Я не вернусь.

Они стояли на узкой каменной площадке, вжавшейся в скалу, как последний форпост перед бездной. Внизу, в чернильной тьме, глухо шумела и пенилась вода невидимой горной реки – звук этот поднимался откуда-то из пропасти, заполняя уши тягучим, монотонным гулом, от которого начинало слегка кружиться голова, если смотреть вниз слишком долго. А перед ними, подавляя своей мрачной громадой, нависал Дурмстранг. Это был не замок. Это была крепость. Четыре суровых этажа из грубо тёсаного, почти чёрного камня впивались в низкое, затянутое тяжёлыми облаками небо, будто пытаясь прорвать его своей тяжестью. Окна – узкие, как бойницы, светились не золотым уютом свечей, а призрачным, зеленоватым, фосфоресцирующим сиянием: здесь жгли не для тепла, только для колдовства, и свет этот казался больным, выхолощенным, как у гнилушек в Запретном лесу. Ни фонтанов, ни садов только скалы, обветренные и голые, хвойный лес, начинавшийся в двадцати шагах от стен чёрной, непроходимой стеной, и мрачная гладь огромного озера, видневшаяся вдалеке – вода в нём была тёмной, как ртуть, и не отражала небо. – «Добро пожаловать на Север», – пробормотал Драко, кутаясь в мантию. Его бледное лицо в зеленоватых отсветах факелов казалось восковым, почти прозрачным, и только глаза серые, настороженные жили на этом лице напряжённой, звериной настороженностью. Их встретил не директор. Магистр Горнов – старший преподаватель боевой магии, вышел из тени сам, бесшумно, как хищник из засады. Лицо его было высечено из того же камня, что и стены школы: те же резкие, рубленые линии, та же неподвижность, в которой не читалось ни приветствия, ни враждебности – только голая, функциональная оценка. Он молча кивнул, и взгляд его, скользнув по каждому из них, ощупал, взвесил, отмерил как поисковое заклинание сканирует местность на предмет угроз. Затем, не произнеся ни слова, он развернулся и коротким, рубящим жестом велел следовать. Ни приветственных речей, ни объяснений только протянутая рука с флаконами зелья для понимания языка, переданные как инструмент, не как подарок. Внутри было немного теплее, чем снаружи. Камин в огромном, похожем на пещеру вестибюле полыхал пламенем, но тепло от него не шло, словно огонь горел в другой реальности, отделённой от них невидимым стеклом. Холод здесь исходил не от стен, а от самого воздуха, от стоящих в нём людей. Студенты Дурмстранга, проходившие мимо, бросали на гостей быстрые, недружелюбные взгляды – не любопытство, а оценку: конкурент или добыча? Их кроваво-красные мантии, подбитые грубым мехом, делали фигуры мощными, квадратными, как у палачей. Здесь не было шёпота и смеха, как в Шармбатоне, не было привычного гула школьных коридоров – только тяжёлые, чеканные шаги, отрывистые фразы на гортанном, непривычном языке и атмосфера железной дисциплины, спрессованной до состояния, которое можно было резать ножом. Их разместили в спартанских кельях на одном из верхних этажей. Комнаты оказались крошечными – каменные мешки с грубыми деревянными койками и одним окном-бойницей, прорезанным в стене толщиной в метр. Общей гостиной не предусматривалось – только узкий, как артерия, коридор, по которому ветер гулял, не встречая преград. Это было послание, прочитанное без слов: вы здесь не гости. Вы здесь на испытании. И стены, казалось, сами дышали холодом, накопленным за столетия, медленно, тяжело, выдыхая его в лёгкие спящих. На следующее утро, ещё до рассвета, их разбудил звук рога – резкий, как удар тупого предмета, врезавшийся в сон и заставивший сердце пропустить удар. Спустившись в ледяной атриум, они застали студентов Дурмстранга уже построенными в чёткие шеренги – ни зевков, ни потягиваний, только застывшие лица и ровные струйки пара от дыхания. Магистр Горнов стоял перед строем, вросший в камень пола. – В Дурмстранге, – его голос, низкий и резонирующий, заполнил зал без малейших усилий, ввинчиваясь в каждую клетку, – вы учитесь не магии удобства. Вы учитесь магии выживания. Магия рождается в воле. Воля – в дисциплине тела и духа. Расслабленный ум – слабый ум. Расслабленное тело – мёртвое тело. Поэтому ваше обучение начнётся не в классах. Оно начнётся здесь. Он указал на массивные колонны, ведущие наружу, в предрассветную мглу и холод. За ними угадывалось серое, размытое пространство – ни света, ни ориентиров, только ветер, бьющий в щели. – Десять кругов по тренировочному полю. Бегом. Без мантий. Цель – не скорость. Цель – не сломаться. Те, кто упадёт, отправятся отогреваться в озеро. Пошли! Это был шок физический, осязаемый, как пощёчина. В Хогвартсе были требования, в Шармбатоне – изящные сложности. Здесь был голый, брутальный вызов, сдирающий кожу со всего, что считалось комфортом. Рон побледнел так, что веснушки проступили тёмными пятнами. Гермиона сжала губы в тонкую нитку, но в глазах её вспыхнул знакомый огонь – принятие вызова, смешанное с ледяной решимостью не упасть в грязь лицом. Гарри, привыкший к тяготам, всё же почувствовал, как ледяной укол тревоги прошил позвоночник: это было другое. Это была не война с Волдемортом, а война с собственной плотью, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, которое требовало остановиться. А Драко – Драко лишь медленно, без единого слова, снял свою мантию, обнажая худые, бледные руки, и лицо его было пустым, как у отчаявшегося заключенного перед дементором. Бег по промёрзлой, неровной земле, по снегу, перемешанному с острыми камнями, под пронизывающим ветром, который, казалось, бил не в лицо, а прямо в лёгкие, стал пыткой, растянутой во времени. Холод обжигал горло при каждом вдохе, ноги скользили и подворачивались на насте. Студенты Дурмстранга бежали молча, с сосредоточенно-отстранёнными лицами, их дыхание ровными струйками пара возносилось к небу – они были частью этого пейзажа, срослись с ним, как лишайник с камнем. Гости отстали почти сразу. Гермиона, вцепившись зубами в собственную решимость, пыталась держать темп, но её ноги заплетались, а лицо приобрело синеватый оттенок. Рон, красный и задыхающийся, споткнулся на втором круге и рухнул на колени; взгляд, брошенный Горновым ему в сторону озера, где вода казалась чёрной и абсолютно негостеприимной, придал ему сил вскочить и поплестись дальше, спотыкаясь на каждом шагу. Гарри бежал, стиснув зубы так, что скулы, казалось, хрустнут. Он сосредоточился на каждом вдохе – раз, два, три, выдох, но лёгкие горели огнём, а мышцы ног наливались свинцом. Он видел спину Драко чуть впереди – его движения были сначала плавными, но вскоре стали неестественно резкими, дёргаными, будто каждое касание земли отдавалось болью во всём теле, будто шрамы на левой руке пульсировал в такт ударам сердца. На пятом круге дыхание Драко сбилось, превратилось в хриплый, рваный кашель, и он, споткнувшись, рухнул на одно колено, упёршись руками в мёрзлую землю. Магистр Горнов, как тень, материализовался из серого воздуха рядом. – Встать, – голос без эмоций, без интонаций, как приговор. Драко, давясь кашлем, рвущим горло на части, попытался подняться – его колени подкосились, не желая держать вес собственного тела. – Озеро, – заключил Горнов. И в этом слове не было жестокости. Была констатация: правило есть правило. Слабость наказуема. И в этот момент случилось нечто, чему не было названия. Гарри, сам еле держащийся на ногах, с глазами, залитыми потом и начинающейся предобморочной мутью, оказался рядом. Он не думал – просто тело рвануло раньше, чем мозг успел оценить глупость, бессмысленность, опасность этого жеста. Он наклонился, сунул плечо под руку Драко, чувствуя, как тот часто и тяжело дышит, и, с тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины груди, рванул вверх, поднимая их обоих. Подсекающая усталость в собственных ногах, запах мокрой от пота неприлично дорогой одежды Драко, от которого пахло страхом, озоновой горечью и тем самым, въевшимся в кожу дымом, всё смешалось в один бешеный, пульсирующий комок. – Бежим, – прохрипел Гарри, не глядя на того. Голос сел, сорвался на шепот. И, почти волоча его, сдирая кожу на ладонях о жёсткую ткань его рубашки, он снова влился в бегущую впереди колонну, заставляя ноги двигаться, заставляя сердце не останавливаться. Драко, ошеломлённый, оглушённый не столько падением, сколько этим внезапным, грубым, непрошеным спасением, какое-то время просто волочил ноги, опираясь на Гарри всей тяжестью своего обессиленного тела. Потом, сквозь пелену боли и стыда, его собственные мускулы, подстёгнутые адреналином заработали снова. Они добежали последние круга вместе, отстав от всех, потеряв счёт времени и кругам, но на ногах. Когда рог просигналил конец, они рухнули на замёрзшую землю рядом, бок о бок, не в силах вымолвить ни слова. Их тела сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь – от холода, от напряжения, от выплеснувшегося до дна адреналина. Грудь ходила ходуном, лёгкие рвали воздух рваными, болезненными глотками. Магистр Горнов смотрел на них издалека, его каменное лицо не выражало ровным счётом ничего. Но приказа идти к озеру больше не последовало. Он просто отвернулся и ушёл, оставив их лежать на промёрзлой земле. Позже, в крошечной комнате, куда Гарри зашёл, чтобы отдать уроненную кем-то перчатку – предлог, жалкий и прозрачный. Повисло тяжёлое, вязкое молчание. Драко сидел на койке, растирая замёрзшие, посиневшие руки, и не смотрел на него. Воздух в келье, и без того холодный, казался спрессованным в куб, который невозможно вдохнуть. – Зачем? – наконец спросил Драко, и голос его, хриплый, сломанный, прозвучал в тишине неожиданно громко. Гарри прислонился к каменному косяку, чувствуя, как холод камня пробирается даже сквозь родную многослойную одежду. – Потому что иначе тебя бы окунули в то озеро, – ответил он глухо, глядя куда-то в стену, мимо Драко. – Я бы выжил. – В голосе Драко не было уверенности. Была только усталая, механическая констатация. – Возможно. – Поттер перевёл взгляд на него. – Но мы бы потеряли тебя на день, а то и больше. Гермиона права. Мы здесь группа. Даже если… – Он запнулся, подбирая слово, и не нашёл его. Драко наконец поднял глаза. В них не было льда последних недель, не было даже боли. Было что-то сложное, неуловимое, похожее на растерянность ребёнка, которого впервые в жизни пожалели не потому, что он этого заслужил, а просто так. – Даже если мы ненавидим друг друга? – договорил он за Гарри, и в этих словах не было яда. Была только голая попытка понять. Поттер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. – Да, – сказал он просто. Он повернулся, чтобы уйти в соседнюю комнату, к Рону и Гермионе, но задержался в дверях. Свет из коридора вырезал его силуэт из темноты, сделал плоским, почти призрачным. – Завтра будет ещё хуже. – Голос его звучал ровно, без эмоций, как у Горнова. – Будь готов. Дверь закрылась, оставив Драко в одиночестве. Чёрные блокноты лежали нетронутыми на дне чемоданов. Их сложный, интимный язык, полный полутонов и недосказанностей, здесь был бесполезен. В Дурмстранге, среди льда, железа и воли, выживание диктовало свои, более простые правила. И первое из них, против всех ожиданий, оказалось не «каждый сам за себя», а нечто иное, грубое и неудобное, как этот внезапный рывок Гарри. Холодная реальность Дурмстранга, не спрашивая разрешения, начинала выстужать пустоты между ними, обнажая то, что пряталось за многослойной бронёй слов и взглядов и это обнажение было страшнее любого озера. Следующее утро встретило их не просто холодом – оно навалилось всей тяжестью вчерашнего насилия, въевшегося в каждую клетку. Костоломная, глубинная боль жила теперь не в мышцах – она стала самим телом, его новой тканью. Каждое движение отзывалось тупым, ноющим сопротивлением плоти, которая требовала только одного: лежать и не двигаться. Когда резкий рог вновь разорвал предрассветную мглу, этот звук, казалось, врезался не в уши, а прямо в позвоночник, их подъем с грубых коек был больше похож на предсмертные конвульсии, чем на пробуждение. Гермиона вышла первой её лицо в сером, безнадежном свете занимающегося утра казалось вылепленным из воска, под которым не осталось жизни – только воля, голая, как провод под напряжением. Рон кряхтел, как столетний старик, каждое движение сопровождая таким набором проклятий, что даже суровые камни Дурмстранга содрогались в своей сути. Гарри двигался скованно, но собранно, тело помнило тренировки, помнило войну, помнило, что жалеть себя – роскошь, которой у него никогда не было. Их снова выгнали на плац. Мороз щипал воспаленные легкие не иголками, а рваными, грубыми кусками льда. Попытка бежать в строю с дурмстрангцами обернулась унизительным, жалким фарсом. Они спотыкались, отставали, хватали ртом воздух, который обжигал горло сильнее Адского огня, и их дыхание рвалось хрипами, скулящими всхлипами уже на втором круге. Горнов, наблюдавший за этим с каменным лицом, лишь покачал головой – не в разочаровании, нет. В холодном, спокойном подтверждении того, что он знал с самого начала. – Остановить, – скомандовал он, и строй замер, врезавшись каблуками в мерзлую землю как одно целое. Его глаза, цвета стального шлака без блеска, без тепла, без жизни, прошлись по ним, ощупывая, взвешивая, отбраковывая. – Слабость тела рождает слабость духа. Слабость духа это путь к поражению. Вы не готовы бежать. Значит, будете учиться не бояться холода. К озеру. Они побрели. К зловещей глади воды, черневшей меж скал, как провал в ничто. Никто не сопровождал их, кроме самого Горнова, его шаги отдавались за спиной, как удары гильотины по льду: четкие, неотвратимые, окончательные. Воздух с каждым шагом становился плотнее, холоднее, он уже не просто обжигал – он душил, входил в легкие осколками. У кромки воды Горнов резким, почти ленивым ударом тяжелой трости с набалдашником в виде волчьей головы разбил толстую корку прибрежного льда. Трещина побежала по белому полотну, как змея, и черная, студеная вода задышала паром, пар этот поднимался к небу густыми, тяжелыми клубами, как дыхание самой могилы. – Раздеться. Войти, – прозвучал приказ, не терпящий возражений. В нем не было жестокости. Была абсолютная, ледяная естественность. Британцы замерли. Ступор сковал их тела сильнее любого мороза. Даже Гермиона, всегда находившая логическое объяснение, всегда цеплявшаяся за разум как за последний якорь, смотрела на черную воду с немым, детским вопросом в глазах. Разум молчал. Здесь не было логики. Был только холод и приказ. В этот момент из мрака шагнул один из местных студентов: высокий, удивительно загорелый для этих широт, широкоплечий, с коротко стриженными чёрными волосами и густой бородой. Он что-то быстро и отрывисто сказал Горнову, кивнув в сторону гостей, и в этом кивке не было насмешки, только спокойная констатация. Горнов выслушал, затем кивнул в ответ. – Карл справедливо отмечает, что демонстрация будет нагляднее слов, – перевел он для них. Голос его даже не повысился. – Ко мне! И тогда случилось то, что врезалось в память навсегда, отпечаталось под веками, как клеймо. Через несколько секунд к озеру синхронным, гулким шагом приблизился весь их учебный взвод. Звук их шагов был единым, это не шли люди, это двигалась армия, монолит, организм. Они выстроились вдоль кромки воды, как изваяния, как надгробья. По команде Горнова, обрубленной, короткой, как выстрел, они начали раздеваться. И это не было суетливым сбрасыванием одежды, к которому привыкли в Хогвартсе, где раздевалка после квиддича напоминала хаос. Это был ритуал. Каждое движение – четкое, выверенное, синхронизированное до миллиметра с движением стоящих рядом. Руки взлетали и опускались одновременно, мантии, туники, грубые рубахи ложились в аккуратные стопки. И вот они стояли почти обнаженные на ледяном ветру, и зрелище это было не просто шокирующим оно было пугающим, величественным в своей чудовищной, неестественной правильности. Их тела были оружием. Не метафорой, а настоящим, выкованным, отточенным оружием. Каждый мускул сухо прорисован с анатомической точностью, кожа, несмотря на северный климат, на вечный холод, была загорелой, плотной и по ней, как карта боевых действий, тянулась сеть бледных шрамов: следы тренировок, следы дуэлей, следы того, что здесь слово "выживание" имело совсем иной вес, чем в уютных стенах Хогвартса. Плечи развернутые, спины, как доски, пресс с четкими, рублеными кубиками, ноги как стволы многолетних деревьев. Девушки в этом отряде не отличались от юношей – те же каменные мышцы, та же жесткая, выкованная стать. Снежинки, падая на их кожу, таяли, не успев коснуться или, казалось, просто боялись на ней задерживаться. Горнов ударил тростью о лед. И взвод, как один человек, шагнул вперед. Шаг и они беззвучно, без единого всплеска, без единого вздоха, вошли в черную воду. Она сомкнулась над ними, поглотила с головой, и мир замер, затаил дыхание в этой неестественной тишине. Секунда. Две. Три. И через мгновение они вынырнули. Лица те же, что и до погружения. Ни гримас, ни содроганий, ни судорожных вздохов. Только учащенное дыхание, клубящееся плотным, тяжелым паром, и глаза ясные, холодные, как сама вода, как лед, как смерть. Они стояли по ключицы в ледяной пучине, и вода, которая должна была убивать, казалась им теплой ванной. Они смотрели на британцев. В их взглядах не было насмешки. Не было превосходства – была только оценка и ожидание. Драко отступил на шаг. Один, единственный шаг, но в нем было все: паника, ужас, животное, первобытное бегство. Его глаза метались, натыкаясь то на черную воду, то на каменные фигуры в проруби, то на Горнова, то снова на воду и везде находили только смерть. Его пальцы судорожно сжали ткань мантии, побелели костяшки. Это был не страх боли – боль он умел терпеть. Это был панический, всепоглощающий ужас перед насилием над собой, перед необходимостью переступить через тот последний барьер, за которым начинается что-то необратимое. Горнов медленно, с тягучей неотвратимостью, повернулся к ним. Его взгляд – тот же шлак, те же пустые глазницы, уперся в британцев: – Ваш ход, – Голос его был ровным. – Или вы признаете, что дух Хогвартса – это дух тепличного растения, неспособного к росту в настоящем мире? Это был уже не просто приказ, это был вызов. Личный, унизительный, вцепившийся в самое горло. Вызов их школе, их гордости, их праву называться магами и, да, чести. Гарри первым сдвинулся с места. Не потому что хотел, потому что не мог не сдвинуться. Его движения были медленными, скованными болью, но в них читалась та самая упрямая гриффиндорская, иррациональная решимость, которая когда-то заставила его пойти в Запретный лес на верную смерть. Он не глядел на дурмстрангцев. Он смотрел на черную воду прямо, не отводя взгляда. Расстегнул мантию с красной эмблемой родного факультета, сбросил её на снег, даже не проверив, куда она упадет. За ним, кряхтя и ругаясь сквозь зубы так, что пар от дыхания превращался в проклятия, начал раздеваться Рон, его рыжие волосы казались единственным живым, теплым пятном в этой вселенской, безнадежной серости. Гермиона, бледная до синевы, с невероятным, чудовищным усилием воли заставила свои пальцы расстегнуть пуговицы, каждый палец двигался отдельно, с трудом, будто она заново училась ими управлять. Драко стоял последним. Один. Отдельно от всех. Он дышал часто и поверхностно, мелко, как загнанный зверь. Его взгляд упал на Гарри, который уже стягивал с себя последнюю часть одежды, обнажая смуглую, покрытую шрамами кожу. Что-то в этом упрямом, молчаливом движении, в этой безмолвной, отчаянной решимости принятия вызова что-то сломалось. Не мужество проснулось в Драко. Отчаяние. Чистый, животный страх оказаться единственным, кто не смог. Страх быть тем самым "тепличным растением" на фоне этих людей из стали и льда. Страх увидеть в глазах Поттера то, чего он не переживет – жалость. С резким, почти яростным, раздирающим движением он рванул застежку мантии. Пуговицы жалобно звякнули, отлетая на лёд. Его пальцы дрожали так сильно, что он с трудом справлялся с тканью, но он раздевался, а в ушах стоял только собственный пульс: бешеный, грохочущий, заглушающий все. Когда они стояли на краю проруби, покрытые мурашками, которые уже не просто покрывали кожу, а въелись в нее, стали ею, ледяной ветер обжигал их нагие тела, а вода внизу была черной, абсолютно черной, и в этой черноте не отражалось ничего: ни неба, ни звезд, ни надежды. – Входите, – сказал Горнов. И это не было криком. Это был приговор, произнесенный шепотом. Гарри сделал шаг. Холод ударил раньше, чем вода сомкнулась над головой. Это был не холод, это было всепоглощающее, белое, слепящее ничто, вжимающееся в кожу, в череп, в кости, вышибающее сознание одним прикосновением. Он вынырнул с хриплым, сдавленным воплем, который вырвался из горла помимо воли и сам же его подавил, захлопнул рот, не дав крику превратиться в позор. Воздух ворвался в легкие не живительным глотком, а разорванным, рваным куском льда. За ним, с диким, оглушительным рёвом, выплеснулся Рон – его рыжие волосы облепили череп, делая его похожим на тонущего кота Гермионы. Потом, тихо и с закрытыми глазами, как в замедленной съемке, вынырнула Гермиона и последним был Драко. Он вынырнул без звука. Его лицо, искаженное гримасой немого, беззвучного крика, было страшным. Он бился в воде, не в силах сдержать конвульсивную, крупную дрожь, сотрясавшую всё тело, его голова запрокинулась, обнажая длинную, бледную шею, но лицо было серьезным, застывшим, непроницаемым, как посмертная маска. Только дрожь, бешеная, неконтролируемая, выдавала, что он еще жив, что под этой маской еще теплится что-то, способное чувствовать такой ужас. Стоя в ледяной воде, по грудь погруженные в черноту, они казались призраками бледными, полупрозрачными, ненастоящими на фоне закаленных, грубых тел дурмстрангцев. Гарри, чья смуглая кожа обычно казалась живой, почти горячей даже зимой, теперь отливала синеватым, мраморным холодом. Но самым пугающим, самым неправильным был Драко. Он и в обычных условиях напоминал фарфор, но теперь, с подкожной яркой синевой, проступающей на щеках, на губах, на висках тонкой паутинкой вен, с глазами, которые смотрели внутрь себя и не видели ничего, он смотрелся не просто больным. Он смотрелся утопленником, который по ошибке, по страшной случайности, еще дышал. Первыми на берег, на обледеневшие, скользкие камни, вытащили Гермиону. Двое студенток: высокая, русоволосая с умными, прищуренными глазами, и коренастая, широколицая, с руками, которые, казалось, могли гнуть железо, действовали быстро, слаженно, без единого лишнего слова. Одна тут же накинула на её дрожащие, почти задранные к небу, плечи свой собственную мантию – тяжелую, из плотной, пропитанной воском кожи, подбитую густым, грубоватым, но живым мехом. Тепло ударило в Гермиону волной, не нежное, ласковое тепло хогвартских каминов, а грубое, настойчивое, требовательное тепло чужого тела, только что согревшего эту ткань. И вместе с теплом её обволок запах: резкий, неподдельный, настоящий древесного дыма, которым пропах мех, острого, соленого пота, чистого снега и чего-то еще, глубинного, земного, что невозможно было определить, но можно было только вдохнуть и узнать: так пахнет жизнь, настоящая, суровая, не знающая тепличных условий. Грейнджер, всегда такая собранная, всегда контролирующая каждое свое движение, на миг растерялась – её пальцы вцепились в чужой мех мертвой хваткой, как единственное спасение. – Спасибо, – прошептала она, и голос её дрогнул не только от холода, в нем прорезалась та редкая, искренняя уязвимость, которую она позволяла себе только в самые отчаянные моменты. – Пустяки, – коротко кивнула русоволосая, уже направляя на неё палочку – согревающие чары легли на кожу горячей, обжигающей волной, от которой перехватило дыхание. – Имя? Коренастая тем временем быстрыми, привычными движениями протягивала Гермионе её собственную одежду, сложенную, но уже начавшую коченеть на морозе. – Гер…Гермиона, – выдохнула та, пытаясь совладать с зубами, которые выбивали дробь. – Арн. – Коренастая кивнула на себя, потом на русоволосую. – А это Йорги. Держись, Гермиона, худшее позади. Гарри и Рон выбрались следом неуклюже, цепляясь за скользкие, обледеневшие камни, срываясь, падая на колени и снова поднимаясь. Их наспех натянутые брюки, мокрые, мгновенно задубели на морозе, ткань встала колом, гремя при каждом движении, как ржавая кольчуга. Еще минута и они бы действительно превратились в ледяные изваяния, застывшие в позах последнего отчаяния. Гарри, отдышавшись, сделал вдох, прогоняя пелену из глаз, и повернулся к воде. Драко всё еще стоял там. По грудь в черной, ледяной воде. Он не двигался. Казалось, холод парализовал его полностью, превратил в статую, вмерзшую в эту прорубь. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь всего. Не думая. Не позволяя мыслям включиться и остановить его, Гарри шагнул обратно к кромке воды, нагнулся и протянул руку. – Давай, Малфой. – Голос сел, сорвался на хрип. – Всё. Драко медленно, бесконечно медленно, перевел на него взгляд. В этих глазах не было узнавания. А затем его рука – синяя, дрожащая, почти неживая, потянулась и ухватилась за запястье Гарри. Ухватилась с такой чудовищной, отчаянной силой, будто он тонул не в озере, а в пасти самой смерти, и Гарри был единственным, кто мог вытащить его обратно в жизнь. Гарри рванул. Рывок – и блондин, мокрый, дрожащий, с отросшими волосами, облепившими лицо, рухнул на колени на обледеневшие камни. Он давился кашлем, выплевывая воду, которая попала в нос и горло, и всё его тело сотрясала крупная, судорожная, неконтролируемая дрожь, вода с него лилась ручьями, тут же замерзая на камнях тонкой, скользкой коркой. И в этот момент, стоя над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ледяной ветер обжигает собственное тело, Гарри невольно заметил. Увидел то, чего не видел давно, с тех самых зимних каникул, с их интимной последней встречи в Хогвартсе. Обнаженный торс Драко. Худой, не болезненно, но той особой, аристократичной худобой, за которой все же угадывались четкие, но неглубокие, не налитые силой мышцы. Бледная кожа, сейчас покрытая гусиной кожей и уже проступающей синевой: у ключиц, на ребрах, на остро выступающих лопатках. «Изменится ли он за месяц здесь?» – мелькнула в его сознании мысль, странная, неуместная, почти неуловимая, но отчего-то врезавшаяся в память острее, чем холод воды. Станет ли он таким, как эти каменные люди? Исчезнет ли эта бледность, эта фарфоровая хрупкость, сменится грубой, выкованной силой? Размышления прервал голос Горнова. Он прозвучал как удар камня о камень: – Завтрак, через пятнадцать минут в главном зале, – Пауза. – Опоздавшие лишаются пайка. Он развернулся и ушел, даже не взглянув на них. Его трость отстукивала по камням пульсирующий ритм – ритм жизни здесь, ритм, которому они должны были научиться подчиняться, если хотели выжить. Северяне, как по мановению волшебной палочки, приступили к одеванию. Они делали это так же синхронно, так же эффективно, так же безэмоционально, как и раздевались. Никакой дрожи, никакой спешки, никаких судорожных, негнущихся пальцев. Их тела, казалось, уже адаптировались к холоду, а, может, не позволяли себе замечать его. Тем временем вокруг Гермионы уже образовался небольшой, деловой кружок. Йорги протянула ей вещи. – Переодевайся быстрее. Пока тепло держится, – Арн стояла рядом, словно живой щит, загораживая её от случайных взглядов широкой, непроницаемой спиной, хотя местные студенты совершенно не обращали на неё внимания, занятые собой. – Спасибо, – снова сказала Гермиона, на этот раз твёрже, натягивая рубашку на всё ещё дрожащее, но уже оживающее тело. – Вы все так делаете каждый день? – Не каждый день, – усмехнулась Йорги, помогая ей накинуть родную мантию, которая теперь казалась тонкой, почти невесомой, жалкой защитой после грубой мощи их плащей. – Только когда Горнов решает, что мы стали слишком мягкими или когда приезжают гости, чтобы показать разницу. – Разницу? – уточнила Гермиона, чувствуя, как сквозь пелену холода и усталости начинает пробиваться её аналитический ум: цепкий, острый, не терпящий неясностей. – Между теми, кто играет в магию, и теми, кто ею выживает, – просто сказала Арн, забирая свой плащ со снега одним движением, будто это был не тяжелый, пропитанный воском кусок кожи, а пушинка. Она уже собралась уходить, но задержалась на мгновение, бросив на Гермиону короткий, оценивающий взгляд: – Ты держалась хорошо. Для первой игры в выживание. Они кивнули ей коротко и бесшумно присоединились к своему факультету, к той серо-красной массе, которая уже ровным, гулким шагом уходила к мрачным стенам школы, растворяясь за деревьями. Гарри, натягивая мантию и чувствуя, как холодная ткань липнет к влажной коже, перевел взгляд на Драко. Тот стоял чуть поодаль, всё ещё бледный, с синевой под глазами и на скулах, но уже собственными, пусть и дрожащими, пальцами застёгивал слизеринскую мантию. Его движения были медленными, неуклюжими, но в них не было той обречённой сломленности, что всего полчаса назад. Главный зал Дурмстранга был похож на тюремную столовую, если у тюрем могли быть такие сводчатые, давящие потолки и такая гулкая, выстуженная тишина. Длинные, грубо сбитые деревянные столы, тёмные от времени и въевшейся грязи, скамьи без единой спинки – сидеть здесь можно было только прямо, только напряжённо, расслабиться не позволяла сама конструкция. Никаких парящих свечей, никаких сияющих потолков, отражающих небо, никаких росписей с резвящимися нимфами. Только тусклый, зеленоватый, больной свет от магических светильников, вделанных в ниши каменных стен, и чадящие факелы, от которых по потолку расползались чёрные, копотные пятна. Воздух был тяжёлым, спёртым, пах дымом, мокрой шерстью, потом и чем-то кисловатым, въевшимся в стены, в скамьи, в саму кожу. Перед каждым местом стояла одна и та же картина: глубокая глиняная миска, грубая, неглазурованная, с густой, серо-коричневой субстанцией и кружка из тёмного металла с тёмным, крепко пахнущим травяным чаем, запах отдавал дымом, мятой и чем-то ещё, горьким, как полынь. Никаких вариантов, никаких добавок, никакого выбора – это был завтрак. И, судя по лицам местных, которые уже методично, без всякого выражения, поглощали свои порции, обед и ужин могли быть не сильно разнообразнее. Драко Малфой, чей желудок сводило от голода так, что к горлу подступала тошнота, ещё со вчерашнего дня, подошёл к столу как к эшафоту. Каждый шаг давался с трудом – ноги всё ещё помнили ледяную воду, мышцы горели после плаца. Он безучастно опустился на скамью, даже не поморщившись от жёсткого дерева, и уставился в свою миску. Каша – если эту серую, студенистую массу можно было так назвать – холодными, неаппетитными комками смотрела на него снизу вверх, издавая слабый, но отчётливый запах переваренных злаков и чего-то землистого, как сырой подвал. Он тяжело, протяжно вздохнул, откинул голову назад, закрыл глаза и замер будто спрашивая кого-то там, наверху, в тёмных, прокопчённых сводах, в чём он так провинился перед судьбой, что заслужил это. Тоска, физическая усталость и какое-то глухое, безнадёжное отчаяние в его голове в этот момент были настолько сильны, настолько всепоглощающи, что затмевали собой все былые обиды, всю аристократическую спесь, всю многолетнюю ненависть. Он просто был голодным, замерзшим и бесконечно несчастным юношей в чужой, враждебной столовой, где даже еда похожа на оскорбление. Гермиона села с видом учёного, готового исследовать новый, крайне неприятный феномен. Она осторожно, с брезгливостью, понюхала кашу, затем поковыряла в ней ложкой – ложка вошла в массу с неприятным, чавкающим звуком и оставила после себя серый, влажный след. Консистенция была отталкивающей до глубины души: нечто среднее между слизью тролля и размокшим пергаментом. Рон, сидевший напротив, просто уныло водил ложкой по поверхности, оставляя в сером месиве глубокие, безнадёжные борозды. Его обычный здоровый, всепоглощающий аппетит, кажется, остался где-то там, в далёком прошлом: в Шармбатоне с его круассанами, в Хогвартсе с его пирогами. Гарри не притрагивался к еде. Он сидел неподвижно, оглядывая зал, и этот вид – аскетичный, суровый, лишённый даже намёка на уют или радость, болезненным, острым осколком врезался в память. Он вдруг, неожиданно и неконтролируемо, вспомнил. Те скудные, одинокие завтраки на кухне дома Дурслей, когда его кормили объедками, когда тарелка ставилась перед ним как подачка, за которую он должен быть благодарен. Та же безысходность давила на плечи, то же ощущение, что ты здесь чужой, нежеланный, терпимый только из милости. Разница была лишь в том, что здесь его окружали не презрительные, толстые родственники, а равнодушные, закалённые холодом и дисциплиной чужаки, для которых его присутствие значило ещё меньше. Соседка Гермионы по столу – та самая коренастая, широколицая девушка Йорги, которая помогала ей у озера, закончила свою порцию за несколько эффективных, почти механических заглатываний. Она отодвинула пустую, выскобленную до блеска миску, промокнула губы тыльной стороной ладони и обернулась. Её глаза – маленькие, глубоко посаженные, но пронзительные, цепкие, как у грифона, оценивающе скользнули по их нетронутым мискам, по потерянным, отсутствующим лицам. Она наклонилась к Гермионе так близко и тихо, так, чтобы не слышали другие местные, прошипела: – Ты должна съесть. Всё. Дочиста. – Коротким, рубящим движением она указала пальцем на дно миски Гермионы, затем провела этим же пальцем по своей мощной шее в резком, выразительном жесте, от которого у нормального человека перехватило бы дыхание. – Иначе вечерняя проверка и плеть из морозной крапивы. Это очень убедительно, поверь мне. Глаза Гермионы стали круглыми, как блюдца из сервиза Долорес Амбридж. Краска схлынула с её лица, сменившись не страхом, нет – холодной, ледяной яростью пополам с физическим отвращением. «Варварство», – прошептали её губы беззвучно, одними движениями. Но стратегическое значение этой отвратительной массы в миске мгновенно возросло до небес. – Рон, Гарри, Малфой, – тихо, но с той чёткой, не терпящей возражений интонацией, которую она обычно приберегала для самых критических моментов, сказала она, глядя на них в упор. – Ешьте. Всё. Это не про еду, это про выживание. Буквально. Сказав это, она набрала полную ложку вязкой, дрожащей массы, зажмурилась на мгновение – и сунула её в рот. Прикрыв ладонью губы, словно боясь, что её вырвет прямо здесь, за этим грубым столом, она начала жевать. Лицо её исказилось в такой муке, будто она разжёвывала не кашу, а комок влажной, холодной земли, выкопанной из-под задницы тролля. Она сделала судорожный глоток, зажав нос пальцами второй руки, чтобы не чувствовать вкус, и тут же, не дожидаясь, пока комок встанет поперёк горла, схватила кружку и запила всё огромным, жадным глотком горького, обжигающего чая. Йорги, наблюдавшая за этой немой, отчаянной пантомимой, вдруг фыркнула. Коротко, почти беззвучно. Уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку – не насмешливую, а скорее удивлённую, понимающую. Ей, видимо, было внове и забавно видеть, как эти изнеженные южане, прибывшие из тёплых, сытых краёв, с таким трагизмом борются с обычной кашей с добавлением сала и кореньев. Рон, услышав про «плеть» и увидев агонию Гермионы, сглотнул так, что кадык дёрнулся, и с отчаянным, обречённым видом начал заглатывать кашу большими, не разжёванными комками, давясь и закатывая глаза. Гарри, вздохнув – тем самым тяжёлым, усталым вздохом, каким встречают неизбежное, последовал его примеру. Каша была безвкусной, хуже того – она имела привкус сырой земли и старого жира, но он жевал, заставляя себя, думая о том, что это просто ещё одно испытание, ещё одна преграда, которую нужно перешагнуть. Драко, услышав последние слова Гермионы, медленно, с невыразимой тоской во взгляде, опустил голову. С выражением глубочайшей резигнации – полной, окончательной капитуляции перед судьбой – он взял ложку и начал методично, как заводная кукла, отправлять ложку за ложкой в рот. Они ели. Не потому что были голодны – голод давно сменился какой-то тягучей, холодной пустотой в желудке. Они ели потому, что тарелка должна была опустеть. Потому что это было условием. Потому что здесь, в этом каменном мешке, даже такая мелочь, как недоеденная каша, могла стать приговором. Это был их первый урок местной гастрономии, и урок этот был жестоко прост: здесь еда не удовольствие, не ритуал, не часть уютной жизни. Здесь еда – топливо. И тест на покорность. После завтрака их не повели в классы. Никто не произнёс ни слова о расписании, о книгах, о теориях. В Дурмстранге, как выяснилось, утро целиком и полностью принадлежало «физической корректировке» – так это здесь называлось. Горнов, не тратя времени на объяснения, выстроил их на том же ледяном плацу, где ветер, казалось, дул сразу со всех сторон, пробирая до костей даже сквозь зимние родные мантии. – Магия есть энергия, – рявкнул он, и голос его, низкий и резонирующий, перекрыл вой ветра, ввинчиваясь в уши, в голову, в самую суть. – Энергия течёт по каналам тела. Зажатые, слабые каналы – слабая магия. Ваши каналы засорены изнеженностью и глупыми мыслями, мы прочистим. «Прочистка» оказалась часовым комплексом упражнений, о существовании которых они даже не подозревали. Статические стойки, балансирование на одной ноге с утяжелённым посохом из чёрного дуба, медленные, плавные перемещения, при которых каждая мышца должна была работать с предельным напряжением. Это не был бег, не было знакомого по Хогвартсу мельтешения. Это была медленная, изматывающая, тягучая пытка на удержание, на выносливость, на грани человеческих возможностей. Мышцы горели огнём. Не метафорически – на самом деле горели, кричали, умоляли о пощаде. Они дрожали от напряжения мелкой, противной дрожью, которая передавалась от ног к спине, от спины к рукам, заставляя посох ходить ходуном. Но сбивать строй, опускать посох, менять позу было нельзя. За этим следили не только ледяные глаза Горнова, но и другие студенты, выполнявшие те же упражнения рядом – с идеальной, пугающей, почти нечеловеческой точностью, без единой лишней дрожи, без единого сбоя. После изматывающей «прочистки каналов» был короткий перерыв на тот же чай, и снова на мороз. «Тактико-магические учения». Их разбили на группы и вышвырнули на заснеженное поле, утыканное ледяными укрытиями. Задача: захватить флаг на стороне противника. Правила: любые нелетальные заклинания. Команда гостей и младшекурсников против дурмстрангцев. Это была не дуэль. Никаких церемоний, поклонов. Северяне двигались как единый организм: ледяная стена, туман, рывок и трое младших уже лежат, обездвиженные, не успев даже палочки поднять. Британцы растерялись. Гермиона кричала стратегию, но ветер рвал слова, не давая сложиться в приказы. Рон палил вслепую, заклинания уходили неизвестность. Гарри застыл в обороне, отбиваясь, но не понимая, как атаковать в этом хаосе. Драко замер за ледяным бугром. Бледный, но не от страха – от концентрации. Он не видел хаоса. Он видел паттерны. Экономию движений. Приглушённые, быстрые, энергоэффективные заклинания. И он увидел момент. Один из северян рванул к их флагу, прикрытый товарищем. Драко не стал целиться в бегущего. Шепнул заклинание обледенения точечно, на камень перед его ногой – ледяная плёнка невидимая, скользкая. Атакующий поскользнулся. На долю секунды потерял равновесие. Этой доли хватило Гарри. Рефлекс ловца сработал быстрее мысли – рывок, несильное обездвиживающее, противник рухнул. Единственный успех за всю игру. Флаг, конечно, ушел северянам, они взяли его красиво, ложной атакой, отвлекая внимание. Горнов, подводя итоги, коротко кивнул в их сторону: – Начинаете видеть поле. Медленно. Мышь, которая видит лапу совы, имеет шанс увернуться. Продолжайте. После учений – скудный обед. Похлёбка с мясом и кореньями. Жевали молча, проглатывая горячее, почти не чувствуя вкуса. Потом теория. Без книг. Женщина со шрамом на лице чертила в воздухе светящиеся схемы, диктовала формулы хором. Всё на слух, на память. Гермиона впитывала как губка, пытаясь записывать фонетически, но скорость была звериной. В глазах её горел азарт – новая магическая парадигма открывалась перед ней, жестокая и прекрасная. Вечером – «проверка». Строй в главном зале. Горнов со старшекурсниками обходил шеренги, оценивая внешний вид. У Драко заметили надрыв на мантии, с утренних учений. – Неисправность снаряжения, – констатировал Горнов. Драко замер, ожидая наказания. Но парень за спиной Горнова просто вытащил иглу с нитью, махнул палочкой – шов затянулся, нить исчезла. – Снаряжение должно быть в порядке. Завтра – лучше, – и двинулся дальше. Ценность здесь имела не кровь, не имя. Только функциональность. Ошибки не порицали их исправляли. Молча. Без эмоций. Они рухнули на койки в полной темноте. Тело Гарри гудело, выжатое до дна, но ум – непривычно ясен. Здесь не было места интригам, обидам, неловкости. Только ветер, лёд, боль и цель: выжить, стать сильнее. В темноте закрытых век слышно отчётливое, прерывистое дыхание Драко с соседней койки. Все четверо здесь на равных, на дне и единственный путь – наверх. Вместе. Дверь открылась без стука. Арн и незнакомый старшекурсник с бородкой. – Для новичков. – Арн протянула Гарри глиняные флаконы и тёплую местную одежду. – Зелье регенерации мышц. Наносить на кожу, где болит. Не глотать. Бородатый уже зашел к соседям, оттуда донеслось удивленное «спасибо» Рона и сдержанное – Гермионы. – Мышцы порваны. От бега, от стоек. – Она смотрела на их скованные позы. – За ночь заживут, иначе завтра не встанете. Растирайте до тепла. Первая неделя – самая тяжелая, потом тело привыкнет. Ушли. Дверь – глухой стук. Тишина, только треск специально наколдованного для тепла огня и их собственное дыхание. Драко, сидевший на краю своей койки, сгорбившись так, будто каждый позвонок вплавился в соседний, взял флакон. Снял пробку, осторожно понюхал, макнул палец, растёр каплю между подушечками. Его брови поползли вверх – жест, который в привычных обстоятельствах мог бы показаться почти комичным. – Похоже на масло арники и гаультерии, – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к гриффиндорцу. – С добавлением чего-то острого. Усилено магией. У нас такое использовали в целительских курортах Франции. Для восстановления после массажа. – Он криво усмехнулся уголком рта. – Только, конечно, в десять раз слабее. И в хрустальных флаконах. Он повертел глиняный сосуд в пальцах, потом поднял глаза на Гарри, который стоял посреди комнаты, пытаясь размять затекшую шею. Каждое движение давалось с трудом – мышцы протестовали, отвечали тупой болью. – Поттер. – Голос Драко прозвучал ровно, без издёвки, без просьбы. Просто констатация факта, от которой никуда не деться. – Мне потребуется помощь. Спина. Я не достану. Гарри посмотрел на него. Драко сидел, ссутулившись, пальцы безуспешно пытались дотянуться до лопаток через ткань рубахи, но застывали, не в силах преодолеть боль и собственное бессилие. В этой позе читалось не просто страдание – полная, абсолютная невозможность сделать это самому. Гарри молча кивнул. Логика была железной: если Драко не нанесёт зелье, завтра он станет обузой. А быть обузой в Дурмстранге, как они уже поняли, не просто стыдно. Опасно. Гарри, ковыляя, подошёл к своей койке, взял флакон и сел напротив. – Снимай, – сказал он коротко. Драко, не глядя на него, поднялся. Движения были скованными, рваными – он не просто снял рубаху, он с трудом отодрал её от вспотевшей, липкой кожи, скомкал и отшвырнул в угол, будто она была причиной всей боли. Затем, повернувшись спиной к Гарри, он лёг грудью на жёсткую койку, уткнулся лицом в грубую ткань, заменявшую подушку, и глухо выдохнул. – Ладно. Делай что должен, – донеслось из глубины тряпки. Гарри, пересиливая сопротивление собственного тела, осторожно уселся ему на бёдра, стараясь распределить вес, чтобы не причинить лишней боли. Под ним – живое тепло, проступающее сквозь ткань их одежд, и это было странно – так близко, так интимно, так неизбежно. Он наклонил флакон и капнул прямо на кожу Драко, между лопаток. Реакция была мгновенной. Тот вздрогнул, будто под кожу вонзилось жалящее заклинание, резко дёрнулся и глухо застонал – звук вырвался помимо воли, приглушённый тканью, но от этого не менее выразительный. – Твою мать!.. – его голос, сдавленный и злой, врезался в тишину. Он повернул голову, и в тусклом свете Гарри увидел искажённое гримасой лицо. – Поттер, ты идиот? В руках сначала разогрей, кретин! Она ледяная! Гарри мысленно выругался. Он, привыкший к спартанским условиям, к боли не подумал о таких тонкостях. Он налил немного маслянистой жидкости себе в сложенную лодочкой ладонь и начал интенсивно тереть руки друг о друга. Трение, тепло его собственного тела и через несколько секунд ладони стали тёплыми, а воздух наполнился резким, терпким ароматом хвои, камфары и чего-то ещё, острого, щиплющего ноздри. Впервые за долгие недели, за всё время, что они знали друг друга, он прикоснулся к Драко преднамеренно. Не в гневе, не в драке, не в том неловком объятии у конюшен. Сейчас. Осознанно. Кожа под его пальцами была обжигающе холодной – зелье, попавшее на неё, испарялось, вытягивая тепло. Позвонки проступали чётко, один за другим, под тонким слоем плоти, рёбра угадывались очертаниями при каждом прерывистом вдохе. Гарри положил тёплые ладони на его спину и начал осторожно, плавными движениями, растирать зелье. Под руками тело Драко было неестественно жёстким – мышцы, забитые до состояния камня, отказывались расслабляться. Но постепенно, с каждым движением, с каждым проходом разогретых ладоней, это напряжение начало сдавать. Медленно. Неохотно. Будто отпускало то, что держалось годами. Гарри снова накапал зелья, согрел, приложил ладони плотнее и начал разминать. Большие пальцы нашли линию позвоночника и поползли вдоль неё с ощутимым, аккуратным давлением, прощупывая каждый позвонок, каждую спазмированную мышцу. Он работал молча, с сосредоточенностью, забыв на миг обо всём, кроме задачи: разогнать эту застывшую боль, разбить её, вытолкнуть из чужого тела. Он понимал эту боль. Она отдавалась эхом в его собственных мышцах, в его собственной усталости. Внезапно дыхание Драко под его руками сбилось. Вдохи стали резче, выдохи – прерывистее, рваными частями вырывались из груди. Когда Гарри надавил сильнее на особенно твёрдый, болезненный узел под левой лопаткой, Драко подался всем телом вперёд, и из горла его вырвался звук – сдавленный, не то стон, не то хрип, не то что-то среднее, чему нет названия. Гарри замер. Драко вцепился пальцами в край койки – костяшки побелели, ногти с глухим, неприятным скрежетом провели по грубому дереву, оставляя едва заметные линии. Лицо его, повёрнутое в сторону, исказила гримаса – оскал, в котором смешались боль, досада и что-то ещё, чему Гарри не сразу нашёл определение. Он смотрел на него, озадаченный. Больно или это облегчение? Граница казалась размытой, стёртой этим странным, интимным контактом. Он снова надавил – уже сознательно, возможно, проверяя догадку, на другую спазмированную точку, чуть ниже, у поясницы. Ответ пришёл немедленно. Новый стон – глубже, протяжнее, и уже откровенно сдавленный, будто Драко пытался задавить его, прикусить, задушить в себе, но не смог. Его тело на миг выгнулось в дугу, а затем обмякло, будто из него выпустили весь воздух, всю сопротивляющуюся силу. Гарри отдёрнул руки, чувствуя, как странный укол прошивает его самого. – Не останавливайся, – Голос Драко донёсся из сгиба локтя, хриплый, лишённый всяких интонаций, выхолощенный до предела. – Просто делай уже до конца. Гарри кивнул, хотя тот не видел, и перешёл к плечам. Здесь мышцы были подобны канатам, скрученным в тугой узел от напряжения под тяжестью посохов, от статических поз, от попыток удержать равновесие там, где его быть не могло. Он взял Драко за плечо и предплечье – кожа под пальцами горячая, влажная, живая. Осторожно повращал сустав, разминая, а затем сильными, уверенными движениями начал втирать тёплое зелье в дельтовидные мышцы, в бицепс, в каждую напряжённую линию. Драко зажмурился. Дыхание его по-прежнему сбивалось, но теперь он стиснул зубы, стараясь не издавать звуков, и только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая усилия. Когда Гарри добрался до особенно зажатого места у шеи – там пальцы наткнулись на такую твердь, что казалось, под кожей не плоть, а гранит. Он надавил сильнее. Ещё. Драко резко, со свистом втянул воздух, свободная рука метнулась к голове и вцепилась в собственные волосы, сжимая их в кулаке. – Здесь... больно, – процедил он сквозь зубы. – Держись, – только и сказал Гарри. И, не ослабляя давления, начал медленно, методично разминать этот узел – круговыми движениями, наращивая темп, вжимая пальцы в каменную плоть, пока та под его руками не начала наконец сдавать. Медленно. Сначала едва заметно. Потом – ощутимее. Камень превращался в податливую, разогретую, уставшую плоть. Когда он закончил с одной рукой и перешёл ко второй, процесс стал почти молчаливым ритуалом. Только дыхание его и Драко, шорох ладоней по коже и запах зелья, въедающийся в ноздри. Гарри наконец слез с него и выпрямился. Руки дрожали от усталости – мышцы предплечий горели, пальцы сводило. Но работа была не закончена: – Перевернись, – тихо сказал он, нагло вытирая ладони о чужую простыню. – Грудь и пресс тоже нужно размять, иначе завтра не согнёшься. Драко, не открывая глаз, с тихим, покорным стоном перевернулся на спину. Гриффиндорец снова уселся на него стараясь распределить вес на бёдрах, но поза оказалась неудачной. Он оказался слишком высоко, и их тела соприкоснулись там, где в таких ситуациях соприкасаться не стоило. Гарри почувствовал это сразу – плотное, тёплое давление через слои ткани. Он поёжился, попытался сместиться ниже, устроиться поудобнее, найти положение, которое не будет причинять боли и при этом не будет таким откровенным. – Сиди смирно. – Голос Драко прозвучал резко, почти зло. Глаза его были прищурены, взгляд упрямо устремлён в потолок, в одну точку, будто он пытался прожечь там дыру. – И не двигайся. Гарри кивнул снова, хотя тот не видел, и сосредоточился на задаче. Налил зелья в ладони, растёр, почувствовал знакомое жгучее тепло и приложил руки к центру груди Драко. Кожа здесь была тоньше. Рёбра прощупывались чётко, каждое, под тонким слоем плоти. Гарри начал растирать – большие пальцы скользили по грудной кости, расходились к ключицам, затем опускались вниз, по впалому, напряжённому животу. Мышцы пресса под пальцами были твёрдыми, как доска, и так же болезненно отзывались на каждое движение. Он работал, вжимая пальцы в эти каменные жгуты, разминая, разгоняя застоявшуюся боль. И снова почувствовал то же давление внизу. На этот раз более явное. Более определённое. Он замер на мгновение. Пальцы остановились на острых ключицах Драко. Медленно, почти неосознанно, он опустил взгляд и резко поднял его обратно, на лицо. В тусклом свете огня было прекрасно видно, как яркий, нехарактерный румянец заливает бледные щёки Драко. Ползёт вверх, к вискам, к самым мочкам ушей, к переносице. Драко не смотрел на него. Он смотрел в потолок с таким напряжением, будто пытался силой мысли пробить в нём щель и провалиться туда, исчезнуть. Челюсти его были сжаты так, что на скулах выступили белые пятна. – Просто... – Голос его прозвучал хрипло, неестественно ровно. – Просто молчи, Поттер. Молчи и работай. У меня всё болит после этих идиотских тренировок. А мы здесь всего второй день. Всё, что угодно, может... среагировать. Он говорил это с такой убедительностью, с такой железной интонацией, будто отчитывал самого себя, пытался доказать себе, Гарри, этим безликим стенам, что это просто физиология, просто тело, просто усталость. Ничего больше. Гарри смотрел на него. На этот румянец, который не собирался сходить, на этот упрямый, вцепившийся в потолок взгляд, на эти сжатые челюсти. И вдруг острая, режущая неловкость внутри него сменилась чем-то другим. Не смехом, смешно не было, не осуждением. Странным, почти болезненным пониманием. Это была просто физиология. Усталость, стресс, боль, близость – всё смешалось в один клубок, который невозможно было распутать. Здесь, в этой каменной коробке, не было места для ханжества, не было места для лжи. Он ничего не сказал. Просто вернулся к работе. Движения его стали ещё более сосредоточенными, почти профессиональными. Он разминал грудные мышцы – тщательно, глубоко, вжимая пальцы в горячую бархатную плоть. Растирал межрёберные промежутки, стараясь снять спазм. Скользил ладонями по животу, продавливая каждую напряжённую линию. И старался не обращать внимания ни на что лишнее. Под его пальцами тело Драко постепенно расслаблялось. Дыхание выравнивалось – становилось глубже, спокойнее. И тот самый неловкий, выдающий напряжение признак физиологического стресса понемногу сходил на нет. Когда Гарри закончил и слез, в комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, но уже не такая наэлектризованная. Драко лежал с закрытыми глазами, лицо его всё ещё хранило следы румянца, но гримаса боли и стыда исчезла, сменившись усталым, почти безмятежным спокойствием. – Твой черёд, – только и сказал он, отворачиваясь к стене. Давая слизеринцу место на койке. И пространство, чтобы сохранить последние крупицы достоинства в этом месте, безжалостном ко всем условностям. Малфой встал. Грудь и живот его слабо поблёскивали в полумраке, кожа, разогретая растиранием, всё ещё хранила розоватый оттенок. Он несколько раз с силой сжал и разжал кулаки, разминая собственные, уже обработанные зельем руки, и упрямо, демонстративно не смотрел на сожителя. Тот уже лёг на свою койку – грудью вниз, подложив согнутые руки под голову, готовясь к своей очереди. И в эту напряжённую, вязкую тишину из-за стены, тонкой, почти символической преградой, отделявшей их комнату от соседней, ворвался звук. Сначала тихий. Сдавленный. Потом чуть громче – явно женский стон, полный того самого болезненного облегчения, которое всего несколько минут назад вырывалось из груди Драко. Малфой застыл на месте. Будто его ударили обездвиживающим заклятьем. Новая волна краски: густая, горячая залила его уши, шею, спустилась ниже. Гарри на койке тоже замер, прислушиваясь. Стон повторился. Теперь отчётливее, протяжнее. Гермиона, определённо Гермиона. И Рон, там, за стеной, помогал ей точно так же, как они помогали друг другу. Тишина в комнате стала абсолютной. Душной. Драко первым нашёл в себе силы разорвать её. Голос его прозвучал нарочито сухо, отстранённо, будто он комментировал погоду за окном или расписание занятий: – Ну что ж. Допустим, они тоже отрабатывают навыки оказания первой помощи, – Пауза. – Или что-то из этой же оперы. Он отвернулся, делая вид, что крайне заинтересован текстурой каменной стены – серой, грубой, безнадёжно однообразной, потянулся за своим флаконом. Потом, не глядя на Гарри, решительно развернулся и уселся на него сверху, так же, как до этого сидел Гарри. Вес его тела – лёгкий, но ощутимый, жёсткие бёдра, тепло, проступающее сквозь ткань. И история, к его глубочайшему раздражению и смущению, начала повторяться. В этой близости. В этой тишине, нарушаемой лишь приглушёнными звуками из-за стены. В этом запахе – зелья, пота, усталости и чего-то ещё, тёплого, живого, неуловимого. Его тело снова отреагировало на невольную интимность ситуации, на близость другого тела под собой. Предательски. Очевидно. Непростительно. Гарри слышал как тот сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, с головой и остаться там навечно. Он положил тёплые руки на спину Гарри, чувствуя под пальцами чужое тепло, чужую жизнь, чужую усталость. – Молчи и не дёргайся, – предупредил он сквозь зубы. Но в голосе его уже не было прежней уверенности. Гарри лишь крякнул в ответ, когда пальцы Драко нашли первый болезненный узел, глубоко, под лопаткой. Он был готов к боли, ждал её, приготовился терпеть. Но не ожидал, что после хорошего, тщательного разогрева, после того, как чужие ладони разогнали кровь, размяли спазм – боль вдруг сменится чем-то другим. Глубоким, почти сладким, тягучим облегчением, которое разливается по телу теплой волной, вымывая напряжение, заставляя мышцы обмякать, таять под длинными умелыми пальцами. – Сильнее, – вырвалось у него невольно. Голос был приглушён собственным сгибом локтя, в который он уткнулся лицом, но в этом одном слове коротком, сбившемся слышалось всё: и боль, и мольба, и то самое, неконтролируемое облегчение. – Пожалуйста. Драко застыл. Его пальцы остановились прямо на том месте, где только что давили, разминали, выжигали боль. «Пожалуйста» от Поттера. В таком контексте. Таким голосом. Его лицо «тупое», как он сам позже, возможно, сформулировал бы в мыслях, озарила вспышка полнейшего, абсолютного недоумения. Смешанного с чем-то ещё. С чем-то, чему он не позволял возникнуть, но что уже поднималось изнутри, горячее и липкое, как то самое зелье. Но он повиновался. Надавил сильнее. Точнее. В самое ядро напряжённой мышцы, чувствуя под пальцами, как она наконец с каким-то внутренним, почти живым содроганием отпускает. Сдаётся. Тает. Гарри снова застонал. На этот раз явно, откровенно от облегчения. Звук вырвался из груди низкий, сдавленный, вибрирующий. – Вот тут... – выдохнул он куда-то в темноту, в сгиб локтя, в грубую ткань, заменявшую подушку. – Так хорошо. Этот искренний, неконтролируемый звук. Это слово произнесённое голосом, в котором не осталось ничего – ни привычной бравады, ни упрямства, ни защиты. Только голая, неприкрытая благодарность уставшего тела. Это оказалось последней каплей. Драко почувствовал это раньше, чем успел подумать. Как его собственное тело вопреки всем приказам разума, вопреки железной воле, воспитанной годами, вопреки всему, что он считал собой – откликается. На этот стон. На эту картину: он, сидящий верхом на Поттере, его руки на его спине, эта невозможная, запретная близость, эти звуки из соседней комнаты, которые сняли последние барьеры приличий, показав, что всё это нормально, естественно, неизбежно. Физиологическая реакция, которую он так яростно отрицал минуту назад, теперь стала совершенно очевидной. И учитывая их позу, совершенно невозможной, чтобы её не заметили. Он замер. Всё его тело превратилось в одну сплошную, натянутую до предела струну. Пальцы, всё ещё лежавшие на спине Гарри, перестали двигаться. Дыхание остановилось где-то в горле. Лицо горело так, будто его окунули в кипяток. Стыд, жаркий, всепоглощающий, заливал щёки, уши, шею, спускался ниже к груди, плечам. Он не мог пошевелиться. Не мог продолжить. Не мог слезть. Не мог ничего. Он просто сидел. Чувствуя, как горит каждая клеточка его кожи. Чувствуя это дурацкое, неуместное, чисто животное возбуждение, рождённое болью, теплом чужих рук, этой проклятой интимностью, от которой здесь не спрятаться. Гарри под ним тоже затих. Сначала Гарри не понял почему остановились руки, почему исчезло давление. Но потом телом, спиной, каждой точкой соприкосновения, он почувствовал. Изменение. Напряжение, которое не имело отношения к боли. Другое. Горячее. Совершенно определённое. Напряжение в комнате сгустилось вновь и в этот самый момент звуки из-за стены – эти сдавленные, интимные стоны, которые всё это время служили им странным, почти издевательским аккомпанементом, внезапно прекратились. Тишина стала абсолютной. Оглушительной. Невозможной. – Малфой, – Голос Гарри прозвучал тихо, хрипло, неуверенно. Драко дёрнулся. Резко, почти грубо, он соскользнул с него – так быстро, будто обжёгся. Вскочил на ноги спотыкаясь, не глядя, нашарил на койке флакон с зельем и швырнул его Гарри. Тот глухо стукнулся о матрас и замер. – Доделаешь сам, – Голос сорвался на хрип, прозвучал рвано, зло, отчаянно. – Или сдохни. Мне всё равно. Он резко отвернулся, рванул с койки новую местную рубаху – грубую, бежево-серую, пахнущую костром и деревом, натянул через голову одним движением, не глядя, не попадая руками в рукава и рухнул на свою постель. Лицом к стене – затылком к Гарри. Но по неестественной скованности этой спины, по тому, как напряжены плечи, как сжаты кулаки, вцепившиеся в край койки, было видно: сна не будет. Ни через минуту, ни через час. Только тихое, яростное, жгучее горение стыда. И полнейшая, абсолютная растерянность. Он всё понимал. В этом понимании не было ни насмешки, ни злорадства, ни даже той привычной, въевшейся вражды. Была только усталая, горькая констатация факта: Дурмстранг ломал их не только физически. Не только мышцы и сухожилия. Он обнажал всё. Слабости. Страхи. А теперь вот и эти тёмные, неуместные, постыдные уголки физиологии, которые не спрячешь за высокомерием. Не замаскируешь обидой. Не заговоришь словами. Парень тихо вздохнул. Отвернулся к стене. Налил зелье в ладони, согрел дыханием и начал сам растирать то, до чего мог дотянуться. Но новая, странная, тягучая осознанность висела в промёрзшем воздухе комнаты. Густая, как туман над ледяным озером. Невысказанная. Непризнанная. Но существующая. Экзамен на выживание только что перешёл на новый уровень, куда более сложный.