Я не вернусь.

Первым шагнул Гарри, исчезнув в серебристой пелене. За ним – Гермиона. Рон, скривившись, прыгнул следом. Драко сделал последний вдох воздуха Хогвартса, воздуха, пахнущего сыростью замерзшего озера, старыми книгами и свободой от старой версии себя. Он шагнул в портал. Ощущение было сродни падению сквозь ледяной водопад и мгновенному высыханию на солнце. Давление сменилось невесомостью, а затем его ноги твёрдо ступили на каменную плиту. Воздух ударил в лицо – тёплый, сухой, напоённый ароматами горных трав, лаванды и чего-то сладковато-пряного, чего он не мог определить. Они стояли на просторной, залитой солнцем террасе из белого камня. Позади них портал сомкнулся с тихим хлопком. А перед ними, на фоне ослепительно синего неба и снежных вершин вдали, возвышалась элегантная фигура. Мадам Максим. Её тёмные волосы были убраны в строгую, но изящную причёску, а мантии из серебристо-голубого шёлка развевались на лёгком ветру. – Bienvenue à Beauxbatons, – прозвучал её низкий, мелодичный голос. – Добро пожаловать. Я провожу вас. – Она перешла на английский, улыбаясь, но её глаза, умные и оценивающие, внимательно изучали каждого. Она развернулась и пошла вперёд, ведя их по светлой галерее с арочными окнами, откуда открывался потрясающий вид на ухоженные сады и фонтаны Шармбатона. Гермиона замерла на секунду, впечатлённая архитектурой. Рон неуверенно оглядывался. Гарри шёл рядом с Драко. – Всё в порядке? – тихо спросил Гарри, заметив его чрезмерную сосредоточенность. – Превосходно, – так же тихо ответил Драко по-английски, но его мысли уже бежали вперёд. Он смотрел на вывески на стенах, на таблички на дверях. Изящные, курсивные буквы. «Salle de Conférence», «Bibliothèque», «Infirmerie». Он читал их без малейшего усилия. И пока они шли за мадам Максим к месту, где им предстояло выпить зелье, обрекающее их на временное понимание языка, но письменную слепоту, Драко Малфой уже видел чуть дальше остальных. Он видел мир, где для него слова на бумаге не были бы тайной. И это знание было одновременно сладким и очень, очень опасным. Они вошли в прохладный, округлый зал с куполообразным потолком, расписанным фресками, изображавшими четырёх магических времён года в облике людей. В центре на низком мраморном столе стояли четыре хрустальных бокала, заполненных дымящейся жидкостью цвета морской волны. Рядом в бархатном кресле восседала пожилая волшебница в робах зельевара – видимо, профессор школы. – Зелье, – объявила мадам Максим, жестом представляя напиток. – Одного глотка достаточно на тридцать дней. Эффект наступит через несколько минут после употребления. Помните, он откроет вам уши и голос, но не глаза. Письменное слово останется тайной, которую вам предстоит постигать иными путями. Прошу. Гермиона взяла бокал без тени сомнения. Рон, скривившись, последовал её примеру. Гарри задержался на секунду, его взгляд упал на Драко. Тот взял свой бокал, ощутив прохладу хрусталя. Его ум работал с холодной скоростью. Рискнуть выпить и потерять преимущество? Или рискнуть обмануть, находясь в нескольких шагах от директора и опытного зельевара? Пока мадам Максим отвлеклась, объясняя Гарри что-то о расписании, Драко поднёс бокал к губам, будто собираясь пить. Одновременно его левая рука, скрытая складками мантии, незаметно вынула из кармана пустой флакон-склянку для проб, который он, как и любой уважающий себя слизеринец, всегда носил с собой. Кончик палочки, направленный через ткань мантии на бокал, дрогнул. «Evanesco pars liquoris», – мысленно прошептал он, сконцентрировавшись на чётком визуальном образе: жидкость, перетекающая из бокала в склянку по невидимому каналу. Опыт, полученный в годы, когда приходилось прятать и подменять куда более запретные вещи, сослужил ему хорошую службу. Зелье в бокале чуть дрогнуло, его уровень почти незаметно понизился, в то время как флакон в кармане наполнился тёплой тяжестью. Он сделал вид, что отпил, сглатывая пустоту, и поставил бокал обратно на стол. Жидкости в нём осталось ровно столько, чтобы не вызвать подозрений при беглом взгляде. Никто ничего не заметил. Зельевар кивнула, удовлетворённая. Мадам Максим улыбнулась: – Parfait. Теперь, если вы проследуете за мной, я покажу вам ваши апартаменты. Эффект начнёт проявляться по дороге. И правда, вскоре странное ощущение охватило троих выпивших. Звуки французской речи горничных, пробегавших по коридору, из непонятного шума стали постепенно обретать форму, смысл. Рон хрюкнул, услышав, как одна из девушек сказала другой: «Смотри, англичане, какие бледные!». Гермиона закрыла глаза, вслушиваясь, с лёгкой улыбкой на лице. Гарри растерянно улыбался в ответ на приветствие проходящего мимо студента. Драко шёл молча, сохраняя маску лёгкой дезориентации. Но его слух, и так понимавший язык, теперь улавливал нюансы. А его глаза читали каждую табличку, каждую вывеску, мимо которой они проходили. Их разместили в просторном, светлом крыле для иностранных гостей – по отдельным, но соседним комнатам с видом на тёплые луга. После того как мадам Максим удалилась, оставив их осваиваться, они собрались в комнате Гарри. – Ничего не понимаю! – воскликнул Рон, разглядывая меню, оставленное на столе. На изящном пергаменте вился изысканный французский шрифт. – Здесь вроде про еду, а что именно – загадка! «Соус демон-гляс»? Звучит мерзко! – Нужно будет всё записывать под диктовку, – тут же решила Гермиона, доставая увесистый блокнот и самопишущее перо. – И искать студентов, которые согласятся быть нашими… живыми переводчиками текстов. Гарри подошёл к окну, глядя на незнакомый пейзаж. – А как насчёт уроков? Нам придётся всё запоминать с голоса. Никаких конспектов, пока не выучим алфавит. – Алфавит-то латинский, – заметила Гермиона, – но произношение и многие термины будут другими. Это серьёзное испытание. Их разговор был прерван тихим, но отчётливым голосом Драко, который стоял у двери, также изучая меню. – «Соус деми-гляс», – поправил он бесстрастно. – Это не демонический, а всего лишь выпаренный мясной соус. А ниже идёт рагу из кролика в белом вине с прованскими травами и суфле из шоколада на десерт. В комнате воцарилась тишина. Трое обернулись к нему. – Ты… как? – недоверчиво спросил Рон. – Я выучил несколько базовых кулинарных терминов ещё в Хогвартсе, – невозмутимо солгал Драко, откладывая меню. – Предполагал, что с едой будут первые сложности. Гермиона посмотрела на него с новым интересом, но не с подозрением – скорее с уважением к предусмотрительности. Гарри же поймал его взгляд. В серых глазах Драко была не просто информация – там была спокойная уверенность, которая шла глубже, чем знание меню. – Ладно, кретин-аристократ, – проворчал Рон. – Тогда скажи, что значит эта бумажка у моей кровати? Он протянул листок с красивой вязью. Драко мельком взглянул. – «Расписание звонков и правила пользования термальными источниками в восточном крыле». Ничего криминального. В тот вечер, оставшись один в своей комнате, Драко вынул флакон с «Лингва-Верум». Жидкость мягко светилась в темноте. Он спрятал его на дно сумки, под складки драконьей кожи. Это было его скрытое преимущество. Или улика. Смотря по обстоятельствам. На следующее утро начались настоящие трудности. Лекция по истории французской магии была кошмаром для Рона и испытанием для Гермионы, которая яростно писала фонетическими значками, пытаясь понять имена и даты. Гарри сидел, сосредоточенно хмурясь, кивая преподавателю. Драко же просто слушал. И запоминал. А его глаза, скользя по учебникам соседей по парте, бессознательно считывали строки, дополняя услышанное деталями, которых не было в речи профессора. Он узнал, что восстание гоблинов 1429 года здесь называли «Великой Альянсовой Смутой» и трактовали совсем иначе. Это был головокружительный опыт – быть единственным из иностранцев, кто видит полную картину. Но преимущество несло и головную боль. На практическом занятии по чарам изящных искусств, когда профессор на доске мелом написал сложную формулу жестов палочкой, все кроме Драко уставились на непонятные каракули. Ему пришлось притворяться, что и он в замешательстве, в то время как формула была ему кристально ясна. Он невольно начал шептать Гарри правильные движения, выдавая это за удачную догадку. К концу дня преимущество стало тяжким бременем. Ложь наслаивалась на ложь. Но когда он видел, как Гермиона тратит часы на расшифровку одного параграфа, а Рон впадает в отчаяние от простого задания, чувство вины боролось в нём с холодным, слизеринским расчётом. Это знание давало силу. Но раскройся оно – и его назовут обманщиком, дискредитируют всю миссию, навестят отца в Азкабане, а его отношения с Гарри, едва окрепшие, могут не пережить такого удара. Лёжа в постели в своей комнате в Шармбатоне, под шум горного ветра за окном, Малфой снова сжимал браслет с надписью. Он прерёл одну цепь – цепь нерешительности. Но теперь он запутался в новой, куда более сложной, в паутине собственной лжи. И выхода из неё пока не видел. Первые дни в Шармбатоне оказались испытанием не только для ума, но и для всего организма. Разница в часовых поясах действовала коварно, сбивая сон и затуманивая мысли в самые неподходящие моменты. Но если дезориентация от лишения письменности была всеобщей, то социальное давление распределилось неравномерно. Гарри и Рон стали объектами живого, шумного любопытства. К ним подходили смело, с улыбками, задавая вопросы о битвах, Хогвартсе и квиддиче. Они краснели, бормотали ответы и чувствовали себя экспонатами на выставке. Однако вскоре внимание остроумных и наблюдательных студентов Шармбатона переключилось на фигуру, стоявшую в стороне. Малфой притягивал взгляды, как ледник притягивает солнце – обещая холод и скрытую мощь. Его бледность, аристократические черты лица, безупречная осанка, и, главное, абсолютная, неприступная замкнутость – всё это сделало его идеальным объектом для самого изощренного интереса. Он был не просто «одним из тех англичан». Он был загадкой. А во Франции обожали разгадывать загадки. Интерес к нему проявлялся иначе. Не было громких вопросов или фамильярного смеха. Девушки, да и некоторые юноши, наблюдали за ним украдкой, перешептывались, строили догадки. Когда он проходил по галерее, разговоры затихали на секунду, а потом вспыхивали с новой силой. К нему подходили те, кто считал себя достаточно привлекательным или дерзким. Однажды после уроков по защите от темных искусств, здесь этот предмет назывался «Контроль и преобразование магических агрессий», к их группе приблизилась троица студенток старших курсов. Две из них сразу взяли в оборот Гарри и Рона, засыпая их расспросами о различиях в технике щитов. А третья, высокая блондинка с толстой косой ниже ягодиц и оценивающим взглядом, бесшумно подошла к Драко, который методично складывал пергаменты в сумку, всем видом показывая, что его здесь нет. – Извините за беспокойство, – начала она с легкой, нарочитой небрежностью. – Я видела, вы сегодня на практическом занятии сделали корректирующее движение палочкой, которого не показывал профессор. Это британская методика или семейная? Она пыталась зацепить его на профессиональном интересе, да еще и намекнув на его происхождение – изящный ход. Драко даже не поднял на нее глаз, продолжая возиться с замком сумки. – Ошибка восприятия, – ответил он на том же языке, но его французский звучал как удар хлыста – безупречный, холодный и отточенный в салонах, о которых она могла только мечтать. – Я просто поправлял мантию, она непривычна для меня. Его тон не оставлял пространства для продолжения диалога. Девушка замерла, слегка покраснев, и отступила, бросив на его профиль взгляд, в котором смешались досада и еще большее любопытство. В столовой история повторилась в ином ключе. К их столу подсела пара смешливых, ярких парней с факультета, славящихся своей артистичностью. Они сразу начали с комплиментов, обращенных ко всем троим, но их глаза постоянно скользили к Драко. – Вы все такие… разные, – игриво заметил один, кокетливо наклонив голову. – Ты, например, – его взгляд упал на Драко, – выглядишь так, будто ты здесь не учиться приехал, а инспектировать нас собрался. Очень серьезно. Гарри потупился, чувствуя неловкость за всех. Рон, польщенный вниманием иностранцев, попытался шутить, но шутка потерялась где-то между языками. Драко же медленно отпил глоток воды, поставил бокал и уставился в пространство над головами парней, будто рассматривая фреску на противоположной стене, изображавшую нимф, кормящих единорогов. Его молчание было настолько громким и весомым, что веселье на противоположной стороне стола постепенно стихло. – Или, может, ты просто стесняешься, красавчик? – не сдавался второй, пытаясь поймать его взгляд. – Мы не кусаемся. На это Драко наконец отреагировал. Он медленно, будто с огромным усилием, перевел на него глаза. В его серых глазах не было ни смущения, ни интереса. Лишь плоская, безжизненная вежливость, хуже любого презрения: – Je ne suis pas timide. Je suis concentré, – произнес он четко, отделяя каждый слог. Я не стеснительный. Я сосредоточен. – И ваше присутствие эту концентрацию нарушает. Прошу прощения. Он встал, взял свой поднос и удалился, оставив за столом гробовую тишину. Парни сидели с раскрытыми ртами. Гарри прошептал что-то вроде «извините за него», но его извинения прозвучали сиротливо. Этот паттерн повторялся. Попытки заговорить с ним намеками, комплиментами, интеллектуальными вызовами разбивались о его ледяную стену. Он не был груб в прямом смысле – он был пуст. Его ответы, если они были, сводили разговор на нет. Его игнорирование было настолько полным, что становилось оскорбительным. И это, парадоксальным образом, лишь распаляло интерес. О нем стали ходить легенды еще до конца первой недели: «Британский принц-призрак», «Ледяной красавчик», который «слишком хорош для этого мира». Ночью, в своей комнате, Драко смотрел в темное окно, отражавшее его собственное бледное лицо. Он прекрасно понимал, что творил. Знание менталитета подсказывало ему: такая показная, надменная недоступность – верный способ стать объектом желания в определенных кругах. Но это был осознанный выбор. Быть предметом обсуждения и сплетен как «загадка» было менее отвратительно, чем быть цирковой обезьянкой, как Гарри и Рон. Пусть думают, что он высокомерен. Пусть даже ненавидят. Это создавало дистанцию. А дистанция была его единственной защитой в этом водовороте чужих взглядов, где каждый мог оказаться тем, кто увидит слишком много. В том числе и то, что он до сих пор может читать их фолианты из Запретной секции в Хогвартсе. После напряжённой недели учёбы и социальных баталий настало время для первой официальной проверки. В их общую гостиную явился строгий волшебник из Международного отдела магического сотрудничества с младшей инспекторшей. Осмотр был плановым, но от этого не менее волнительным. Проверяли их внешний вид: мантии должны были быть безупречны, наличие мандатов и общее «состояние духа», как выразился инспектор, бегло оглядывая их оценивающим взглядом. – Адаптация проходит успешно? – спросил он, сверяя что-то на пергаменте. – Да, спасибо, – чётко ответила за всех Гермиона, в то время как Рон пытался незаметно застегнуть расстегнувшийся нежно-голубой воротник, а Гарри стоял по стойке смирно, словно на смотру авроров. Драко молчал, лишь слегка кивнул, когда взгляд волшебника задержался на нём. Его безупречный вид и холодная сдержанность, видимо, произвели нужное впечатление – мужчина быстро отвёл глаза, пометив что-то на пергаменте. После их ухода в комнате повисло общее облегчение. Однако расслабляться было нельзя – груда домашних заданий, записанных на слух, ждала своего часа. Они расселись за большим столом в гостиной. Гермиона тут же погрузилась в расшифровку своих фонетических записей по зельеварению. Рон, морща лоб, пытался воспроизвести жесты для заклинания «Illuminary Alleganse», которое должно было создавать не просто свет, а изящные световые фигуры. Гарри корпел над эссе по истории магии, пытаясь вспомнить все даты и имена, которые профессор произнесла в потоке речи. Драко, отложив свою работу, молча наблюдал за Гарри, который, судя по выражению лица, боролся с желанием уснуть прямо над пергаментом. В этот момент в окно, которое было приоткрыто для вечернего бриза, впорхнуло нечто маленькое и серебристо-лиловое. Это была не сова. Это был изящный бумажный птилегами, мастерски сложенный из пергамента с легким сиянием. Он грациозно планировал по комнате, сделав круг над изумлёнными студентами, и аккуратно приземлился прямо перед Гарри, сложив крылья. – О, – хрюкнул Рон. – Это что, их местная почта? – Похоже на чарованное оригами, – с профессиональным интересом заметила Гермиона, отрываясь от свитков. – Очень изящная работа. Гарри, смущённо, взял птичку. Она тут же развернулась в аккуратный квадратик, испещрённый тем же изысканным французским почерком, который был для него нечитаемым набором завитушек. Он повертел листок, пожал плечами: – Наверное, какое-то объявление для нас, – предположил он и уже собирался отложить его в сторону, чтобы спросить у кого-нибудь из местных позже. Но Драко, сидевший рядом, уже успел мельком увидеть первые строки. Его взгляд, обычно такой равнодушный, резко сфокусировался. Он узнал этот девичий почерк – легкий, кокетливый, с излишними завитушками. И содержание. Он прочёл всего три строчки, и ледяная волна гнева затопила его. «Cher Harry…» (Дорогой Гарри…) «Ton regard vert a troublé mon repos…» (Твой зелёный взгляд нарушил мой покой…) «Rencontrons-nous ce soir dans le hall d’entrée, à minuit. Je te montrerai…» (Встретимся сегодня вечером в главном холле, в полночь. Я покажу тебе…) Дальше он читать не стал. Без единого слова, резким движением, он выхватил палочку из складок новой мантии и ткнул ею в пергамент, всё ещё лежавший в руках у ошеломлённого Гарри: – Incendio! Яркое пламя вспыхнуло и поглотило изящное письмо за доли секунды, оставив лишь горстку пепла, опавшую на стол. В комнате повисла ошарашенная тишина. – Малфой! – воскликнул Гарри, отшатнувшись. – Что ты делаешь? Это могло быть важно! – Это могло быть опасно, – сквозь зубы процедил Драко, вставая. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным огнем. Он отвернулся, скрестив руки на груди, и уставился в темнеющее окно, всем видом показывая глухую, почти обидчивую замкнутость. – Объяснись, – потребовала Гермиона, глядя на него строго. – С чего ты взяла, что я обязан что-то объяснять? – обронил Драко, даже не удосужившись обернуться. Голос его сочился ледяной скукой. – Шармбатон, Грейнджер, мир манер, за которыми всегда прячется нечто иное. Эти эстампы могли быть обработаны чем угодно: от банального любовного заклинания до сложной системы магического слежения. Или же это просто изящный способ для юных любительниц «героев» затащить тебя в укромный угол и выпытать все твои секреты. – Он позволил себе едва заметный, презрительный взгляд через плечо. – Уверен, тебе не хотелось бы проснуться завтра главным действующим лицом скабрезной баллады, которую будут распевать в каминных залах всей Европы. Его аргументы звучали логично, даже убедительно, пропитанные знанием местных нравов, прочитанных в фолиантах, которое он демонстрировал все дни. Но была в его тоне надтреснутая, лихорадочная нота, которая ускользнула от Гарри. Рон присвистнул: – В самом деле, Гарри, может, он и прав. Помнишь, как те две откровенно выспрашивали про твои шрамы на… – продолжить он не решился. Гермиона нахмурилась, взвешивая версию Драко. Она ненавидела необдуманные поступки, но идея о магической ловушке казалась логичной. Гарри же смотрел на спину Драко. Он видел напряжение в его плечах, неестественную скованность. Он не видел текста письма, но видел реакцию. Слишком быструю. Слишком яростную и по-малфоевски отстранённую. – И что там было написано? – тихо спросил он. – Понятия не имею, Поттер, – отрезал Драко, всё ещё глядя в окно. – может банальности, а может приглашение «обсудить культурные различия» в столь романтическое время. Я избавил тебя от глупой траты времени и возможных последствий. Можешь меня благодарить. Он говорил это с таким ледяным высокомерием, будто совершил очевидный акт благородства. Но в сжатых на груди руках его пальцы впивались в собственные предплечья так, что суставы побелели. Комната погрузилась в тяжёлое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием пепла на столе. Домашнее задание было забыто. Гарри не знал, что думать: злиться на самоуправство или прислушаться к предостережению. Гермиона перешёптывалась с Роном. А Драко стоял у окна, как часовой, охраняющий не столько их покой, сколько свои собственные, внезапно вырвавшаяся наружу кислота ревности, которые он сам только что, под маской рациональности, и выпустил. Он сжёг письмо, но пламя, которое его опалило, продолжало тихо тлеть у него внутри. На следующее утро в воздухе Шармбатона витала та особая, гнетущая тишина, что бывает только перед экзаменами. Даже вечно цветущие сады казались притихшими. Сегодняшнее испытание по «Прикладной теории заклинаний» не обещало никаких поблажек гостям. Преподаватель, магистр Дюваль, разложил на партах листы с заданиями, и вид этих испещрённых изящным, но абсолютно нечитаемым шрифтом пергаментов заставил похолодеть сердца у троих британцев. – У вас есть два часа, – объявил Дюваль, щёлкнув пальцами, и на стене появились песочные часы с магически ускоренным падением чёрно-золотого песка. Гермиона, бледная, но собранная, уставилась на свою бумагу, как будто силой воли могла заставить буквы обрести смысл. Она начала шептать, пытаясь сопоставить звучание слов с редкими знакомыми корнями, заимствованными в английском. Рон смотрел на свой лист с выражением глубочайшего отчаяния. Его взгляд беспомощно блуждал по залу, пока не наткнулся на ту самую жизнерадостную брюнетку с их факультета, которая сидела несколькими рядами дальше. Поймав его взгляд, она ободряюще подмигнула. Рон покраснел, на мгновение забыв об экзамене, и беспомощно улыбнулся в ответ, полностью выбитый из сосредоточения этим простым жестом. Гарри стиснул зубы. Он видел знакомые магические символы в формулах, но окружавший их текст был тёмным лесом. Он начал методично, как на разведке, выискивать хоть что-то понятное – цифры, общепринятые знаки, рисунки жестов палочкой. А Драко действовал. Он не тратил время на панику. Его глаза быстро пробежали по тексту, впитывая суть: «Проанализируйте изменение третьего закона Ньюэлла при наложении на него ограничивающего чара «Frigistus»…». Он понял всё. И в этом была его главная проблема. Ему нужно было создать идеальную иллюзию непонимания, при этом дав достаточно правильных ответов, чтобы не провалиться. Он начал писать, намеренно делая паузы, изображая глубокую задумчивость, иногда «случайно» роняя палочку или «забывая» простое заклинание, чтобы свериться со своими заметками, которые были чистыми, но он делал вид, что что-то ищет. Но стресс давал о себе знать. На практической части нужно было продемонстрировать модифицированное заклинание на основе прочитанной теории. Драко, зная теорию идеально, выполнил его безупречно с первой попытки, вызвав у магистра Дюваля одобрительный кивок. Это был промах. Слишком безупречно для человека, который якобы только что с трудом дешифровал условия. Гарри, сидевший за соседней партой, краем глаза увидел это. Он видел, как Драко мельком взглянул на лист, едва заметно кивнул сам себе – жест уверенного понимания, – и чисто, без суеты, выполнил сложный комплекс движений. Не так, как все остальные приехавшие, которые ковырялись в формулах, тыкали палочками неуверенно или вовсе делали всё неправильно. Гермиона, сидевшая впереди, обернулась, чтобы украдкой посмотреть, как справляются другие. Её аналитический ум зафиксировал ту же аномалию: пока она и Рон боролись с базовыми жестами, Драко Малфой выполнил продвинутую вариацию, указанную в задании как «дополнительная сложность». Её брови поползли вверх. Это не могло быть простой удачей или интуицией. Это было знание. Рону же было не до наблюдений. Он застрял на первом же пункте практической части, снова и снова безуспешно водил палочкой. Его соседка-француженка, видя его мучения, тихо прошептала: «Медленнее, вот так…» и едва заметно показала жест веером. Рон, пунцовый от смущения и благодарности, попытался скопировать, и у него наконец-то что-то получилось – слабенькая, но правильная световая вспышка. Он сиял на неё, забыв об экзамене. Когда песок в часах истёк, и пергаменты взмыли в воздух, собравшись в стопку на столе у Дюваля, в группе царила разная атмосфера. Рон был слегка ошарашен вниманием девушки, Гермиона – полна подозрений и нерешённых вопросов, Гарри – озадачен и насторожен. А Драко, собрав свои вещи с непроницательным лицом, прекрасно понимал, что, возможно, переиграл. Он поймал на себе тяжёлый, вопрошающий взгляд Гарри и короткий, аналитический взгляд Гермионы. Он вышел оттуда первым, чувствуя, как стены его маленькой, хрупкой тайны начинают нагреваться от слишком пристального внимания. Игнорировать или отшучиваться дальше будет невозможно. Придётся либо признаваться, либо изворачиваться с ещё большим искусством. А времени на раздумья не было – впереди их ждала следующая школа, и там его знание языков уже не поможет. Там он снова будет слеп и беспомощен, как и все. Накал в Шармбатоне достиг своего пика ближе к концу третьей недели. Гарри с некоторым облегчением отметил, что поток бумажных птичек и загадочных записок внезапно иссяк. Он списал это на то, что новизна прошла, и местные студенты переключились на другие развлечения. Его это скорее радовало – можно было, наконец, дышать свободнее. Он не знал, что за его спокойствие ведётся тихая, беспощадная война. Драко Малфой превратился в тёмного ангела-хранителя с ледяным сердцем и палочкой наготове. В его сумке, в потайном кармашке, зияла «волчья пасть» – небольшой магический мешочек с притягивающими чарами. В него бесшумно проваливалось каждое послание, адресованное Гарри Поттеру. Мешочек отяжелел от пергаментов, шелка и даже заколдованных цветочных лепестков. Большинство писем были невинны: восхищённые, кокетливые, наивные. Их Драко просто сжигал по ночам с тем же выражением, с каким раньше смотрел на домовиков. Но некоторые переходили все границы. Подробные, откровенные, доходившие до вульгарности фантазии, написанные под влиянием любовных зелий или простой разнузданности. Их было немного, но они жгли руки. Их Драко не сжигал сразу. Он изучал. Искал закономерности, почерк, манеру. А потом отвечал. Ответ приходил не в виде птички, а лично. Он вычислил самых настойчивых «поклонниц». Встреча назначалась в укромных, но не скрытых местах – в дальних концах библиотеки, у бокового фонтана в саду после ужина. Девушка, ожидавшая романтического свидания с героем, встречала вместо него бледного, невыразительно холодного Малфоя с глазами, как щели в леднике. Его французский в эти моменты звучал не просто безупречно – он звучал как аристократический яд, тихий, чёткий и смертельно оскорбительный. Он не кричал. Он излагал факты: степень глупости её послания, уровень её наглости, детальное описание того, какое ничтожество она представляет собой в его глазах и в глазах любого, у кого хватит ума прочитать эту «бульварную стряпню». Он требовал прекратить. Немедленно. Навсегда. И обычно этого хватало – одной встречи под его ледяным, уничтожающим взглядом. Девушки уходили, бледные, иногда всхлипывая от унижения и ярости, но больше не писали. Одну такую сцену Гарри увидел почти полностью. Его с утра скрутила странная, ноющая боль во всех мышцах, будто его хорошенько отходили маггловским веником, хотя он даже не тренировался. Решив, что это какой-то побочный эффект от местной магии или реакция на стресс, он отпросился с предпоследнего урока и побрёл в лазарет. Знахарь, покрутив палочкой, пробормотал что-то про «адаптационный магиспазм» и выдал бутылочку с розовой, шипучей микстурой, от которой боль постепенно отступила, оставив приятную тяжесть. Возвращаясь в своё крыло через тихий, залитый полуденным солнцем сад, он услышал голоса. Низкий, сдавленный от ярости мужской и испуганно-срывающийся женский. Гарри замер за поворотом, укрытый стеной высокой живой изгороди из лавра. – …больше ни слова. Ни письма. Ни взгляда. Поняла? Это был голос Драко. Но такого тона Гарри от него не слышал никогда. Это был не холодный сарказм. Это был сдавленный, почти животный рык, полный такой чистой, неконтролируемой злобы, что по загривку Гарри пробежали мурашки. – Я… я просто… – всхлипнула девушка, чьего лица Гарри не видел. – «Просто» ничего! – голос Драко приблизился, стало слышно, как хрустит гравий под его каблуком. Гарри рискнул заглянуть. Драко стоял, нависая над сгорбленной фигуркой в голубых одеждах Шармбатона. Он не касался её, но его поза была агрессивной, опасной. – Ты думаешь, он такой же, как все? Что его можно достать своими грязными прозами? Твои фантазии ему противны. Мне они противны. Если я ещё раз увижу, что ты смотришь на Поттера, не то что приближаешься… – он сделал паузу, и в этой паузе повисла немая, чудовищная угроза. – Ты не представляешь, какое ничтожество ты в его мире. Исчезни. Девушка, всхлипнув, вырвалась и убежала, её шаги затихли в аллее. Драко остался стоять, его плечи тяжело вздымались. Он провёл рукой по лицу, резким жестом поправил голубую мантию и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл в сторону их жилого крыла. Гарри откинулся на прохладную каменную стену. Сердце колотилось. Сначала в голове промелькнула абсурдная мысль: драма из-за внимания этой девушки к самому Драко. Но обрывки фраз «ему противны», «Поттера» всё сложилось в ужасную, ясную картину. Письма не прекратились сами. Их перехватывали. И не просто перехватывали. За него разбирались. Жёстко. Унизительно. Он дал Драко время уйти, чтобы не столкнуться лоб в лоб. Его голова гудела. Гнев? Да. Но ещё больше – шок и какое-то щемящее, нелепое понимание. Это была не просто ревность. Это было что-то дикое, собственническое, почти маниакальное. Когда он наконец зашёл в их общую гостиную, там было пусто, только из приоткрытой двери комнаты Драко доносился скрип пера. Гарри стоял в дверях, наблюдая, как Драко с механической точностью выводит строки в отчёте. В комнате царила тишина, нарушаемая только скрипом пера и потрескиванием поленьев в камине. Он не стал спрашивать сразу. Вместо этого он вошёл, сделал вид, что ищет свою книгу на полке, потом подошёл к окну, будто разглядывая закат. Он чувствовал, как напряжение в комнате нарастает, становясь почти осязаемым. Наконец, перо в руке Драко остановилось. Он не оборачивался, но его спина стала деревянной. – Чего тебе, Поттер? – голос прозвучал ровно, но в нём была стальная струна. – Если ты пришёл любоваться на то, как я выполняю порученную работу, то зрелище, согласись, не самое захватывающее. Гарри медленно повернулся от окна. – В саду, сегодня. Ты и эта девушка. Что это было? Драко ничего не ответил. Он снова начал писать, но движения его стали резче, чернильная клякса упала на пергамент. Молчание взбесило Гарри. Он подошёл к столу и, нависнув над сидящим Драко, который упорно смотрел в свои бумаги, ударил ладонью по столешнице. Удар получился громким, сухим. – Я спросил, что это было, Малфой! Ты кричал на неё! Я слышал своё имя! Драко медленно поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни смущения. Только усталая, ледяная глубина. – Это не твоё дело. – Это моё дело, когда это касается меня! – голос Гарри сорвался на рычание. – Ты что, запугиваешь всех, кто посмотрит в мою сторону? Это мерзко, знаешь ли! В ответ Драко лишь презрительно фыркнул и, не глядя, ткнул палочкой в сторону своей сумки. Из неё выплыл и упал на стол матерчатый мешочек, туго набитый. – Возьми. Наслаждайся. Гарри, всё ещё кипя, развязал шнурок и вытряхнул содержимое. Десятки свёртков, некоторые перевязаны лентами, украшены сердечками, цветочными засушенными бутонами. Он развернул несколько наугад. Изящные завитушки, нечитаемые линии, и повсюду – нарисованные чернилами или выдавленные сургучом сердечки. Его гнев, уже готовый выплеснуться наружу, на мгновение сменился недоумением, а затем новой волной ярости, но уже другого рода – праведной. – Это… это просто письма, – прошипел он, сжимая в руке один из пергаментов с огромным лиловым сердцем. – Любовные письма! Ты… ты из-за этого повысил тон на ту девушку? Ты угрожал ей из-за каких-то глупых сердечек? Ты что, спятил, Малфой? Кем ты себя возомнил? Он швырнул письма обратно на стол. Драко, всё это время наблюдавший за ним с нечитаемым лицом, наконец пошевелился. Что-то в нём дрогнуло – не сломалось, а, напротив, напряглось до предела, как тетива перед выстрелом. На его лице появилось странное выражение – смесь невероятного изумления и горькой, саркастической ярости. – «Просто любовные письма»? – повторил он тихо, и его голос прозвучал ледяным эхом. Он медленно поднялся. – О, Поттер. Наивный, глупый, Святой Поттер. Он резким движением палочки призвал к себе один из свёртков, который Гарри отшвырнул. Он развернул его, даже не глядя, и, почти не отрывая горящего взгляда от Гарри, начал читать. Его безупречный французский, низкий и чёткий, зазвучал в комнате, наполняя её отнюдь не романтическим содержанием. – «…и я представляю, как твои сильные руки прижимают меня к каменной стене галереи, а мои ноги обвивают твою талию. Шрам на твоём лбу будет гореть под моими поцелуями, а я буду шептать, как очень хочу, чтобы знаменитая палочка из остролиста нашла своё особое применение…» Гарри застыл. Кровь ударила ему в лицо, а затем отхлынула, оставив ледяное оцепенение. Он не понял и половины двусмысленных слов, но тон, отборные знакомые слова и ядовитая, издевательская интонация Драко сложились в отчётливую картину. Драко не останавливался. Он швырнул это письмо и призвал другое: – «…твоя слава – такой мощный афродизиак. Я бы хотела, чтобы весь мир смотрел, как ты будешь мне…» Довольно? – Он отшвырнул и это. Его глаза полыхали. – «Просто любовные письма»? Это бульварные фантазии нездоровых умов, Поттер! Даже Пэнси Паркинсон в своих самых пьяных грезах сохраняет рамки приличия! А это… это даже читать противно! И они прилетали к тебе каждый день! По несколько штук! Он умолк, тяжело дыша. В комнате повисла оглушительная тишина, в которой последние произнесённые слова вибрировали, как яд. И тут до Гарри дошло. Не сразу. Сначала – шок от услышанного. Потом – ярость на авторов. А потом пронзительная, холодная догадка. Он посмотрел на разбросанные письма. На изящные, непонятные строки. Затем поднял глаза на Драко. На его бледное, искажённое отвращением и гневом лицо. – Ты… – Гарри произнёс это слово тихо, с невероятным усилием. – Ты прочитал их. Ты можешь читать. Драко замолчал. Всё его гневное напряжение разом сникло, сменившись острым, животным испугом. Он понял, что совершил ошибку. Непростительную. Он выдал себя с головой. Он отступил на шаг, его рука с палочкой опустилась. – Эффект зелья… – начал он запинаться, но голос сорвался. – Я… я просто догадался по контексту… – Не ври! – прервал Гарри, но уже без прежней злости. В его голосе звучало потрясение. – Ты процитировал! Дословно! Ты всегда мог читать. С самого начала… невероятно. Они стояли друг напротив друга, разделённые грубой правдой, всплывшей среди груды непристойных писем. Секрет, который Драко охранял пуще зеницы ока, был раскрыт самым нелепым и унизительным образом. И теперь в воздухе висел не просто гнев, а нечто большее – обман, доверие, предательство и та странная, искажённая забота, что заставила Драко совершать всё это. Сцена была окончена, но её последствия только начинались. Тишина после его слов была густой и липкой. Гарри смотрел на слизеринца, а в его голове, с пугающей чёткостью, проносились обрывки последних недель. Меню, которое Драко «угадал». Поправка на уроке, которую он «интуитивно» подсказал. Безупречное выполнение экзаменационного задания. Его холодное, всепонимающее молчание, пока они все барахтались в незнании. И его собственные, глупые, благодарные взгляды в ответ на эту «поддержку». Ложь. Сплошная, выверенная, ежедневная ложь. – Три недели, – прошипел Гарри, и его голос, низкий и дрожащий, был страшнее любого крика. В носу резко запершило, в глазах застоялась горячая, предательская влага, которую он отчаянно пытался сдержать. – Две недели ты водил нас за нос. Смотрел, как мы мучаемся, как Гермиона с ума сходит, пытаясь запомнить всё на слух, как Рон готов столкнуться лбом со стеной! И ты просто молчал? Удобно, да? Все вокруг слепые, а ты один зрячий. Он сделал шаг вперёд. Драко инстинктивно отступил, наткнувшись на край стола. На его лице был тот самый испуг, который он так мастерски скрывал всегда – панический, детский: – Гарри, подожди… Это не так… Я хотел… – он запинался, его слова путались, теряя всю привычную язвительную отточенность. – Я не мог просто… Это было преимущество! Стратегическое! Для всех нас! – Ври троллю! – рёв Гарри сорвался с его губ, и он, сам того не осознавая, резко взмахнул рукой. Кулак со свистом рассек воздух и вмазался в деревянную панель стола в сантиметре от бедра Драко, с оглушительным стуком. Драко вздрогнул всем телом, глаза его расширились. – Для нас? Ты это для себя приберёг, Малфой! Чтобы чувствовать себя умнее, выше, лучше! Чтобы втайне посмеиваться над нами, тупыми британцами, которые и букв-то не различают! Самый дорогой человек… – голос Гарри надломился, он сглотнул ком, подступивший к горлу. – А ты знаешь, что я ненавижу больше всего на свете? Больше Волан-де-Морта, больше бюрократии из министерства? Ложь! От тех, кому доверяю! А ты… ты построил из неё целую крепость, целый замок больше Хогвартса и Шармбатона вместе взятых! Он закрыл расстояние между ними за долю секунды. Его лицо было искажено болью и гневом, слёзы, наконец, прорвав преграду, оставили мокрые дорожки на щеках, но в глазах горел сухой, обжигающий огонь. Он не ударил его. Вместо этого он с силой ткнул указательным пальцем в центр груди Драко, заставив того аж качнуться назад. – Ты смотрел мне в глаза каждый день! – Гарри шипел, впиваясь в него взглядом, его палец вдавливался в ткань мантии. – Ты видел, как я выбиваюсь из сил! Ты брал мою руку, ты целовал меня, и всё это время у тебя на языке была эта… эта гнилая тайна! Ты что, боялся, что мы с Роном и Герминой будем тебе завидовать? Или просто не мог упустить шанс быть на шаг впереди, как всегда, о, благородный Драко Люциус Малфой, аристократ всем аристократам? Драко, прижатый к столу, пытался оттолкнуть его руку, но та была словно из гоблинского железа. Его собственная защитная броня треснула, обнажив что-то жалкое и испуганное: – Я боялся, что ты прогонишь меня! – вырвалось у него наконец, сдавленно, с хрипом. – Если бы ты узнал, что я обманул… что я не такой беспомощный, как вы все… ты бы снова увидел во мне того, кем я был! Лжеца, интригана, Пожирателя Смерти! Я хотел… хотел быть на равных в этой беспомощности! Это была единственная область, где мы были одинаковыми! А если бы я признался эта хрупкая… эта хрупкая нормальность между нами рассыпалась бы! Он говорил это с такой отчаянной, ребяческой искренностью, что на секунду Гарри замер. Но боль была сильнее. – Нормальность? – Гарри горько рассмеялся, и звук этот был ужасен. – Ты думал, что наше доверие строится на общей беспомощности? Что я… что я рядом с тобой только потому, что мы в одной лодке? Ты вообще меня не знаешь, Малфой. Или не хочешь знать. Тебе проще врать, чем рискнуть быть честным и получить в ответ… что? Неодобрение? Да я бы… – он снова сглотнул, отвел взгляд, но палец так и не убрал. – Я бы понял. Я бы злился, но понял. А теперь… теперь я не знаю, чему верить. Во всём, что ты говорил или делал это время, была ли хоть капля правды? Или это всё тоже было частью твоего… спектакля для зрячего среди слепых? Он отнял палец, будто обжёгшись. Отступил на шаг, оставляя между ними пропасть, которая внезапно стала шире, чем любое расстояние между странами. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, смахивая предательские следы: – Кончай свой отчёт, – глухо бросил он, поворачиваясь к двери. Его плечи были напряжены, спина – прямая и неуступчивая. – И оставь эти письма. Я сам разберусь. Своими, честными, беспомощными методами. А тебе… – он обернулся на прощание, и в его зелёных глазах, мокрых и усталых, не было ничего, кроме ледяного разочарования. – Тебе я больше не верю. Драко видел, как спина Гарри – прямая, жёсткая, непрощающая – поворачивается к выходу. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Так нельзя. Нельзя отпускать его сейчас, с такими глазами. Не думая, на чистом отчаянном рефлексе, он рванулся вперёд и схватил Гарри за запястье – точно так же, как делал это сотни раз за последние месяцы, в тишине библиотеки, в темноте коридоров, в моменты, когда слова были не нужны. Но на этот раз кожа под его пальцами оказалась раскалённым железом. Гарри вздрогнул всем телом, как от удара током, и резко, с такой силой, что у Драко хрустнули костяшки пальцев, дёрнул руку на себя. В этот самый миг дверь распахнулась, и в проёме, едва не столкнувшись лбами, замерли Рон и Гермиона. Они явно шли что-то обсудить или позвать посидеть в гостинной, но теперь застыли, сцена перед ними впилась в сознание: Гарри с лицом, залитым слезами и яростью; Драко, протянувшую пустую, дрожащую руку; разбросанные повсюду письма и гнетущую, разорванную тишину. Напряжение в комнате было таким густым, что им можно было подавиться. Рон и Гермиона молчали, их глаза метались от одного к другому. Гарри даже не взглянул на них. Он лишь протёр тыльной стороной ладони мокрые щёки, сжал кулаки и, глядя куда-то в пространство между Роном и тяжелой дверью, глухо бросил: – Я ухожу. – Гарри, подожди… – начала Гермиона, но её голос потерялся. Гарри шагнул к выходу. Рон, опомнившись, резко сжался в проёме, пропуская его, и тут же ринулся следом, его голос зазвенел в коридоре: – Гарри! Эй, стой! Что, чёрт возьми, происходит?! Их шаги быстро затихли. В дверном проёме осталась одна Гермиона. Она медленно вошла в комнату, оглядывая разруху. Её аналитический ум уже сканировал доказательства: рассыпанные по полу и кровати изящные, с сердечками, письма. Опрокинутая на столе чернильница, из которой тёмная, синяя лужа медленно расползалась по дереву, заливая край пергамента и Драко. Он стоял, всё ещё отвернувшись к столу, его плечи были неестественно подняты, а рука, которая только что хватала Гарри, медленно опускалась, чтобы ухватиться за край стола, будто он вот-вот рухнет. – Малфой, – произнесла Гермиона тихо, но твёрдо. Её голос не звучал обвиняюще – пока. Он звучал как требование отчёта. – Что случилось? Что это за письма? Драко не ответил. Он смотрел на растущее чернильное пятно, будто в нём была заключена вся его рухнувшая вселенная. Его лицо в профиль было страшно бледным и пустым. – Он узнал, – наконец выдохнул он, и это было даже не слово, а хриплый выдох. – Узнал, что я могу читать. Гермиона замерла. Её мозг, всегда работавший быстрее других, мгновенно сложил пазл. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как волна догадки сменяется волной возмущения: – Значит, ты… ты всё это время… – она не договорила, сдержавшись. Её взгляд упал на письма. – А это что? – Письма для него, – буднично ответил Драко. Он, кажется, уже ничего не боялся раскрывать. Что было терять? – От местных… поклонниц. Не все из них были невинны. Гермиона наклонилась, подняла одно наугад, развернула. Нечитаемые строки и цветок. Она взглянула на Драко. – И ты читал их. Вместо него. Это было не вопрос, а приговор. Драко молча кивнул, всё ещё глядя в чернильную лужу. Гермиона вздохнула. Гнев боролся в ней с пониманием и даже с каплей странной, неловкой жалости. Она видела, как Драко смотрел на Гарри все эти недели. Она понимала мотивы – извращённые, эгоистичные, глупые, но мотивы. Но это не оправдывало лжи. – Идиот, – сказала она без злобы, с холодной констатацией факта. – Полный, законченный идиот. Ты мог всё испортить. Не только между вами. Всю миссию. Если бы это раскрылось официально… – Она покачала головой. – Я пойду поищу их. Тебе… тебе лучше здесь остаться. И прибери это, – она жестом обвела комнату. – И подумай, что ты будешь делать дальше. Если ты вообще что-то можешь сделать. Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Драко остался один в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением тлеющего в камине полена. Он медленно опустился на стул, не обращая внимания на чернила, заляпавшие его мантию. Его взгляд упал на скомканный пергамент с отчётом, тонущий в синей луже. Пятно расползалось, как трещина, поглощая аккуратные строки. Всё, что он пытался построить – доверие, близость, это хрупкое совместное будущее – было теперь таким же бессмысленным пятном. Разрушенным его же руками. Его же ложью. И теперь он сидел в центре этого беспорядка, совершенно один, не зная, есть ли хоть один шанс всё собрать обратно. Гермиона почти бежала по пустынным вечерним коридорам их крыла, её шаги гулко отдавались под сводами. В ушах ещё стояли отчаянные слова Драко: «Он узнал». В голове крутились обрывки мыслей, фактов, эмоций, которые она безуспешно пыталась собрать в стройную, справедливую картину. Она хотела осудить Драко – за ложь, за высокомерие, за то, что ранил Гарри. Но её логичный ум уже выстраивал цепочку причин и следствий, и картина получалась не такой однозначной. Она нашла их в дальнем конце их же собственного крыла, у высокого витражного окна, изображавшего феникса. Рон встал поперёк узкого прохода, широко расставив руки, как защитник ворот, блокируя путь Гарри, который, казалось, рвался пройти сквозь стену. – …просто остынь, ладно? – умоляюще говорил Рон. – Мы всё выясним! Нельзя вот так срываться и… – Выяснить? Что выяснять? – прервал он, голос Гарри был хриплым, сдавленным от слёз и ярости. Он не пытался пробить блокаду, просто стоял, сжав кулаки, и изливал наружу свою боль. – Он эти недели смотрел, как мы все выглядим идиотами! Он притворялся, поддакивал, делал вид, что тоже ничего не понимает! А сам… сам читал всё! Каждую бумажку! И даже не пискнул! Это не ошибка, Рон, это расчёт! Это продуманная ложь! Гермиона остановилась в паре шагов, дав волю Гарри выговориться. Она видела, как трясутся его плечи, как он снова и снова вытирает лицо. Её сердце сжалось от сочувствия, но мозг продолжал работать. Когда пауза повисла в воздухе, тяжёлая и беспросветная, она сделала шаг вперёд. – Гарри, – сказала она тихо. Он обернулся, и в его зелёных глазах, помимо гнева, была такая глубокая, щемящая обида, что Гермионе снова захотелось немедленно осудить Драко. Но она взяла себя в руки. – Я спросила у него, – начала она осторожно. – Он всё подтвердил. Он не пил зелье. И… да, читал все письма, которые приходили тебе. Гарри фыркнул, полный горького торжества: «Вот видишь!». Рон выглядел шокированным. – Да какого, – выдохнул он, хлопая глазами. – Думал, мы тут представление для него устраиваем? Вот же подлый хорёк! – Нет, – твёрдо сказала Гермиона. – Хотя, возможно, это и сыграло свою роль. Его гордыня. Но я думаю, главная причина была в страхе. Гарри смотрел на неё с недоверием. – Страхе? Богатый, аристократичный, знающий французский Малфой боялся? – Не того, что ты думаешь, – Гермиона вздохнула, подбирая слова. – Подумай, Гарри. Мы здесь не просто студенты. Мы – дипломатические эмиссары. Нас проверяют, за нами следят. Если бы выяснилось, что один из нас с самого начала обманывал, скрывая знание языка… это было бы воспринято не как личная хитрость, а как акт шпионажа. Или, по меньшей мере, грубого нарушения протокола. Она сделала паузу, глядя на них обоих: – Его бы немедленно отстранили от программы. Отправили обратно. А потом начались бы проверки. Не только его. Всей нашей миссии, наши. И что ещё страшнее, его семьи. Малфои и так на тонком льду после войны. Любой намёк на то, что Драко втирается в доверие к иностранным школам под ложным предлогом… это могло бы спровоцировать новый виток расследований против них. Конфискации, допросы, возможно, даже Азкабан для его матери, несмотря на все договорённости. Рон присвистнул, понимая масштаб. Гарри же сжал губы, но в его глазах промелькнуло что-то кроме гнева – осознание. – Он… он мог бы сказать нам, – пробормотал Гарри, но уже без прежней уверенности. – Только нам. Мы бы не выдали. – А ты уверен? – мягко спросила Гермиона. – Уверен, что мы, находясь под давлением, стресса, под постоянным наблюдением, ни разу не проговорились бы? Не выдали бы его случайным словом преподавателю или тому же проверяющему из министерства? Он не мог рискнуть. Он привык никому не доверять. Даже… – она запнулась, – …даже тем, кому, казалось бы, должен. – Это не оправдывает его! – вырвалось у Гарри, но теперь в его тоне была скорее усталость, чем ярость. – Нет, не оправдывает, – согласилась Гермиона. – Это объясняет, но не оправдывает. Он поступил глупо, эгоистично, по-Малфоевски и жестоко по отношению к тебе. К нам всем. Он должен был найти способ. Но страх… Особенно тот страх, который он носит в себе с детства – страх за свою семью, за своё шаткое положение. Он видел в этом знании не преимущество, а проблему, на которой сидит. Она подошла ближе, глядя Гарри прямо в глаза: – Я не прошу тебя простить его. Ты можешь злиться, чувствовать себя преданным. Но, Гарри… попробуй увидеть не только ложь. Увидишь панику, которая стоит за ней. Он не просто обманывал. Он панически боялся всё потерять. В том числе и тебя. Рон мрачно крякнул. – Звучит… по-человечески. Но всё равно – сволочь. – Да, – просто сказала Гермиона. – Но твоя сволочь. И сейчас он там сидит в полном одиночестве, вероятно, уверенный, что потерял всё, чего так боялся. Гарри отвернулся, снова уставившись в тёмное стекло витража. Его гнев схлынул, оставив после себя пустоту, усталость и тяжёлую, неразрешённую боль. Логика Гермионы проникла сквозь пелену обиды, но не исцелила её. Он кивнул, коротко, почти незаметно: – Мне нужно побыть одному. Он обошёл Рона, на этот раз его не останавливали, и зашагал к своей комнате. Его шаги теперь были не резкими, а устало-тяжёлыми. Гермиона и Рон остались стоять у окна. – И что теперь? – спросил Рон. – Теперь, – вздохнула Гермиона, – мы даём им время. И надеемся, что хоть один из них окажется достаточно мудрым, чтобы сделать следующий шаг. Пойдём. Они пошли обратно, оставляя за спиной тихий коридор и две закрытые двери, за которыми кипели бури – одна в ярости и боли, другая в ледяном, безнадёжном отчаянии. Мир в их маленьком уголке Шармбатона треснул, и трещина эта прошла прямо через самое хрупкое, что у них было.