трудом переключил внимание с пульсирующей боли на её слова. — Может, он из другого региона? Германия, Испания… — Я проверила основные европейские реестры, — перебила Чжоу. — У мамы хорошие связи. Ничего. Она помолчала: — Есть ещё вариант, что это не настоящая фамилия. Гарри поднял голову и посмотрел на неё. Чжоу выглядела спокойной, но в уголках губ залегла тонкая, напряжённая складка. — Ты думаешь, он скрывается? — Я думаю, — осторожно сказала она, — что в Хогвартс после войны не берут кого попало. Макгонагалл проверяет каждого. Значит, у неё есть основания ему доверять. — Тогда зачем проверять? — Затем, — Чжоу чуть склонила голову, — что я не люблю загадки, которые могут оказаться минами. Она поднялась, поправила сумку: — Ты выглядишь ужасно, Гарри. Поспи днём. И обработай рану. Ушла, даже не обернувшись. Гарри снова уставился в тарелку. Мысли о Ноэле быстро вытеснились другим, более навязчивым образом: серые глаза, закрывающиеся в агонии. Тёплая кровь на пальцах. Это был просто сон. Он встал из-за стола, так и не притронувшись к еде. — Ты куда? — окликнул Рон. — В библиотеку, — бросил Гарри, не оборачиваясь. — Нужно… кое-что проверить. Он врал. Ему не нужно было ничего проверять. Ему нужно было уйти из Большого зала, где над слизеринским столом витала чужая, недосягаемая безупречность, и где каждая ложка, каждый бокал напоминали о том, как Драко держал фужер — правильно, пусто, навсегда. Он шёл по коридору, сжимая в кармане пузырёк с заживляющей мазью, и чувствовал, как под пластырем медленно, но верно затягивается рана. Живая ткань срасталась, стирая след ночного кошмара. Жаль, что на душе такие раны не заживали так же быстро. Гарри не пошёл в библиотеку. Он дошёл до портрета Полной Дамы, постоял, глядя на пустой коридор, развернулся и побрёл обратно в гостиную. К счастью, там уже почти никого не осталось — субботнее утро располагало к тому, чтобы досыпать или удрать в Хогсмид при первой возможности. Рон, кажется, уковылял с Гермионой. Невилл устроился у окна с каким-то толстенным фолиантом по гербологии, но даже он, взглянув на Гарри, благоразумно не стал заговаривать. Гарри рухнул в кресло у камина — то самое, с продавленным сиденьем и вытертыми подлокотниками, пахнущее старым деревом. Прикрыл глаза. Он не собирался спать. Он просто хотел, чтобы перестало так сильно болеть внутри. Огонь в камине потрескивал, разбрасывая золотистые искры. Где-то далеко, в коридорах, перекликались студенты. Обычный, нормальный субботний день в Хогвартсе. Всё как всегда. Гарри провалился в сон — не в тот липкий, кошмарный, а в пустой, серый, без сновидений. Просто темнота и тишина. И никаких серых глаз. Он проснулся, когда за окнами уже клонилось к закату. Солнце, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы, рисовало на полу длинные золотые полосы. В гостиной стало тихо — Невилл ушёл, и даже портреты, кажется, притихли, убаюканные послеобеденной дремотой. Гарри сел, хрустнув шеей. Синяк на лбу за ночь успел сменить цвет с лилового на грязно-зелёный, но боль почти утихла. Пластырь отклеился и теперь болтался на одном конце, как траурная ленточка. Он отодрал его и сунул в карман. Мысли — тяжёлые, вязкие — снова полезли в голову, стоило только перестать контролировать дыхание. Драко. Кошмар. Беллатриса. «Ты сам сжёг всё». — Хватит, — сказал Гарри вслух. Голос прозвучал хрипло и зло. — Просто хватит. Он встал, нашарил в углу свою метлу — старую, но верную «Молнию», которая прошла с ним и Турнир Трёх Волшебников, и войну, и теперь скучала в углу, покрываясь пылью. Пальцы сами сжали гладкое, отполированное годами древко. Он знал только одно лекарство, которое работало всегда. Воздух на стадионе был холодным, колючим, с острым привкусом приближающейся зимы. Гарри глубоко вдохнул, перекинул ногу через метлу — и оттолкнулся от земли. Взлёт был резким, почти злым. Ветер ударил в лицо, взлохматил волосы, засвистел в ушах, заглушая все остальные звуки. Гарри заложил крутой вираж, огибая пустые трибуны, и устремился вверх, туда, где небо из бледно-голубого начинало переходить в акварельно-розовое. Он летел, и каждый взмах метлы, каждый поворот, каждое движение тела, вжившегося в древко, отзывались в мышцах привычной, сладкой болью. Это было проще, чем дышать. Проще, чем думать. Он летел, и постепенно мысли — липкие, навязчивые — начинали таять, сдуваемые ветром. Почему я вообще думаю о нём? Вопрос повис в воздухе, холодный и колючий, как ноябрьский ветер. Почему я не могу перестать? Гарри сделал бочку — просто так, чтобы сбросить напряжение. Метла послушно перевернулась, и на миг мир встал с ног на голову: земля наверху, небо внизу, деревья Запретного леса — острые пики, направленные в пустоту. Это из-за войны? Потому что мы были на разных сторонах, а потом вдруг оказались в одной лодке? Он выровнялся и рванул вперёд, разрезая воздух, как нож. Или из-за того, что он первый, кто…Нет. Об этом думать было слишком страшно. Гарри сжал древко сильнее и нырнул вниз, к самой земле, почти касаясь кончиками пальцев пожухлой травы. Ветер свистел в ушах, заглушая внутренний голос. Слухи. Да, слухи. В последние недели по замку ползли странные разговоры. Кто-то шептался в коридорах, кто-то бросал многозначительные взгляды через Большой зал. Гарри старался не обращать внимания, но слухи имеют скверную привычку просачиваться даже сквозь самые плотно закрытые уши. Говорили, что Малфой — предатель крови. Что он спит с врагом. Что Поттер приручил его, как дрессированного зверя, и теперь водит на поводке. Говорили, что это всё спектакль. Что Малфой просто притворяется, чтобы вернуть расположение чистокровных кругов. Что Поттер — его пропуск обратно в приличное общество. Говорили, что они любовники. Это последнее Гарри слышал только однажды, обрывком фразы, долетевшим из-за книжного стеллажа в библиотеке. Он тогда замер, прижав к груди тяжёлый том по чарам, и стоял так, пока голоса не стихли. Любовники? Смешно. Разве можно быть любовниками с человеком, которого ты даже не можешь нормально позвать на разговор? С человеком, который сжёг единственное, что связывало вас, и смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло? Гарри взмыл вверх, туда, где воздух становился разреженным и обжигающе-холодным. Отсюда замок казался игрушечным — освещённые окна, тонкие шпили, тёмная гладь озера. Что я к нему чувствую? Он задавал себе этот вопрос сотни раз за последние недели. И каждый раз ответ ускользал, как ртуть, рассыпаясь на миллион мелких, неуловимых капель. Злость? Да, конечно. Драко умел выводить его из себя одним движением брови. Жалость? Тоже да. Гарри видел его в Малфой-мэноре, видел, как он сломался, как метался между долгом и страхом. Трудно не жалеть человека, которого твоя же тётя едва не убила за недостаточную жестокость. Восхищение? Гарри кривился от этого слова, но отрицать не мог. Драко был умён, талантлив и упрям до зубовного скрежета. Он мог бы добиться всего, чего угодно, если бы не рос с убеждением, что мир должен лежать у его ног только за то, что он родился Малфоем. И ещё было что-то ещё. Что-то, чему Гарри не мог подобрать названия. Что-то, от чего перехватывало дыхание, когда Драко случайно оказывался слишком близко. Что-то, что заставляло искать его взглядом в толпе и отводить глаза, когда взгляды встречались. Что-то, от чего хотелось кричать и ломать мётлы об колено. — Чёрт, — выдохнул Гарри в холодный воздух. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он летал, пока не начало темнеть. Пока небо из розового стало синим, а потом фиолетовым, а потом — густо-чёрным, с первыми, робкими звёздами. Он летал, пока пальцы не онемели на древке, а плечи не заныли от напряжения. И всё это время мысли — проклятые, неотвязные — кружили в голове, как стервятники, выжидая момент, когда он ослабеет достаточно, чтобы наброситься снова.

Почему по замку ходят слухи? Потому что люди видят то, что хотят видеть. Потому что им нужна история — простая, понятная, с чётким разделением на добро и зло. Потому что сложность пугает.

Или потому что в каждом слухе есть доля правды?

Гарри резко затормозил, взметнув облако пыли. Он стоял посреди пустого стадиона, сжимая метлу, и тяжело дышал.

Его бесило это. Бесило, что он — Гарри Поттер, гриффиндорец до мозга костей, человек действия, а не рефлексии — стоит и раскладывает свои чувства по полочкам, как Гермиона накануне экзамена. Бесило, что он не может просто взять и забыть. Бесило, что каждая попытка разобраться в себе увязает в трясине «а что, если» и «а как надо».

Он — Гарри Поттер. Он бросался на василиска с мечом, сражался с дементорами, в одиночку пробирался в Министерство и выходил на бой с самим Волан-де-Мортом, зная, что идёт на смерть.

А тут не может просто подойти к человеку и сказать: «Мне жаль, что ты сжёг рисунок. Давай поговорим». Потому что это страшнее василиска, — подсказал внутренний голос. Потому что василиска можно убить. А с этим — непонятно что делать.

Гарри зашвырнул бы метлу в темноту, если бы она не была ему так дорога.

Он стоял, глядя в чернеющее небо, и злость медленно остывала, сменяясь той самой пустотой, от которой он и пытался улететь.

И тут он увидел его.

Сначала Гарри подумал, что у него галлюцинации от недосыпа и перегрузок. Но силуэт в небе был слишком чётким, слишком реальным.

Гиппогриф.

Огромный, величественный, с орлиной головой гордо поднятой к звёздам, он летел высоко-высоко, разрезая вечернее небо мощными крыльями. Его оперение отливало серебром в скудном свете луны, а золотистый клюв поблёскивал, как драгоценный металл.

Гарри замер, не дыша. Он не видел гиппогрифов с того самого года, когда…

Мысль оборвалась, не успев оформиться до конца. Слишком больно. Слишком много всего навязано на этот образ.

Но гиппогриф летел. Свободный, дикий, никому не принадлежащий. Просто скользил в потоках ветра, и его крылья двигались с той ленивой грацией, которая бывает только у существ, абсолютно уверенных в своём превосходстве над миром.

И Гарри вдруг осознал, что хочет этого.

Не просто летать на метле — это было привычно, почти обыденно. Он хотел снова почувствовать под собой не дерево и заклинания, а живое, тёплое тело. Хотел услышать, как мощные крылья разрезают воздух, ощутить, как мышцы под гладкой шерстью перекатываются при каждом взмахе. Хотел той дикой, первобытной свободы, которую не даёт никакая метла.

Хотел взлететь так высоко, чтобы земля превратилась в точку, а все мысли — в белый шум.

Гиппогриф сделал круг над Запретным лесом и скрылся за кронами деревьев.

Гарри проводил его взглядом и медленно выдохнул.

Он знал, где искать.

В гостиную он вернулся, когда часы пробили одиннадцать. Рон уже сидел в кресле, грызя грушу и листая какой-то засаленный журнал по квиддичу.

— Явился, — буркнул он, не поднимая головы. — Гермиона волновалась.

— Гермиона волнуется всегда, — Гарри прислонил метлу к стене и рухнул на диван.

— Ага. И ещё она просила передать, что если ты будешь игнорировать приём пищи, она скормит тебе укрепляющее зелье через воронку. Я цитирую. Гарри почти улыбнулся.

— Передай ей, что я не настолько запущенный случай.

— Сам передашь, — Рон отложил журнал и, наконец, посмотрел на него. Взгляд скользнул по спутанным волосам, по тёмным кругам под глазами, по свежему синяку, который к вечеру приобрёл уже все цвета заката. — Ты как?

— Нормально.

— Ага. И я принцесса.

Гарри промолчал. Рон вздохнул, почесал затылок и, видимо, решил, что сегодня он уже достаточно проявил дружескую заботу, чтобы позволить себе немного эскапизма.

— Ладно, не хочешь — не говори. Я спать.

Он поднялся и, проходя мимо, хлопнул Гарри по плечу.

— Только не убивайся так сильно, ладно? Ты мне живой нужен. С кем я тогда на Пушкарей буду ставить?

— Я всегда думал, что ты ставишь на них из принципа, а не из расчёта.

— Ну, принципы — это хорошо, но золото тоже никто не отменял.

Рон скрылся на лестнице. Гарри остался сидеть в темноте, глядя на догорающие угли. Он думал о гиппогрифах.

О том, как найти их в Запретном лесу. О том, сумеет ли он — после стольких лет — установить контакт, как учил Хагрид. О том, не сочтёт ли его гиппогриф недостойным.

И ещё — краем сознания, совсем тихо — о том, что Драко когда-то тоже летал на гиппогрифе. В том забытом, сюрреалистичном году, когда они оба были заложниками чужих игр.

Интересно, помнит ли он? Гарри тряхнул головой, отгоняя эту мысль.

— Хватит, — сказал он пустоте. — Завтра. Всё завтра.

Он поднялся и побрёл в спальню, стараясь не смотреть в окно, где за тёмным стеклом простирался лес, полный теней и крыльев.

В гостиной Гриффиндора было тихо. Камин почти догорел, угли тлели ровным, убаюкивающим алым, и даже портреты, кажется, впали в дрему. Гарри сидел в продавленном кресле, уставившись в пустоту, и его пальцы машинально поглаживали древко метлы, прислонённой к подлокотнику.

Рон ушёл спать полчаса назад, бросив на прощание что-то ободряющее и совершенно бесполезное. Гермиона заглядывала, поджав губы, но тоже ретировалась, поняв, что сегодня он не настроен на разговоры. Остался только Невилл, свернувшийся в углу с книгой, но и он вскоре задремал, уронив фолиант на колени.

Гарри смотрел на огонь и думал о гиппогрифах. Силуэт, мелькнувший в вечернем небе, врезался в память, как ожог. Крылья, разрезающие сумерки с ленивой мощью существа, не знающего врагов. Орлиная голова, гордо вскинутая к первым звёздам. Свобода, которую не даст никакая метла, никакая магия, никакая победа.

Я хочу этого, — подумал он, и мысль эта была неожиданно ясной, острой, как осколок стекла. Я хочу снова почувствовать это.

Но не сейчас. Сейчас он был слишком вымотан — не телом, нет, мышцы гудели приятной усталостью после многочасового полёта, — а душой. Слишком много всего намешалось за последние дни: кошмар, пепел, слухи, взгляд Драко сквозь пространство Большого зала. Всё это требовало переваривания, а желудок души, кажется, был не в силах справиться с такой порцией.

Он долго ворочался, ворочаясь с боку на бок, но сон не шёл. Балдахин нависал над головой тяжёлым пологом, и каждые несколько минут Гарри казалось, что он слышит сквозняк, хотя окна были плотно закрыты. Он думал о завтрашнем дне. О том, что воскресенье — единственный день, когда можно куда-то пойти без расписания, без уроков, без неизбежных столкновений в переполненных коридорах. О том, что Запретный лес никуда не денется.

Нет, — оборвал он себя. — Не сегодня. Ты устал, ты разбит, ты накрутил себя до такой степени, что готов лезть в пасть к хищнику. Это не решение, это бегство. Но, засыпая под утро тяжёлым, без сновидений сном, он уже знал, что бегство — единственное, на что он сейчас способен. Воскресенье выдалось серым, с низкими тучами, которые обещали снег, но всё никак не решались его выпустить. В Большом зале было шумно — младшекурсники радовались выходному, старшие обсуждали планы на Хогсмид. Гарри сидел за гриффиндорским столом, ковырял вилкой омлет и старался не смотреть в сторону слизеринцев. — Ты сегодня какой-то… — Рон покрутил пальцем у виска. — Отрешённый. — Я просто устал, — буркнул Гарри. — Устал от чего? Ты вчера полдня летал. Это должно было разогнать кровь. — Разогнало. А теперь она осела обратно. Гермиона, сидевшая напротив, отложила «Пророк» и посмотрела на него с тем выражением, которое Гарри про себя называл «рентгеновским взглядом». — У тебя синяк почти прошёл, — заметила она. — Но выглядишь ты так, будто не спал неделю. — Спасибо за диагноз, мадам Помфри. — Я серьёзно, Гарри. — Она понизила голос. — Если тебе нужно с кем-то поговорить… — Не нужно. Она поджала губы, но промолчала. После завтрака Рон попытался утащить его на тренировку — кто-то из младших курсов организовал импровизированный матч на школьных метлах, и Рон горел желанием «показать этим соплякам, как надо ловить снитч». Гарри отказался. Гермиона предложила пойти в Хогсмид — Чжоу, кажется, собирала компанию. Гарри отказался снова. Он просидел в гостиной до обеда, тупо глядя на страницы «Ежегодника по уходу за магическими существами», который стащил из библиотеки ещё утром. Глаза скользили по строкам, но мозг отказывался воспринимать информацию. Гиппогрифы. Hippogriffus ferox. Предпочитают селиться в горных районах и густых лесах… Характер норовистый, не поддаются приручению в неволе… Известны случаи нападения на человека при нарушении ритуала приветствия… Ритуал приветствия. Поклон. Зрительный контакт. Ожидание ответного кивка. Гарри захлопнул книгу и уставился в окно. Небо за стеклом из серого стало свинцовым. Первые снежинки, редкие и неуверенные, закружились в воздухе. Сегодня, — подумал он. — Сегодня или никогда. Потом снова начнутся уроки, потом будут тренировки, потом Рождество, потом… Потом я снова придумаю себе сотню причин не делать того, что должен. Он поднялся, не чувствуя ног, и почти на автомате двинулся к выходу. — Гарри? — окликнул его сонный Невилл, поднимая голову с подушки. — Ты куда? — Прогуляюсь. — На улице снег… — Я люблю снег. Невилл с сомнением посмотрел на его спину. Метла висела на крючке у входа. Гарри снял её, провёл ладонью по древку — отполированному, тёплому даже на ощупь. Верный друг. Товарищ. Инструмент. Но сегодня — не лекарство. Он вышел из замка, и ветер сразу же ударил в лицо, холодный, колючий, пахнущий приближающейся зимой. Снежинки таяли на коже, оставляя влажные следы. Гарри шёл через двор, мимо замерзшего фонтана, мимо пустых скамеек, туда, где за высокой оградой темнел лес. Он сам не заметил, как ноги принесли его на стадион. Трибуны были пусты, ворота сиротливо торчали по краям поля, покрытого первым, ещё прозрачным слоем снега. Гарри постоял, глядя на разметку, на вышку комментатора, на кольца — золотые, высокие, недосягаемые. Потом положил метлу на скамью, повернулся и пошёл к лесу. Тропинка, ведущая в Запретный лес, начиналась почти незаметно — просто разрыв в кустарнике, едва различимый след, протоптанный Хагридом и его разношёрстными питомцами. Гарри ступил на неё, и лес принял его сразу, без промедления: воздух стал плотнее, звуки приглушились, свет померк. Он шёл медленно, вглядываясь в переплетения ветвей, вслушиваясь в шорохи. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха — от странного, пьянящего предвкушения. Где-то здесь. Где-то глубоко, куда не заходят даже егеря, где деревья растут так густо, что их кроны сплетаются в непроницаемый шатёр. Где, по слухам, поселились потомки той самой стаи — дикие, не знавшие узды, не признававшие человека. Он не знал, найдёт ли их. Не знал, примет ли его хоть один из них. Не знал, выживет ли, если ответом будет не кивок, а удар когтистой лапы. Но это было неважно. Важно было только одно: доказать себе, что он ещё способен на безумство. Что отчаяние — не единственное, что им движет. Что в нём осталась та искра, которая когда-то заставляла его бросаться на троллей, драконов и тёмных лордов. Искра жизни. Искра выбора. Он остановился, когда деревья вокруг стали совсем чужими — их стволы покрывал седой мох, а корни выпирали из земли, как кости древних великанов. Здесь не было троп. Здесь не было даже намёка на человеческое присутствие. Гарри глубоко вздохнул, поднял голову и крикнул в пустоту: — Я знаю, вы здесь! Голос прозвучал глухо, почти жалко в этой гулкой тишине. Никто не ответил. Только ветер прошелестел в кронах, обронив пригоршню снега. — Я не охочусь на вас! — крикнул он снова, срывая горло. — Я не собираюсь вас приручать! Я просто… Он замолчал, не находя слов. Я просто хочу перестать быть собой. Хотя бы на минуту. Хотя бы ценой жизни. Но этого он не сказал вслух. Вместо ответа из глубины леса донёсся звук. Низкий, вибрирующий, похожий на скрежет камня о камень. Или на шорох гигантских перьев, волочащихся по валежнику. Гарри замер. Лес затаил дыхание. А потом он сделал шаг в ту сторону, откуда донёсся звук. Потом ещё один. И ещё. Он не знал, что ждёт его впереди. Не знал, выйдет ли обратно. Не знал, простит ли себя за этот поступок. Но он знал, что назад дороги нет. И тогда, стоя на самой границе Запретного леса, с грудью, разрывающейся от не того воздуха, с руками, дёргающимися от бесполезного напряжения, он поднял взгляд. Туда, где тьма сгущалась до абсолютной, где сплетались древние, непроходимые заросли. Туда, куда не долетал ни один мётлочёт, если дорожил жизнью. Туда, где, по зловещим шёпотам, после войны нашли убежище потомки стаи Клювокрыла — дикие, не знавшие узды гиппогрифы, чья ярость не знала границ. Мысль была не просто безумной. Она была чистым, концентрированным отрицанием инстинкта самосохранения. Идеальным. Безопасность? Её не существовало. Ему требовалось нечто, что вывернет душу наизнанку. Что заставит каждую клетку тела кричать в примитивном, животном ужасе. Не партнёрство, а противостояние. Не диалог, а безмолвный поединок со смертью, как в сказках Барда Бидля. Не управление, а полная, тотальная зависимость от милости существа, для которого он — лишь кусок трепещущего мяса. Он шёл на звук — на низкое, хриплое бормотание, похожее на перемалывание камней, и на тяжёлый, медленный шорох. И увидел Его. Гиппогриф стоял на редкой поляне, залитой бледным, обманчивым светом пробивавшейся луны. Он был больше, первобытнее, злее любого изображённого в учебнике. Его грифонья часть, покрытая бронзово-чёрными перьями, отливала тусклым металлом, а бок был изрезан старыми шрамами. Орлиные глаза, жёлтые, как расплавленное, проклятое гоблинское золото, пылали в полумраке бездушным, древним интеллектом. Когти, каждый размером с тесак, глубоко впились в сырую землю. Гарри остановился. Его сердце билось не от страха, а от жадного, почти экстатического предвкушения. Да. Вот оно. Существо, в чьём присутствии не останется места ни для воспоминаний, ни для боли, ни для пустоты. Только чистый, неразбавленный инстинкт: жить или умереть. Он медленно, не отводя взгляда от этих горящих жёлтых солнц, опустился на одно колено. Это не был поклон уважения. Это был вызов. Глубокий, безрассудный поклон отчаяния, на грани оскорбления. — Ну что? — прошептал он хищнику, и его голос прозвучал хрипло, но чётко в гнетущей лесной тишине. — Покажи мне то, что может разорвать. — он сделал паузу, и в его зелёных глазах вспыхнул тот же безрассудный огонь, — или сделай так, чтобы мне больше не пришлось ни о чём думать. Жёлтые глаза сузились до щелей. Гиппогриф издал звук, похожий на скрежет ветвей и рвущегося металла. Он шагнул вперёд. Огромная, покрытая перьями грудь заполнила всё пространство перед Гарри. Земля содрогнулась. Воздух наполнился запахом крови, железа и дикой свободы. Вечерний свет, холодный и острый как лезвие, скользнул по клюву, способному перерубить молодую сосну. Гарри замер в поклоне, превратившись в одну сплошную напряжённую струну. Кровь гудела в висках единым, первобытным заклинанием: жизнь-смерть-жизнь-смерть. Мысли, наконец, испуганно смолкли. Остался лишь кристаллизованный животный инстинкт: не шелохнуться. Не выдать дыханием. Ждать приговора. Гиппогриф фыркнул — тёплый, влажный воздух, пропахший железом свежей крови и немытой дикостью, опалил лоб и щёки Гарри. Чудовищная голова на гибкой, змеиной шее склонилась, клюв размером с тесак прошелся в сантиметре от его волос. Жёлтый глаз-бездна, размером с кулак, отразил в себе его крошечную, согбенную фигуру. Время замедлилось, стало тягучим и липким, как смола. Потом — кивок. Резкий, почти небрежный, полный снисходительного любопытства. Ритуал был принят. Не из уважения. Из охотничьего азарта. «Странная, наглая добыча. Посмотрим, как долго продержится». Гарри медленно выпрямился. Колени дрожали, но это была благородная дрожь натянутой тетивы. Он не отводил глаз, его зелёный взгляд впивался в жёлтый. Шагнул вперёд. Каждый шаг по хрустящему валежнику гремел в тишине громче аплодисментов всего Хогвартса. Рука, влажная от холодного пота, поднялась, чтобы коснуться пернатой шеи. Перья были обманчиво тёплыми и жёсткими, как кованая сталь времен королей. Под ними перекатывалась, играла живая сила, мощь, способная разорвать скалу. Гиппогриф не отстранился. Он издал низкое, раскатистое урчание — звук, от которого задрожали внутренности и заныли корни зубов. Это не было удовольствием. Это был ультиматум. «Твоя жизнь сейчас — мой каприз, а капризы переменчивы». И тогда Гарри, не раздумывая больше ни миллисекунды, вскинул ногу и взгромоздился на спину существа. Не было седла, не было узды, не было договора. Только горсть перьев, впивающихся в ладонь, и сжатые до судороги бёдра, впивающиеся в его бока. Это было вселение в ураган. Объятие с землетрясением. Соглашение со смертью. Гиппогриф взревел. Не от ярости — от дикого, первобытного вызова самому небу. Он взмыл вверх не так, как взлетает метла, отталкиваясь от воздуха. Его вышвырнуло с земли, как щепку из жерла вулкана. Гарри перекувырнулся через голову, мир взорвался калейдоскопом из клочьев тьмы, веток и ослепительной, насмешливой луны. Он впился ногами и руками, стиснув зубы до того, что эмаль захрустела, и стал частью этого безумия. И начался распад. Это не имело ничего общего с полётом. Это было расчленение реальности в различных направлениях. Гиппогриф нёсся сквозь лес, не огибая деревья, а рассекая узкие просветы между стволами с хищной, математической точностью. Ветки, как плети, хлестали по лицу, рукам, рвали мантию. Воздух выл в ушах не свистом, а воем расстроенного органа, выворачивающим душу. Гарри чувствовал под собой каждую игру мускулов, каждый взмах крыла — живой, неукротимый механизм уничтожения. Скорость была не средством. Она была наказанием. И он жаждал этого бича. Каждый вираж, каждое пике, каждый бешеный крен выбивали из него куски его же самого: тяжёлый взгляд Джинни, груз ожиданий всего мира, запах после битвы, ледяную пустоту в конюшне и сжатое от боли горло Драко. Его трясло, рвало ветром, грани между болью, экстазом и чистым животным ужасом стёрлись в порошок. Он кричал, но крик терялся в рёве стихии и в его собственном внутреннем рёве — беззвучном, разрывающем его изнутри. Гиппогриф вдруг сложил крылья и ринулся в немыслимое, вертикальное пике к чёрной, блестящей ленте реки внизу. Земля неслась навстречу с такой скоростью, что перестала быть твёрдой, превратившись в размытую, неминуемую стену. Секунда до удара растянулась в целую одинокую жизнь. В последнее мгновение чудовищные крылья распахнулись с грохотом паруса, удар встречного воздуха едва не вывернул Гарри из суставов, и они понеслись над самой водой, так что брызги били в лицо ледяными пулями. И вот тогда, в эту микроскопическую щель между жизнью и гибелью, когда всё сузилось до воя в ушах, хватки ослабевающих пальцев и дикого, истеричного хохота, рвущегося из самой глубины лёгких — тогда ворвалось оно. Не мысль. Вспышка. Не сгоревший рисунок. А мгновение. Кадр. Лицо Драко в момент их синхронного прыжка на плацу. Не надменное. Не холодное. А сосредоточенное до исступления. Живое. С той самой тонкой, почти невидимой ниточкой напряжения у переносицы, которую видел и понимал только он. Зачем? Почему сейчас? Адреналин дал трещину с сухим, болезненным хрустом. Яростный побег захлебнулся, словно его перерезали в горле. Осталась лишь одинокая, бездушная скорость и этот образ, вставший перед внутренним взором с мучительной, фотографической чёткостью. Гарри попытался вырвать его, вжаться в полёт с новой силой, но было поздно. Замкнутый круг разорвался. Боль вернулась. Не прежняя, тупая, а новая — острая, режущая, как осколок от понимания: даже здесь, на краю самоуничтожения, он не одинок. Даже в попытке стереть себя, он несёт с собой тень того, от кого, возможно, бежит. И эта тень, кажется, часть его самого. Гиппогриф, почувствовав перемену — эту роковую рассеянность, потерю чистого, животного страха, — взревел уже по-настоящему, с ненавистью. Он кувыркнулся в воздухе, пытаясь сбросить нахлебника, превратившегося в ненужный, обмякший груз. Гарри едва удержался, мир завертелся в бешеном карусели. Инстинкт выживания на секунду пересилил всё. Он впился в перья, прильнул к горячей, вздымающейся шее, пытаясь снова слиться с ритмом этого могучего тела. Но магия этого адского полёта была разрушена. Теперь это была просто изматывающая, унизительная борьба за то, чтобы не разбиться. Неизвестно, сколько это длилось. Время умерло. Когда гиппогриф наконец камнем рухнул на ту же поляну, содрогая землю, и Гарри свалился с его спины на холодный, влажный мох, он не мог пошевелиться. Всё тело было одной сплошной кричащей мышцей, сотрясаемой мелкой, неконтролируемой дрожью перегруза. Над ним раскинулось небо, усеянное звёздами, бесконечно далёкое и абсолютно безразличное. Гиппогриф, тяжело дыша, пар клубясь из ноздрей, постоял над ним, затем ткнул его клювом в ребро — не для убийства, а для констатации: «Ты жив, пока мне не стало скучно». Потом, гордо вскинув орлиную голову, он скрылся в чаще, оставив за собой запах опасности и перьев. Гарри лежал на спине, чувствуя, как леденящий холод земли пожирает остатки тепла в теле. Адреналин отступал, как отлив, оставляя после себя ватную, тошнотворную слабость и единственную, пронзительно ясную мысль, вставшую на руинах всех остальных. Он сжёг наш рисунок, испугавшись его реальности. А я только что пытался сжечь себя, испугавшись той же реальности. Мы оба — трусы. Я просто выбрал более зрелищный способ побега. Он засмеялся. Хрипло, беззвучно, пока слёзы от ветра, боли и горького прозрения текли по вискам, оставляя чистые полосы на грязном лице. Он был жив. И пустота внутри была уже не прежней. Она была заполнена до краёв ломотой в костях, свинцовой усталостью и этим новым, неумолимым знанием. Он не смог сжечь память. Он лишь доказал себе, что её не спалишь даже в пламени собственного падения. И когда он наконец, с тихим стоном, поднялся, его ноги подкосились. Он опёрся о шершавый ствол сосны, отдышался, выплюнув вкус крови и страха. И тут его взгляд, уже притуплённый, скользнул к опушке поляны, к густой стене тени. Там, в непроглядном мраке между деревьями, стоял он. Драко. Без мантии, в простой тёмной рубашке, прилипшей к телу, будто он бежал сюда без остановки. Он стоял, залитый лунным светом, превращавшим его в призрачное серебряное изваяние. Его лицо было не просто бледным — оно было выбеленным до кости внутренним шоком. Ни ярости, ни презрения. Лишь чистейший, остужающий душу ужас. И в глубине этого ужаса — полное, беспощадное понимание. Как будто он только что не наблюдал, а прожил каждую секунду этого падения, прочитав по кривизне полёта всю историю отчаяния Гарри, написанную в небе его собственным телом. Они смотрели друг на друга через поляну — двое перебежчиков из разных миров, застигнутых на нейтральной, ничейной земле. Тишина после бушевавшей ярости была оглушительной, почти осязаемой. Уже лунный свет резал поляну, как хирургический скальпель, создавая два чётких острова. На одном — Драко, застывший в немом крике. На другом — Гарри, прикованный к сосне собственным измождённым телом, каждый мускул в котором стонал от перенапряжения. Между ними — пропасть, шире той, что зияла под ним минуту назад. Гарри видел его. Видел каждую деталь: влажные пряди волос на лбу, блеск слишком широко открытых глаз, сухожилия на шее, напряжённые до предела. Видел, как его рука сжата в кулак так, что, кажется, ногти впились в ладонь. Один шаг. Всего один. Но для этого шага требовалось больше мужества, чем для прыжка на спину гиппогрифа. Он требовал слов. А слова умерли в горле, оставив после себя только солёный привкус страха и пустоты. Его взгляд метнулся за спину Драко — к узкой, тёмной тропинке, ведущей обратно к замку. К огням, к правилам, к ожиданиям. Не туда. Потом — в другую сторону, где чернел край обрыва и доносился далёкий, равнодушный рокот воды. И не туда. Упасть сейчас было бы слишком просто. Слишком очевидно. Последним актом трусости, а не отчаяния. Шорох в чаще, резкий и сухой, заставил вздрогнуть их обоих, разорвав гипнотическую тишину. Из тени, с царственной медлительностью, вышел второй гиппогриф. Он был меньше первого, но от этого казался лишь более сконцентрированным, более опасным. Его перья отливали цветом старой грязной бронзы и запекшейся крови, а взгляд был не просто птичьим — он был нечеловечески проницательным. Он остановился, оценивая сцену: один человек у дерева, другой на опушке, излучающий шоковое напряжение. По спине Гарри пробежала ледяная волна. Но это была не паника. Это было решение, холодное и ясное, проступившее сквозь адреналиновый туман. Он оттолкнулся от ствола, заставив подкосившиеся ноги держать вес, и сделал шаг к существу. Медленный, чёткий, почти церемониальный. Затем — глубокий, почти до земли поклон. Не вызов хищнику. Мольба. Вытащи меня. Отсюда. От него. От этого ужасного, оглушающего знания о нас обоих. Гиппогриф склонил голову. Его безжалостный взгляд медленно перешёл с Гарри на Драко, который, будто движимый невидимой нитью, сделал шаг вперёд, на край света маленькой поляны. В глазах крылатого зверя что-то мелькнуло — словно он видел не двух мальчишек, а саму геометрию конфликта, токи страха и притяжения, трещину, разрывающую пространство между ними. И это, судя по едва уловимому наклону головы, забавляло его. Раздался низкий, хриплый звук, похожий на скрежет камней. Не дружелюбие. Разрешение: «Давай. Сыграй в свою игру до конца. Мне интересно». Этого было достаточно. Гарри рванулся вперёд, из последних сил вскарабкавшись на пернатую спину, ощущая под собой напряжение готовых к взлёту мускулов. В тот же миг гиппогриф распахнул крылья и мощно, с глухим ударом, оттолкнулся от земли. Волна спёртого воздуха и хвои ударила в лицо Драко, отбросив ему волосы и заставив прищуриться. Он видел, как Гарри, изогнувшись в неестественной позе, цепляясь за перья, взмывает в чёрное небо, превращаясь в исчезающий силуэт на фоне бездушной луны. Они поднялись выше вершин деревьев, выше башен Хогвартса, в ледяную, разреженную высь, где воздух обжигал лёгкие, словно состоял из ледяных игл. Здесь не было звуков. Только свист ветра в ушах, превращающийся в высокий, чистый тон, и бешеный, одинокий стук собственного сердца — гулкий, как маггловский барабан в пустоте. И здесь, на этой высоте, где не было ни боли, ни чьего-то испуганного лица в лунном свете, Гарри с леденящей ясностью осознал: это тоже — не выход. Это просто другая, более высотная тюрьма. Более зрелищная форма падения. Затянутая. Нелепая. Он посмотрел вниз. Далеко внизу, на крошечной серебряной монетке поляны, стояла одна-единственная тёмная точка. Она не двигалась. Она просто была. Гиппогриф парил, мощные, размеренные взмахи его крыльев были сейчас единственным, что связывало Гарри с реальностью, удерживало его от растворения в этой ледяной синеве. Он разжал пальцы, онемевшие от холода и смертельной хватки. Перья выскользнули из его рук. Больше не за что было держаться. Он не прыгнул. Он отпустил почти случайно. Его тело сорвалось со спины птицы и понеслось вниз в немой, безвоздушной пустоте. Первые секунды не было страха. Был только воющий ветер, рвущий на спине мантию, хлещущий в затылок, и невероятное, почти экстатическое чувство освобождения от всего: от веса, от боли, от выбора. Падение было молчаливым, стремительным, бесконечным. Он летел навстречу своей собственной, маленькой тени, отражённой в чёрной воде далеко внизу. Удар был оглушающим, всепоглощающим, белым взрывом абсолютного холода. Вода сомкнулась над головой, приняв его, как и обещала, — без вопросов, без осуждения, с ледяным безразличием стихии. Она обожгла кожу, выбила из лёгких последний клочок воздуха, завертела в тёмных, бархатных объятиях. Он погружался в тишину и мрак, чувствуя, как давление нарастает в ушах, сжимая виски. Мир сузился до пульсации в крови и далёкого, мерцающего света где-то наверху.