Я не вернусь.

Зимние каникулы в Хогвартсе, опустевшем ещё больше после бала, стали их личной, тихой вселенной. И, к удивлению Гарри, именно Драко задавал её тон. Тот самый Малфой, чьей второй натурой всегда была осторожность и скрытность, теперь словно сбросил невидимые оковы. Инициатива проявлялась в мелочах. На следующее утро после бала, когда Гарри спустился в Большой зал позавтракать, он обнаружил, что место напротив его обычного, места у окна уже занято. Драко, в простых чёрных одеждах и с ещё влажными завивающимися от умывания прядями, поднял на него взгляд и кивком указал на стол: – Твой завтрак остывает, – сказал он просто, отодвигая в его сторону кувшин со сливками. Никаких намёков, никаких двусмысленностей. Просто факт: они завтракают вместе. С этого всё и началось. Они больше не прятались. Драко мог появиться в библиотеке и, не спрашивая, усесться с другой стороны стола, который Гарри делил с Гермионой. Он мог нагнать его на лестнице, шагая в ногу, чтобы вместе пройти по коридору, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких студентов и портретов. Однажды он даже громко, на весь почти пустой холл, позвал его, чтобы показать особенно наглую карикатуру в «Ежедневном пророке». Это было дерзко. Это было вызывающе. И для Гарри, привыкшего к тайнам и намёкам, невероятно освобождающе. Но настоящая магия случилась на улице, в ослепительном, искрящемся царстве снега. Однажды после полудня, когда солнце висело низко и золотило вершины гор, Драко, встретив Гарри у дверей, молча протянул ему пару тёплых перчаток: – Пойдём. Пока не заледенели окончательно. Они вышли на заснеженные газоны у озера. Лёд был прочным и зеркальным, а снег – глубоким, пушистым, идеальным. Сначала они просто бродили, разговаривая о пустяках, их дыхание превращалось в облачка пара. А потом Драко, не говоря ни слова, наклонился, сформировал в ладонях безупречно круглый снежный ком и, с едва уловимой хитрой ухмылкой, швырнул его Гарри прямо в грудь. Война началась мгновенно и с совершенно детским азартом. Им было по девятнадцать, они пережили войну, несли на плечах груз невероятной ответственности, но в тот момент они были просто двумя мальчиками, которые носились по снегу с громким смехом. Драко, несмотря на всю свою изысканность, оказался метким и коварным бойцом, используя для укрытия замковые статуи. Гарри, более прямолинейный, атаковал в лоб, и вскоре они оба были мокрыми, раскрасневшимися, с снегом на волосах и ресницах. – Сдаёшься, Поттер? – кричал Драко, прячась за сугробом, его голос звенел чистой, незнакомой радостью. – Никогда, Малфой! – хохотал Гарри в ответ, сооружая целый арсенал снежков. В конце концов, силовое преимущество и опыт уличных игр, пусть и давних, взяли верх. Гарри удалось зайти с фланга и, сбив Драко с ног в мягкий сугроб, усесться на него сверху, засыпая пригоршнями снега за воротник. – Сдаюсь! Сдаюсь, чёрт побери, ледяной варвар! – смеясь и задыхаясь, кричал Драко, а его руки, вместо того чтобы отталкивать, обхватили Гарри за талию, не давая ему подняться. Они так и остались лежать, сцепленные в смешной, нелепой борьбе, их смех нёсся над замёрзшим озером. Потом отдышались и, по-ребячески спина к спине, стали смотреть, как солнце красит облака в розовый. Взрослость, как и снег с мантий, осыпалась с них, оставив лишь лёгкость и счастье простого бытия. На следующий день Драко вытащил пару старых, но зачарованных коньков из школьных запасов. Катались они оба скверно – Драко держался за ограждение с аристократическим видом, как будто осматривал владения, а Гарри то и дело съезжал на пятую точку. Но когда они, наконец, поймали равновесие и поехали, взявшись за руки для устойчивости, это стало новым маленьким чудом. Их отражения скользили по тёмному льду, единые и гармоничные. Вечера они проводили в тишине. То в гостиной Гриффиндора, где Драко с ироничным видом изучал красные и золотые гобелены, то в укромном уголке библиотеки, то просто в пустом классе, глядя на звёзды. Они много разговаривали – не о прошлом, которое было тяжёлым камнем, а о будущем, которое вдруг стало казаться не пугающим, а бесконечно открытым. Драко мог теперь спокойно положить ногу на колено Гарри, читая книгу, а Гарри – перебирать его светлые волосы, глядя, как огонь в камине играет в них бликами. Однажды ночью, в канун Нового года, они забрались на астрономическую башню. Холод был колючим, но вид на спящий, заснеженный мир стоил того. Когда вдалеке, из Хогсмида, донёсся смутный гул, предвещающий бой курантов, Драко повернулся к Гарри. Его лицо в лунном свете было серьёзным и невероятно красивым: – Я не хочу больше ничего прятать, – сказал он тихо. – Ни от кого. Ни здесь, ни там, снаружи. Год, который начинается… я хочу, чтобы он был нашим. Гарри не нашёл слов. Он просто кивнул, притянул его к себе и поцеловал – долго, глубоко, под холодными звёздами, под которыми когда-то шла война, а теперь начиналась их мирная, общая жизнь. Внизу, в замке, пробили колокола, возвещая о новом годе, новом начале. И когда они спустились, с мокрыми от снега и смеха лицами, и прошли по коридору, держась за руки уже не как тайные союзники, а как пара, все, кто их видел – будь то бдительный Филч или возвращающаяся с ночной прогулки Луна Лавгуд, – просто улыбались. Потому что в этом возрождённом Хогвартсе, пережившем столько тьмы, сама собой разумеющейся, наконец, стала и такая простая, светлая радость. Пара недель пролетела, как одно мгновение, окрашенное в спокойные, будничные тона. Гарри и Драко не оформляли ничего официально – не было громких слов или публичных объявлений. Но они и не прятались. Они могли сидеть за одним столом в библиотеке, их ноги соприкасаясь под столом; Драко мог поправить очки Гарри, слетевшие на кончик носа, прямо в коридоре; они уходили с вечерних прогулок вместе, и ни для кого в замке уже не было секретом, куда и к кому направлялся Малфой после ужина. Смешки и перешёптывания, конечно, не исчезли полностью – особенно среди младших курсов и консервативных чистокровных фамилий, но теперь на любой косой взгляд или неуместный комментарий находился кто-то, кто его пресекал. Чаще всего – холодным, убийственным взглядом самого Драко или внезапно возникшим рядом грозным видом профессора Макгонагалл. Раннее январское утро в Хогвартсе было удивительно тихим. Лучи бледного солнца едва пробивались сквозь облака, цепляясь за каменные горгульи и подтаявший на крышах снег. В Большом зале царила сонная, будничная атмосфера. Гарри сидел за столом Гриффиндора, но его тарелка была пуста. Вместо этого он нервно вертел в пальцах столовый нож, глядя, как Драко с противоположной стороны зала Слизерина с невозмутимым видом намазывает масло на тост. Их взгляды встретились на секунду – быстрый, тёплый, привычный уже контакт. Всё было спокойно. Слишком спокойно. Эту тишину разрезал чёткий, сухой голос, звучавший как удар хлыста по мёрзлой земле за окном: – Мисс Грейнджер, мистер Поттер. Ко мне в кабинет. Немедленно после завтрака. Профессор Макгонагалл стояла, выпрямившись во весь свой немалый рост, и её взгляд, тяжёлый и не предвещавший ничего хорошего, скользнул по ним обоим. Она выдержала паузу, словно давая словам впитаться, а затем развернулась и вышла из зала, её мантии взметнулись с таким звуком, что даже Рон перестал жевать. Гермиона, сидевшая рядом с Гарри, медленно допила свой тыквенный сок, словно это была последняя капля влаги перед долгой дорогой по пустыне. Она аккуратно положила недоеденную булочку. – Ну вот, – выдохнул Гарри, откладывая нож. Он схватил со стола румяное яблоко, сделал несколько больших, обжигающих глотков чая из высокой серебряной кружки и поднялся. – Поехали. Надеюсь, это не последняя еда в сегодняшнем дню. – Не паникуй раньше времени, – сказала Гермиона, уже на ходу прижимая к груди объёмистый том «Теоретические основы этикета в межнациональном объеме». – Возможно, это просто… консультация. Но её собственный голос звучал слишком ровно, слишком правильно – верный признак скрытой тревоги. Они шли по пустынным утренним коридорам, и их шаги гулко отдавались под сводами. За окнами сонно шелестел ветер. – Так что же, по-твоему, мы натворили? – спросил Гарри, откусывая яблоко. Хруст был невыносимо громким в тишине. – Я в последнее время даже правил не нарушал. Драко… – он запнулся, – всё тихо. Подозрительно тихо. – Если бы речь шла о нарушении, нас бы вызвали не в кабинет директора, а отправили к Филчу или отнимали баллы тут же, – рассудительно заметила Гермиона, но её пальцы белели на корешке книги. Каменная горгулья молча пропустила их на витую лестницу. Кабинет директора пах, как всегда: старым деревом, воском, пылью и слабым, едва уловимым ароматом лимонных леденцов. Профессор Макгонагалл ждала их за массивным письменным столом Дамблдора. Солнечный луч, падавший в высокое окно, освещал мириады пылинок в воздухе и суровые черты её лица. – Садитесь, – сказала она без предисловий. Гермиона села с идеально прямой спиной. Гарри опустился на стул, всё ещё сжимая в руке яблоко. Макгонагалл открыла верхний ящик стола и извлекла оттуда не один, а несколько конвертов из плотного пергамента. Печати на них были разными: одни – с гербом Министерства Магии, другие – с незнакомыми, замысловатыми символами. – Молодые люди, – начала она, сняв очки и методично протерев их платком. – Как вам, несомненно, известно, ваши имена… ваши судьбы… давно перестали быть частным делом. Вы – символы. Символы победы, возрождения и, будем надеяться, новой эры для магической Британии. Это налагает определённые обязательства, выходящие за рамки учебной программы. Она надела очки и уставилась на них поверх стекол. Взгляд был тяжёлым, как свинец. – Да, профессор, – чётко, как на уроке, ответила Гермиона. Гарри лишь молча кивнул, по спине пробежали мурашки. – Министерство, – продолжила Макгонагалл. – в рамках новой, крайне амбициозной и, на мой взгляд, несколько поспешной программы «Великого Магического Примирения», инициировало беспрецедентный акт. Обмен студентами между ведущими волшебными школами мира. Цель – не столько академическая, сколько дипломатическая, построить мосты там, где веками стояли стены. Она отложила платок и взяла в руки первый конверт с самой внушительной печатью: – Вам двоим выпала честь… или тяжёлая ноша, это как посмотреть, стать первыми эмиссарами Хогвартса в этом проекте. Гарри перестал жевать. Яблоко застряло у него в горле. – Куда? – спросил он хрипло. – Пять школ, – голос Макгонагалл зазвучал отчётливо, как чтение приговора. – Колдовсторец в России – изучают глубинные, почти забытые корни европейской магии. Махотокоро в Японии – их искусство в обращении с магической энергией и духами не имеет аналогов. Кастелобрушо в Бразилии. Дурмстранг… – она сделала едва заметную паузу, – …нужды в представлении, полагаю, не требует. И, наконец, Шармбатон. Она отложила конверт: – Месяц в каждой. Пять месяцев вдали от Хогвартса. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже Гермиона, казалось, потеряла дар речи. Пять месяцев. Пять разных миров. Гарри видел, как в её глазах мелькнул не только ужас, но и тот самый неуёмный, жадный интерес учёного, увидевшего недоступные прежде архивы. – Наша задача? – наконец выдавила из себя Гермиона. – Учиться. Наблюдать. Представлять. И, что самое важное, – Макгонагалл переплела пальцы, – нести мир. После всего, что случилось, мир должен видеть, что герои Британии – не заносчивые победители, а открытые, мудрые и дружелюбные волшебники. Вы будете живым доказательством этого. Она сделала паузу, дав им переварить информацию: – Понимаю, что задача не из лёгких. Поэтому министерство, в неожиданном приступе гуманности, разрешило вам взять по одному спутнику. Кого-то, кто сможет оказать поддержку и, возможно, помочь вписаться в новые коллективы. Глаза Гарри встретились с глазами Гермионы. Мысль пришла к ним одновременно, мгновенно и безоговорочно. Рон. Драко. – Они… они согласятся? – спросил Гарри, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не тревога, а слабая, робкая надежда. – Это уже ваша забота, мистер Поттер, – в уголках губ Макгонагалл дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – Но предупреждаю: миссия крайне деликатная. Вам предстоит столкнуться с иными традициями, иной магией, иной политикой. Особенно в Дурмстранге. Поэтому, – её голос вновь стал стальным, – прошу вас: обойдитесь без громких скандалов, разрушительных дуэлей и… международных инцидентов. Отъезд – через неделю. Всё ясно? Она встала, давая понять, что аудиенция окончена. Конверты лежали на столе, немые свидетельства того, что их привычный, только-только наладившийся мир снова рухнул, чтобы дать место чему-то огромному, пугающему и невероятному. Выходя из кабинета, Гарри в последний раз взглянул в окно. Над озером, в разрыве туч, светило бледное солнце. Оно освещало не привычный, уютный пейзаж Хогвартса, а вход в огромный, незнакомый мир. Они молча спустились по винтовой лестнице, и только когда каменная горгулья захлопнулась за их спинами, Гермиона выдохнула: – Пять месяцев. Пять разных школ. Это же невероятная академическая возможность! В её глазах уже горел тот самый знакомый Гарри огонёк исследователя, видевшего перед собой неизведанные библиотеки. – Это пять месяцев вдали от дома, Гермиона, – тихо возразил Гарри, чувствуя, как камень тревоги сжимается у него в желудке. – Вдали от всего. И почему только мы? Почему не… Он не договорил, но мысль была очевидной. Почему не Рон? Они нашли его в гостиной Гриффиндора, где он с мрачным видом пытался заставить волшебные шахматы играть против него самого. Услышав шаги, он поднял голову, и его лицо на мгновение озарилось привычной, ожидающей улыбкой, которая сразу же померкла, когда он увидел их выражения. – Ну что, вас отчисляют? Или заставляют чистить котлы до конца века? – попытался пошутить он, но шутка не удалась. – Рон… – начала Гермиона, садясь рядом и кладя руку ему на плечо, Гарри опустился в кресло напротив. Он не знал, с чего начать. – Нас вызывали из-за миссии. От министерства, – сказал он наконец. – Программа обмена. Нас с Гермионой отправляют в пять магических школ. На пять месяцев. Рон несколько секунд молча смотрел на них, переваривая информацию. Его взгляд метнулся от серьёзного лица Гермионы к мрачному лицу Гарри: – Пять… школ? – переспросил он глухо. – Это же круто. Значит, вы надолго… И тут его собственная мысль догнала его. Улыбка окончательно сползла с его лица, сменившись медленным, леденящим пониманием. – Нас? – уточнил он, и в его голосе впервые прозвучала хрупкость. – Тебя и Гермиону? Гарри кивнул, не в силах произнести слова. Он видел, как в глазах Рона что-то надломилось. – А я? – спросил Рон, и этот простой вопрос прозвучал громче любого крика. Он отодвинул шахматную доску, фигуры запищали в протесте. – Я что, не вхожу в «золотое трио», когда речь идёт о представительстве? Я что, недостаточно герой? Недостаточно… узнаваем? – Рон, нет, это не так! – бросилась к нему Гермиона, но он отстранился. – А как иначе? – его голос дрогнул от обиды и горечи. – Гарри – Живая Легенда. Ты – Самый Умный Волшебник Поколения. А я… я просто Рон. «Лучший друг» в сноске. Видимо, для дипломатических миссий я не гожусь. Недостаточно блестящ. – Нам разрешили взять по одному спутнику, – быстро сказал Гарри, желая исправить ситуацию, предложить решение. – Мы сразу подумали о тебе. Ты поедешь с Гермионой. Но даже эта новость не смягчила удара. Рон горько усмехнулся: – О, отлично! Значит, я еду не как полноправный представитель, а как… как довесок? «Возьмите своего рыжего друга, чтобы мисс Грейнджер не скучала»? Спасибо, огромное спасибо. Очень лестно. Он встал, отворачиваясь к камину, его плечи были напряжены. – Я не пойду, – тихо, но твёрдо заявил он. – Рон… – попыталась возразить Гермиона. – Нет! Ты слышишь? Я устал быть вторым планом. Третьим. Четвёртым. Я тоже был там! Я тоже сражался! Почему обо мне всегда забывают, когда дело доходит до важного? Его крик, полный накопившейся за годы боли, повис в воздухе. Гарри не нашёл, что ответить. Потому что в чём-то Рон был прав. Министерство, Макгонагалл они видели символы. А Рон всегда был чем-то большим – живым, дышащим, преданным человеком, чья ценность никогда не укладывалась в официальные циркуляры. Не сказав больше ни слова, Рон вышел из гостиной, громко хлопнув дверью. Гарри искал Драко недолго. Он нашёл его в том самом укромном уголке библиотеки, где они иногда проводили время. Драко сидел, уставившись в пустоту за окном, где начало накрапывать. Перед ним лежал раскрытый учебник, но было ясно, что он не читает. – Меня с Гермионой отправляют в дипломатическую миссию, – без предисловий начал Гарри, опускаясь на соседний стул. – В пять школ. На пять месяцев. Колдовсторец, Махотокоро, Ивельморни, Дурмстранг, Шармбатон. Драко медленно повернул голову. На его лице не было ни удивления, ни возмущения. Был лишь интенсивный, аналитический интерес: – Пять месяцев, – повторил он, обдумывая. – Интригующе. Колдовсторец славится своими архивами по тёмной, в первоначальном, смысле слова, магии – той, что старше самого понятия «добро и зло». В Махотокоро, как я слышал, совершенно иная система чар – они работают с потоками «Ки», а не с вербальными заклинаниями. Ивельморни…кажется, выживание в экстремальных условиях и боевая магия без излишеств. Прагматично. Гарри смотрел на него, поражённый. Он ожидал чего угодно – сарказма, недовольства, даже страха. Но не этого холодного, почти учёного любопытства. – А Дурмстранг? – спросил Гарри. – Тебя не смущает? – Смущает? – Драко тонко усмехнулся. – Скорее заставляет быть настороже. Это будет самый сложный тест. Но и самый показательный. – Блондин откинулся на спинку стула, его пальцы постукивали по столу. – Мне разрешили взять спутника, – сказал Гарри, наблюдая за его реакцией. – Я хочу, чтобы им был ты. На этот раз на лице Драко промелькнула настоящая эмоция – не удивление, а что-то вроде щемящей тревоги, смешанной с тем же интересом: – Я… – он запнулся, что для него было редкостью. – Ты понимаешь, что это значит? Везде, куда мы приедем, мы будем на виду. Гарри Поттер и Драко Малфой. Не как скрывающиеся ученики Хогвартса, а как официальные лица. Это публичное заявление. На международном уровне. – Я устал прятаться, – просто сказал Гарри, повторяя его же слова, сказанные когда-то на астрономической башне. – Все равно уже никто в Хогвартсе не обращает внимания. – Хогвартс – это одно, – тихо ответил Драко. – А мир… он другой. Языки, обычаи, предрассудки. Нас могут не принять. Меня – точно. Я стану твоим слабым звеном в их глазах. – Ты – моя причина быть сильнее, – возразил Гарри. – И я знаю, что ты справишься. Ты же хочешь это увидеть? Настоящую магию Махотокоро? Архивы Колдовсторца? Ты только что чуть со слюной не захлебнулся, рассказывая о них. Уголки губ Драко дрогнули: – Это грубая манипуляция, Поттер. – Сработало? Драко вздохнул, и в его серых глазах вновь вспыхнул тот самый огонёк авантюризма, который Гарри начал узнавать и любить: – Пять месяцев, – снова произнёс он, но теперь в его голосе звучал вызов. – Новые языки. Новая магия. Новая еда, от которой, скорее всего, будет болеть желудок. И везде – любопытные, осуждающие или враждебные взгляды. – Он посмотрел прямо на Гарри. – Когда отправляемся? В его тоне не было безрассудства. Было осознанное решение. Страшно? Невероятно. Но возможность увидеть мир, вырваться из тени своего прошлого, из тени Британии, узнать нечто, что сделает его больше, чем просто «сыном Малфоя». Эта возможность перевешивала страх. В тот вечер Гриффиндорская башня была наполнена тяжёлым молчанием. Рон не пришёл на ужин. Гермиона сидела у потухшего камина, обняв колени, её энтузиазм полностью угас, уступив место чувству вины и растерянности. Гарри понимал, что самое сложное в этом путешествии начинается не в Хогвартс-экспрессе, а здесь, в стенах родного замка, где рана, нанесённая лучшему другу, кровоточила гораздо сильнее, чем любая будущая битва с непониманием. И пока Драко с азартом листал в библиотеке всё, что мог найти о Махотокоро, Гарри стоял перед закрытой дверью спальни в которой находился обиженный Рон, не зная, какие слова смогут что-то исправить. Путешествие в тысячу миль начиналось с этого одного, самого трудного шага – шага к пониманию. Пять дней в Хогвартсе текли, как густой, холодный сироп. Атмосфера была отравлена. Рон Уизли стал ходячим воплощением молчаливой обиды. Он не садился с ними за стол, не заходил в общую гостиную, если там были Гарри и Гермиона, а его ответы, если уж приходилось говорить, состояли из односложных хрюканий. Гермиона металась между академическим восторгом от предстоящей поездки и муками совести, пытаясь заговорить с Роном у дверей в гостинную, в коридорах – но он отворачивался или демонстративно начинал разговор с кем-то другим. Гарри же изводился по-своему. Он метался между попытками работать в библиотеке, где Драко уже складывал стопки книг о магической географии и межъязыковых заклятиях, и мучительными размышлениями о Роне. – Он просто не понимает, – в который раз вздохнул Гарри, бесцельно перекладывая свитки на их привычном столике в укромном углу. – Он думает, что мы его не ценим. А это не так! Это бюрократическая глупость! – Он ведёт себя как обиженный гоблин, у которого отняли золотой зуб, – холодно констатировал Драко, не отрываясь от схемы рун Махотокоро. – И ты ведёшь себя ещё хуже: ходишь и ноешь, вместо того чтобы решить проблему. – Решить? Как? Он меня не слышит! – Потому что ты говоришь не то и не там, – Драко резко захлопнул книгу. Его терпение, и без того не безграничное, лопнуло. – Ты ждёшь, что он сам остынет и всё поймёт? Он блядский Уизли. Он будет дуться до скончания века, если его не встряхнуть. У вас есть официальный вопрос к начальству? Так идите и задайте его! Прямо, в лоб. Как мужчины. Или как волшебники, что ли. Он смотрел на Гарри с таким вызовом, что тому стало стыдно за свою пассивность. Драко был прав. Они всё это время ходили вокруг да около, оправдывались, жаловались, но не пытались докопаться до корня. – Ты прав, – тихо сказал Гарри, вставая. – Пойдём. – Куда? – приподнял бровь Драко. – Сначала – за Роном. Они нашли их в гостиной Гриффиндора. Комната была почти пуста – пара первокурсников что-то живо обсуждали у окна. На большом диване у потухшего камина сидели Рон и Гермиона. Она говорила ему что-то быстро, тихо, жестикулируя, на её глазах блестели слёзы досады и беспомощности. Рон же сидел, откинувшись вглубь дивана, уставившись в пустоту над каминной полкой. Его лицо было каменной маской обиды. Он не смотрел на неё, не реагировал. Казалось, он даже не слышит. Гарри подошёл и встал перед ним, перекрывая тот пустой взгляд: – Рон. Хватит, – сказал он твёрже, чем планировал. – Встаём и идём. Рон медленно перевёл на него взгляд, полный ледяного презрения, который, казалось, не свойственен для семьи рыжего друга: – Иди сам. Куда хочешь. У тебя же миссия. – Мы идём к директору Макгонагалл, – не отступал Гарри. – Прямо сейчас. И спросим её, лично и официально, почему в приказе Министерства не было твоего имени. Не будучи там, я ничего не могу доказать. Но мы можем спросить. Вместе. Рон фыркнул, отводя взгляд. – О, отлично! Пойдём, попросим, чтобы и меня взяли в придачу. Как жалкого попрошайку. – Нет, – раздался спокойный голос сзади. Драко подошёл, остановившись в нескольких шагах. – Пойдём выяснять, была ли ошибка. Не просить, а выяснять – есть разница. Рон покраснел от ярости. Его обида нашла новый, удобный выход: – А ты-то здесь причём, Малфой? Это наше дело! Тебя никто не звал! – Меня звал Поттер, – парировал Драко. – И, видимо, не зря, раз ты за пять дней не додумался до такого простого шага сам. Ты предпочитаешь сидеть тут и лить сопли, вместо того чтобы действовать. Очень по-гриффиндорски. Это было уже слишком. С криком ярости Рон вскочил с дивана. В тот же миг Драко, почти не глядя, резким движением палочки подхватил с соседнего столика яркий, глянцевый журнал «Волшебная Мода для юных волшебниц», принадлежавший какой-то первокурснице, и швырнул его Рону прямо в грудь. Тот не ожидал физического воздействия и от неожиданности ахнул: – Ты!.. – Я устал от этого цирка, – холодно сказал Драко. – Иди выясняй свои права или оставайся тут навсегда ныть. Выбирай. Рон, рыча, сделал выпад в сторону Драко, но Гарри был начеку. Он ловко перехватил его под локоть, развернул и, не обращая внимания на протесты, потащил к двери. – Всё, Рон. Хватит. Идём. Гермиона, ты с нами? Гермиона, вытирая глаза, кивнула и вскочила, догоняя их. Драко шёл сзади, с выражением предельной скуки на лице, но его глаза внимательно следили за происходящим. Профессор Макгонагалл, судя по всему, собиралась на ужин, когда четверо студентов ворвались в её кабинет без стука. Она обернулась от шкафа с мантиями, и её брови поползли вверх: – Мистер Поттер, мисс Грейнджер, мистер Уизли и… мистер Малфой, – произнесла она, отделяя последнее имя лёгкой паузой. – Надеюсь, это чрезвычайная ситуация, требующая нарушения всех правил приличия? – Профессор, – начал Гарри, всё ещё держа за локоть брыкающегося Рона. – Мы пришли с официальным вопросом. Почему в списке эмиссаров от Министерства только я и Гермиона? Где имя Рона? Он был с нами во всём. Он герой войны. Почему его проигнорировали? Макгонагалл смерила их тяжёлым взглядом. Её взгляд остановился на Роне, который, наконец, перестал вырываться и стоял, пылая гневом и обидой. – Мистер Уизли, – сказала она сухо, – ваше чувство уязвлённой справедливости, хотя и выраженное крайне незрелым способом, в данном случае имеет под собой почву. – Она повернулась к столу, открыла не верхний, а боковой ящик и извлекла оттуда ещё один пергамент, чуть помятый, – Министерство, в своём обычном стиле, прислало дополнение к первому распоряжению на следующий день. В нём говорилось, что, «учитывая неразрывную связь так называемого „золотого трио“», в программу включается и Рональд Уизли. – Она положила бумагу на стол. – Я получила его после того, как сообщила вашим товарищам о задании и, по рассеянности, положила в другой ящик. В суматохе подготовки к новой программе я забыла о нём. Это полностью моя оплошность, мистер Уизли. Приношу свои извинения. В кабинете воцарилась оглушительная тишина. Рон стоял с открытым ртом, гнев медленно стекал с его лица, сменяясь полнейшим изумлением, а затем новой волной обиды – но теперь уже направленной в другую сторону. – Вы… забыли? – выдавил он. – Вы забыли, что я тоже должен ехать? – Да, – честно и невозмутимо призналась Макгонагалл, в её голосе прозвучала редкая нота сожаления. – Забыла. И снова приношу извинения. Вы, безусловно, включены в программу на тех же правах, что и ваши друзья. И, разумеется, также можете взять с собой спутника по своему выбору. Рон обернулся, его взгляд перебегал с Гарри на Гермиону. Он был сбит с толку, обезоружен. Его грандиозная, пятидневная обида рухнула в одно мгновение, оказавшись всего-навсего результатом профессорской забывчивости. Он не знал, радоваться ли ему или злиться ещё больше. А Драко, стоявший чуть в стороне, слушал этот разговор лишь вполуха. Его мысли были далеко. Пока все остальные разбирались с забытым пергаментом и уязвлённым самолюбием, он думал о другом. Он смотрел на Рона – рыжего, громкого, «чистокровного предателя» в глазах многих тёмных семей, народного героя в глазах большинства. «Герой, – думал Драко с внутренней, ледяной усмешкой. – Идеальный спутник для золотого мальчика. А я? Я что? Бывший пожиратель. Сын осуждённого. Тень. Какой будет реакция в Дурмстранге, когда рядом с их живым символом победы над Тёмным Лордом появлюсь я? Не спутник, а живое напоминание о прошлом. Пятно на светлом фоне. Им это вряд ли понравится». Он поймал на себе взгляд Гарри. Тот смотрел на него с облегчением и благодарностью. Профессор Макгонагалл, поправив очки, окинула их всех оценивающим взглядом. – Итак, проясним окончательно. Программу обмена от Хогвартса проходят мисс Грейнджер, мистер Поттер и, – её взгляд мягчел, – мистер Уизли. Вы можете взять по одному спутнику для поддержки. Кто ваши выборы? Гермиона, всё ещё сглатывая комок в горле от пережитого, выпрямилась: – Я одна, профессор. Я считаю, что с академической точки зрения мне будет полезнее погрузиться в новую среду самостоятельно. Рон, всё ещё красный и смущённый, мотнул головой: – Я тоже. Один. Без спутников справлюсь. Все взгляды перешли на Гарри. Он почувствовал, как под ладонью, всё ещё лежавшей на предплечье Рона, дрогнула мышца. Он не смотрел на Малфоя, глядя прямо на Макгонагалл: – Я беру в спутники Драко Люциуса Малфоя. В кабинете наступила тишина, которую нарушал лишь треск поленьев. Макгонагалл не выглядела удивлённой. Она лишь медленно кивнула: – Очень хорошо. Завтра к вечеру всё должно быть упаковано. Послезавтра на рассвете – отъезд из Больших ворот. Детали маршрута и документы вы получите утром. Свободны. Они вышли из кабинета. Рон, не глядя ни на кого, пробормотал что-то невнятное и зашагал прочь, видимо, чтобы в одиночестве переварить новость о своей «забытой» значимости. Гермиона бросила на Гарри полный беспокойства взгляд и пошла за ним, вероятно, чтобы предпринять новую, теперь уже более обнадёживающую попытку поговорить. Гарри обернулся к Драко, ожидая увидеть в его глазах облегчение, вызов, что угодно. Но увидел лишь отстранённую, непроницаемую маску. – Ну что ж, – сухо произнёс Драко. – Поздравляю с утверждённым составом. Мне нужно… подготовиться. И он ушёл, не дожидаясь ответа, его шаги по каменному полу звучали отчётливо и одиноко. Начался обратный отсчёт. Оставалось меньше полутора суток. И Драко Малфой делал две совершенно противоречивые вещи одновременно: он тщательно готовился к отъезду и в глубине души уже принял решение отказаться. В своей спальне в подземельях Слизерина он с холодной, почти алхимической точностью укладывал вещи в расширяемую дорожную сумку из драконьей кожи. Зелья: общеукрепляющие, от тошноты, от головной боли – путешествия через магические порталы были не для слабых духом. Несколько книг по этикету и истории магии указанных стран. Тёплые мантии, рассчитанные на климат северного Ивельморни, и лёгкие одеяния, подходящие для Японии. Он положил даже тот самый браслет, который ему подарил Гарри. Его пальцы на миг сжали холодный металл, прежде чем он отправил её на дно сумки. Каждое действие было логичным, обдуманным, необходимым для долгой поездки. И каждое действие ощущалось как прощальный ритуал. Пока его руки работали, его ум строил железные аргументы для отказа. «Ты – обуза, Малфой. В Дурмстранге тебя будут презирать одни – потомки тех, кто не дождался помощи от Тёмного Лорда и попытаются использовать другие – те, кто всё ещё хранит верность старым идеалам. Твоё присутствие рядом с Поттером будет как красная тряпка. Скандал. Дипломатический инцидент, о котором предупреждала Макгонагалл. Ты всё испортишь». «А что даст тебе эта поездка? Минутную сладость быть рядом? За этим последует год, если не больше, разборок в прессе. „Спаситель мира и его сомнительный фаворит“. Ты загонишь его в угол. Он этого не заслуживает. Он заслуживает триумфального шествия, а не шепота за спиной». Вечером, за ночь до отъезда, он стоял перед зеркалом, проверяя последний набор одежды. Отражение смотрело на него бледным, решительным лицом. Решение было принято. Завтра утром, перед самым отъездом, он подойдёт к Макгонагалл и официально откажется. Скажет, что нездоров. Скажет, что семейные обстоятельства. Скажет что угодно. Он повернулся к уже собранной сумке. И его взгляд упал на едва заметный клочок тёмно-зелёного шёлка, случайно зацепившийся за молнию. Это был шарф Гарри купленный вместе с Драко на Рождественских каникулах, который тот оставил у него после одной из их прогулок. Драко так и не вернул его. Он замер. Всё его тщательно выстроенное логическое здание дало глубокую, невидимую трещину. Он сжал шарф в кулаке, чувствуя мягкую ткань. «Это трусость, – прошептал другой, тихий голос внутри. – И это предательство. Не страны. Его. Ты обещал не прятаться». Он резко дёрнул молнию сумки, скрывая шарф внутри. Решение больше не казалось таким однозначным. Но и произнести слова согласия он тоже не мог. Он завис в состоянии мучительного подвеса между долгом и желанием, между страхом и верностью. Наступило утро дня отъезда. Заря только начала красить небо в грязно-розовый цвет. Драко стоял у окна в своей комнате, одетый для путешествия, с сумкой у ног. Он смотрел на пустынные заснеженные горы, где скоро должны были появиться другие. Через час нужно было быть у ворот. Через час всё решится. Он всё ещё не знал, что скажет. Но его ноги, казалось, уже сделали выбор за него – они не несли его в кабинет директора, чтобы отказаться. Они стояли на месте, ожидая. Ожидая, возможно, того, кто сможет эту тишину разбить. Рассветное безмолвие коридоров Хогвартса было нарушено лишь шелестом его собственных шагов. Драко шёл наверх, к Большим воротам, налегке. Его сумка осталась в комнате – молчаливый свидетель его отказа. Он решил не брать ничего, что могло бы напоминать ему об этом несостоявшемся путешествии. В кармане мантии лежал лишь мешочек с галлеонами, «на всякий случай». На повороте к главной лестнице он столкнулся с Полумной Лавгуд. Она, казалось, вела оживлённую беседу с невидимым собеседником у своей левой руки, а её огромные, задумчивые глаза были устремлены куда-то в пространство над его плечом. Увидев его, она замолкла и остановилась, как внезапно застывшая птичка: – О, – произнесла она своим воздушным голосом. – Тень, которая решила остаться в рамке картины. Но картину-то везут на выставку. Драко, застигнутый врасплох, машинально отступил на шаг. Луна же, не обращая внимания на его реакцию, приблизилась. Её взгляд скользнул по его пустым рукам, затем заглянул прямо в глаза: – Они там думают, что храбрость – это когда не боишься блефанов или гриндилохов, – сказала она конфиденциальным тоном. – А настоящая храбрость – это позволить своей самой страшной тени путешествовать при свете. Иначе как она станет просто тенью от дерева, а не от чудовища? Он ничего не понял. Или понял слишком много. Прежде чем он нашёл что ответить, Луна засунула руку в свою потрёпанную сумку, набитую книгами, журналами и какими-то поблёскивающими предметами, и после недолгих поисков извлекла нечто. Это был браслет. Грубоватый, сделанный вручную из тёмной, прочной бечёвки. На нём были нанизаны деревянные бусины, вырезанные из корней, каждая со своим причудливым природным узором. И на самой широкой, центральной бусине было не вырезано, а словно выжжено самим временем или странной магией одно слово: «Прерви» Драко застыл, смотря на это слово. «Прерви». Не «остановись». Не «откажись». Именно «прерви». Прерви эту цепь. Прерви этот ход мыслей. Прерви ожидание худшего. Лавгуд аккуратно положила браслет ему на ладонь. Дерево было тёплым, почти живым на ощупь. – Он ловит глупые мысли, когда они пытаются замкнуть круг, – прошептала она. – Нужно только надеть его. А то они щекочут виски, знаешь ли. Очень отвлекает. И, кивнув ему, как будто только что завершила совершенно обычный разговор, она снова заговорила со своим невидимым спутником и пошла дальше, слегка подпрыгивая на ходу. Драко сжал браслет в кулаке. Слово отпечаталось на его ладони. Он обернулся, чтобы посмотреть на удаляющуюся фигурку Лавгуд. Та не оглядывалась. Она просто шла, растворяясь в полумраке коридора, унося с собой свою вселенную. И в этот момент решение, тяжёлое, как свинец, и выстраданное за полтора дня, перевернулось. Это был не импульс. Это была тихая, абсолютная ясность. Он не должен прерывать поездку. Он должен прервать это. Этот внутренний цикл страха и самоуничижения. Этот сценарий, где он заранее был обузой. Он развернулся и быстрым, решительным шагом пошёл обратно, в подземелья Слизерина. В гостиной его встретили не все, но самые внимательные. Теодор Нотт, сидевший у камина с книгой в такую рань, поднял глаза. Пэнси Паркинсон, разбирающая почту, замерла с конвертом в руке. Блейз Забини просто приподнял бровь, наблюдая, как Драко, не сбавляя шага, проходит через общую комнату по направлению к спальням. – Смотри-ка, буря возвращается в бутылку за пробкой, – раздался ленивый, насмешливый голос Нотта. – Или ты просто понял, что без фамильного яда в кармане среди чужих будешь как грязный пух в павлиньем хвосте? Слова прозвучали, но словно разбились о стеклянный купол, внутри которого находился Драко. Его мысли были заняты другим: ритмом слова на запястье, тяжестью предстоящего пути, призрачным ощущением шарфа на шее. Он лишь мельком, сквозь туман собственной решимости, заметил, что Паркинсон встала с дивана и что-то суетливо ему суёт. – Драко, вот, возьми, – проговорила она, не глядя в глаза, и вложила ему в руку сложенный клочок пергамента. – Там названия… русской косметики. Очень хвалят. Если встретишь девушек из Колдовстворца… передай им эту записку они поймут. Хочу попробовать. Он автоматически сжал бумажку, даже не взглянув на неё, и сунул в ближайший карман мантии: – Хорошо, – бросил он механически, уже поворачиваясь к коридору, ведущему в спальни. Его голос звучал глухо, отстранённо, как будто он лишь откликнулся на фоновый шум. Он не увидел, как Паркинсон с облегчением выдохнула и бросила многозначительный взгляд на Нотта. Не услышал его тихого, язвительного фырканья. Всё его существо было сконцентрировано на одном: ему нужно собрать вещи. Сейчас. Он уже опоздал на целых пять минут своей прежней нерешительности. Он прошёл мимо них, словно сквозь марево. Шутка Нотта, записочка Паркинсон – всё это было частью привычного, душного пейзажа подземелья, который он уже мысленно покинул. В его ушах всё ещё звучал воздушный голос Лавгуд, а пальцы чувствовали шероховатость деревянных бусин на запястье. Когда он вышел из гостиной через несколько минут с сумкой через плечо, Нотт уже углубился в книгу, делая вид, что не замечает его. Паркинсон притворялась, что пишет письмо. Никто не сказал ни слова. Никаких прощаний, никаких пожеланий удачи. Только тяжёлая, многозначительная тишина, которую Драко даже не счёл нужным разорвать. Он просто вышел, записка с названиями косметики осталась забытой в кармане, не более чем случайный сор, зацепившийся за него на прощание. Драко почти бежал. Его шаги гулко отдавались в пустых утренних коридорах, сумка тяжело била по бедру. Он срезал углы, взлетал по лестницам, не обращая внимания на ворчание просыпающихся портретов. Браслет на запястье отстукивал такт в его бегу. Опоздать. Опоздать сейчас, когда всё решено, было бы верхом идиотизма. Мысль гнала его вперёд, заглушая стыд за минуты нерешительности. Он вырвался на площадку у Больших дубовых ворот как раз в тот момент, когда первые лучи солнца коснулись вершин башен. Группа уже собралась. Гарри, Гермиона и Рон стояли рядом со своими вещами. Гарри тут же обернулся на звук его шагов, и на его напряжённом лице мелькнуло такое явное, стремительное облегчение, что у Драко на миг перехватило дыхание. Он лишь кивнул, занимая своё место, стараясь отдышаться. Профессор Макгонагалл стояла перед ними, прямая и непоколебимая, как дозорный. Её взгляд, скользнув по запыхавшемуся Драко, не выразил ни упрёка, ни одобрения: – Поскольку все в сборе, – начала она без предисловий, – последние инструкции. Запомните их. От этого может зависеть не только успех миссии, но и ваша безопасность. Она обвела их строгим взглядом: – Первое. Безопасность. Вы едете не как туристы. Вы – официальные лица. Ваше поведение будет подчинено не только правилам школ, но и дипломатическому протоколу. Никаких самовольных отлучек, особенно в незнакомых магических локациях. В Ивельморни не ходите в тундру без проводника. В окрестностях Колдовстора не исследуйте старые руины. В Махотокоро уважайте святилища духов. В Дурмстранге… – она сделала выразительную паузу, – …будьте особенно осмотрительны. Не все там рады героям последней войны, а некоторые могут попытаться проверить вас на прочность. Держитесь вместе. – Второе. Внешний вид. Если вам скажут переодеться в одежду той или иной школы – будьте добры и не отказывайтесь. – Третье. Культура. То, что приемлемо в Хогвартсе, может быть оскорблением в Махотокоро или вызовом в Дурмстранге. Не спешите судить. Наблюдайте. Перенимайте правила. Не смейтесь над незнакомыми ритуалами. В Ивельморни ценится сила и выносливость, но не хвастовство. В Колдовсторе – глубина знаний, а не их демонстрация. Адаптируйтесь. Она сделала паузу, давая словам усвоиться. – Четвёртое. Связь. Каждые две недели с начала месяца, ровно в полдень по вашему местному времени, к вам будет прилетать моя личная сова, Аргента. От каждого из вас я жду развёрнутого письменного отчёта. Не менее пергаментного свитка. О учёбе, о быте, о взаимоотношениях, о проблемах. И каждые две недели Аргента будет привозить вам сводные письма от меня и, возможно, от друзей, если пожелаете что-то передать. Это не обсуждается. Это дисциплина. Пропуск отчёта будет считаться ЧП. Профессор Макгонагалл сделала небольшую, но значимую паузу, прежде чем перейти к следующему, самому практическому пункту: – Пятое, и одно из важнейших. Языковой барьер. Вам не станут накладывать заклинание. Вместо этого по прибытии в каждую школу директора школ выдадут вам зелье. Одно принятие позволяет понимать речь и говорить на местном языке в течение одного лунного месяца. Эффект точен, но ограничен. – Она посмотрела на них поверх очков. – Зелье работает только на устную речь. Читать и писать вы не сможете. Буквы, иероглифы, руны – всё это останется для вас нечитаемым. Вы будете вынуждены запоминать всё на слух, полагаться на свою память и, возможно, на помощь однокурсников. Это сознательное ограничение программы – чтобы глубже погрузиться в культуру, а не оставаться поверхностными наблюдателями. Учите алфавиты. Это пригодится. Рон побледнел: – Запоминать всё на слух? Но там же лекции, формулы… – прошептал он с ужасом. Гермиона же, напротив, её глаза загорелись азартным огоньком учёного, принявшего вызов: – Феноменально, – выдохнула она. – Это тренировка для памяти беспрецедентного уровня. Гарри мысленно прикидывал, как будет справляться. – Ваш первый портал ведёт в предгорья Пиренеев, к Шармбатону, – объявила Макгонагалл, указывая на всё ярче мерцающий вихрь у ворот. – Директор мадам Олимпия Максим встретит вас лично. Удачи. Не подведите. Драко же слушал, не меняясь в лице, но внутри его сознание произвело мгновенную переоценку. Французский. Он знал его с детства. Не только говорить. Читать и писать. Это давало ему колоссальное, скрытое преимущество в первой же школе. И невероятный риск – если это раскроется, это могут счесть за обман или за сокрытие информации от Пожирателя Смерти. Он молча решил сохранить это знание при себе. Пока. Она отступила. Маги Министерства жестами пригласили их подойти. Портал гудел низким, звенящим звуком, затягивая в себя утренний воздух. Они переглянулись. Рон глотнул, выпрямился. Гермиона поправила сумку на плече, её взгляд был устремлён в будущее. Гарри встретился глазами с Драко и кивнул – коротко, по-деловому. Вперёд. Драко ответил кивком. Он почувствовал, как бусины на его запястье врезаются в кожу. Прерви. Иди.