Я не вернусь.

Утром Гермиона, решив, что ночь – достаточный срок, чтобы ссоры немного осели, направилась в комнату Драко. Коридоры Шармбатона ещё хранили утреннюю прохладу, а за окнами только начинал разгораться бледный рассвет. Она тихо постучала – раз, другой. Никто не отозвался. Тогда она осторожно потянула резную ручку, и дверь, не запертая, приоткрылась. В лицо пахнуло спёртым воздухом, смешанным с запахом старого пергамента, чернил и чего-то горьковатого, то ли кофе, то ли усталости. Комната напоминала поле недавней битвы: на полу, на кровати, на столе – всюду валялись смятые листы, словно кто-то в ярости комкал их и бросал, не целясь. Одежда небрежно свисала со спинки стула, на тумбочке догорала оплывшая волшебная свеча. А на полу, уронив голову на сгиб локтя, спал сам Драко Малфой. Гермиона замерла на пороге, разглядывая его. Серебристые волосы разметались по каменному полу, рубашка сбилась, обнажая бледную полоску поясницы. Он выглядел беззащитным и чужим – не тем надменным слизеринцем, которого она привыкла видеть. Она сделала шаг вперёд, стараясь ступать бесшумно. Взяла один из скомканных пергаментов, осторожно разгладила. На листе проступали торопливые линии, но почти всё было перечёркнуто наискось, словно автор раз за разом отвергал собственные идеи. Она взяла другой, третий – та же история. Лишь четвёртый привлёк её внимание: сквозь хаос штрихов угадывалось лицо. Острые скулы, взлохмаченные волосы, круглые очки – Гарри. Но и это лицо было изуродовано яростными линиями, а кое-где перо так сильно давило на бумагу, что прорывало её насквозь. Рядом, почти неразличимые, виднелись следы исправлений – будто художник мучительно искал нужный угол, нужную эмоцию, и каждый раз срывался. Гермиона перевела взгляд на спящего. Что он чувствовал, рисуя это? Злость? Боль? Тоску? Вопросы теснились в голове, но ответов не было. Она шагнула к столу, чтобы положить лист на место, и задела локтем приоткрытую створку окна. Дверь, которую она не успела плотно прикрыть, с громким стуком, что удивительно для такой массивной двери, захлопнулась от сквозняка. Драко вздрогнул, перевернулся на другой бок и замер, но не проснулся. Теперь его лицо оказалось прямо перед ней. Гермиона подавила невольный смешок: на правой брови и на чёлке, прилипшей ко лбу, красовалось ярко-синее пятно. Видимо, когда он засыпал, уронил голову прямо в разлитые на столе чернила. Капризный, гордый Малфой и такая нелепая, почти трогательная деталь. Гермиона замерла, боясь дышать. Драко на полу не шевелился. Она выдохнула, прижав ладонь к груди, где бешено колотилось сердце, и перевела взгляд на его лицо. Синее пятно на брови и чёлке смотрелось настолько нелепо, так выразительно контрастировало с привычным надменным образом идеального Малфоя, что нервное напряжение последних суток нашло выход. Она глупо хрюкнула. Звук вырвался неожиданно, короткий и сдавленный, но этого оказалось достаточно. Гермиона зажала рот обеими руками, но плечи уже тряслись от беззвучных смешков. Она пыталась успокоиться, но чем больше старалась, тем отчётливее понимала, что сейчас выглядит полной идиоткой – стоит посреди комнаты, заваленной пергаментами, и давится смехом над спящим человеком. Драко дёрнулся. Он перевернулся на спину, поморгал спросонья, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на источнике шума. Увидел Гермиону. Замер. Потом медленно, с мучительным скрипом в шее, приподнялся на локтях. – Ты… – его голос сел, он прокашлялся. – Какого Мерлина ты здесь делаешь? Гермиона наконец убрала ладони от лица, но предательская улыбка всё ещё кривила губы. – Я стучала, – пискнула она, и это прозвучало настолько жалко, что она мысленно приказала себе взять в руки. – Ты не открывал. Я волновалась. – Волновалась, – эхом повторил Драко. Он сел, опираясь спиной о кровать, и потёр плечо ладонью. – И поэтому решила похихикать над спящим? – Я не хихикала. Я… – она запнулась, понимая, что любое оправдание прозвучит глупо. – У тебя на лице чернила. Синие. И на чёлке. Драко уставился на неё с выражением глубочайшего отвращения к жизни вообще и к этому утру в частности. Потом перевёл взгляд на стол, где красовалась опрокинутая чернильница и синяя лужа, впитавшаяся в пергаменты. До него медленно дошло. – Вот же, – выдохнул он без эмоций, просто констатируя факт. Гермиона прикусила губу, пытаясь удержать новый приступ смеха. Не помогало. – Тебе… тебе нужно зеркало, – предложила она, и голос снова дрогнул. – Мне нужно, чтобы ты вышла, – огрызнулся Драко, но без привычной ядовитости, скорее устало. Он попытался встать, опираясь о край кровати, и на секунду замер, когда комната качнулась перед глазами. Спать на полу было явно не лучшей идеей. Гермиона шагнула к нему, протягивая руку, но он перехватил её запястье раньше, чем она успела коснуться его плеча. Пальцы у него были холодные. – Не надо, – тихо сказал он, глядя куда-то в сторону. – Просто не надо. Она замерла, чувствуя его хватку. Секунду они стояли так – она с протянутой рукой, он, держащий её за запястье, оба в центре комнаты, заваленной свидетельствами его бессонной ночи. Потом Драко отпустил её и, пошатываясь, направился к раковине. – Если ты пришла читать нотации, – бросил он через плечо, наклоняясь над раковиной, – можешь сразу идти к остальным. Я всё сказал вчера. Гермиона, всё ещё слегка покачиваясь от остатков смеха, внимательно осмотрела комнату. Её взгляд скользнул не по лицам на пергаментах, это было слишком личное, а по самим линиям, по штриховке, по уверенности, с которой были намечены даже в ярости углы челюсти, изгиб бровей: – Я не знала, что ты рисуешь, – соврала она нейтрально, наконец найдя относительно чистый угол кровати, куда можно было присесть, предварительно сдув с него пару смятых шариков. – Хотя, глядя на… масштаб ночного творческого порыва, – она жестом обвела комнату, – это больше похоже на навязчивую идею, чем на хобби. Драко, всё ещё мрачный и залитый чернилами, щёлкнул палочкой. Скомканные листы взметнулись в воздух и, будто пристыженные, аккуратно сложились в стопку на столе. Однако синее пятно на его лице никуда не делось. Он проигнорировал её комментарий про рисование, сел на стул напротив и уставился в пол, всем видом показывая, что разговор для него – пытка. – Ну? – буркнул он. – Ты пришла читать лекцию о морали? Можешь не трудиться. Я сам прекрасно знаю, что я конченный кретин. – «Кретин» – это слишком эмоционально и неточно, – отрезала Гермиона, принимая свой привычный, лекторский тон. – Давай по порядку. Ты скрыл знание французского, потому что боялся последствий для программы и, в частности, для своей семьи. Это твоя версия? Драко кивнул, не глядя. – А почему ты не доверился нам? Хотя бы Гарри? – Я уже сказал. Доверие – это не то, что даётся легко в моей ситуации. – Ситуация страха, – уточнила Гермиона. – Но, Малфой, Гарри не министерский проверяющий. Он, возможно, единственный человек в мире, который способен понять, что значит жить под дамокловым мечом всеобщего внимания и прошлого. Ты дал ему шанс? Или сразу решил, что он не поймёт? Драко промолчал, что было красноречивее любых слов. – Он почувствовал себя преданным, – продолжала Гермиона. – Не из-за языка. Из-за лжи. Лжи в мелочах, каждый день. Ты создал между вами разную реальность, где ты всё знал, а он – нет. Для человека, который прошёл через столько предательств, это как Непростительным в спину. Ты преследовал свою цель – безопасность. Он видел только обман. Вы говорили на разных языках в прямом и переносном смысле, даже не попытавшись перевести. Она вздохнула, видя, как его плечи напрягаются. – Теперь иди умойся. Или, лучше, прими душ. Ты пахнешь чернилами, а я подожду. Драко, казалось, хотел огрызнуться, но лишь беспомощно махнул рукой и, неторопясь, направился в небольшую примыкающую к комнате ванную. Через некоторое время донёсся звук воды. Когда он вышел, волосы были мокрыми, лицо чистым, но не совсем. На левом виске и на щеке, прямо под скулой, остались призрачные, но различимые синеватые разводы, будто чернила въелись в саму кожу или обладали магической стойкостью. – Ты пробовал заклинания для стойких пятен? – поинтересовалась Гермиона, вглядываясь. – Пробовал всё, что пришло в голову в шесть утра, – угрюмо ответил Драко, проводя пальцем по щеке. Пятно не исчезло. – Похоже, чернила были зачарованы против простых чистящих чар для важных документов. Ирония. Гермиона снова едва сдержала улыбку. В этом было что-то до обидного символичное: следы ночного краха, которые не так-то просто стереть. – Ну что ж, – сказала она, вставая. – Тогда иди как есть. Может, это послужит тебе напоминанием. А теперь – завтрак. Мы и так опаздываем. Они вышли в коридор. Драко шёл, стараясь держаться так, чтобы пятнистая сторона лица была повёрнута к стене, но это было бесполезно. На залитом утренним солнцем мраморе коридоров Шармбатона он с его идеальной осанкой, мокрыми слегка волнистыми волосами и синеватым оттенком на щеке выглядел одновременно жалко и нелепо. Гермиона шла рядом, изо всех сил стараясь сохранять серьёзное, деловое выражение лица, но уголки её губ всё равно дёргались. Их запоздалое появление в столовой не осталось незамеченным. Рон, уже сидевший за столом, увидев Драко, поперхнулся французским какао. Гарри, сидевший спиной к входу, обернулся на звук. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Драко, затем опустился на призрачное синее пятно. Что-то дрогнуло в его строгом, закрытом выражении – возможно, недоумение, возможно, тот же самый, едва сдерживаемый смех. Но он тут же отвернулся, снова насупившись. Драко молча сел на своё место, словно нёс на щеке не пятно, а боевой шрам. Завтрак проходил в гнетущем молчании, нарушаемом только звоном посуды. Рон, сидевший рядом с Гермионой, наклонился к ней, почти касаясь ухом её плеча: – Гермиона, – прошептал он, украдкой указывая глазами на Драко. – Мне кажется, или у Малфоя с щекой и чёлкой что-то не то? Как будто… он в синих разводах? Гермиона, как раз подносившая чашку чая ко рту, подавилась. Негромкий, сдавленный кашель превратился в серию смешков, которые она отчаянно пыталась заглушить салфеткой. Её плечи тряслись: – Это… чернила, – выдавила она, едва дыша от смеха. – Магические… не оттираются… Рон, увидев её реакцию и присмотревшись к бледным, но явным синеватым разводам на обычно безупречной коже Малфоя, тоже начал давиться своим тостом, пытаясь скрыть широкую ухмылку, однако, встретившись с пустым, устремлённым в тарелку взглядом Драко, он снова нахмурился и отвернулся. Драко же сидел, опустив голову так низко, что его испачканная чёлка почти касалась края тарелки. Жевательные мышцы на его щеках напряжённо двигались, выдавая сдерживаемую ярость и унижение. Он чувствовал на себе эти взгляды, этот подавленный смех. Это было хуже любой открытой насмешки. День тянулся мучительно. Гарри и Драко не обменялись ни словом, ни взглядом. Они существовали в одном пространстве, как два одноимённых магнитных полюса – отталкиваясь с непреодолимой силой. Гермиона, вздохнув, взяла на себя роль живого, крайне раздражённого, коммуникационного протокола: – Драко, преподаватель спрашивал о времени завтрашней практики. Я сказала, что мы уточним и передам, – говорила она, стоя между ними в коридоре. Драко молча кивал. – Гарри, тебе нужно подписать эту бумагу для библиотеки, – она поворачивалась к другому. Гарри брал перо, не глядя ни на кого. Они напоминали двух обиженных детей, которых заставили играть в одной песочнице под присмотром уставшей няни. И этой няне это порядком надоело. Кульминация наступила на послеобеденном экзамене по «Основам магической кинетики». Профессор раздал пергаменты с вопросами – снова эти изящные, непонятные завитушки. Студенты зашелестели, начав писать кто как мог: Гермиона – быстро и методично, Гарри – сосредоточенно морща лоб, Рон – с выражением глубочайшей концентрации, будто пытался силой мысли дешифровать иероглифы. Драко же просто сел за свой стол, аккуратно положил перед собой чистый лист пергамента, и замер. Он не взял перо. Он не смотрел на вопросы. Он уставился в пространство перед собой, его поза была неестественно прямой, а испачканная чёлка почти скрывала глаза. Он выглядел как изваяние упрямства и саморазрушения. Гермиона, сидевшая на соседнем ряду, заметила это через десять минут. Сначала не поверила. Потом ахнула про себя. Она нацарапала на уголке своего черновика: «Не собираешься писать экзамен?» и ловким движением, когда профессор отвернулся, подсунула записку под его чёлку, прямо на парту. Драко медленно повертел записку в пальцах. Потом взял перо и, не глядя на Гермиону, вывел одним яростным росчерком: «Нет. Я не знаю французского.» Гермиона прочитала и ощутила, как у неё закипает кровь. Это уже был не просто конфликт, это был инфантильный саботаж! Она чувствовала себя не посредником, а воспитательницей в яслях для эмоционально нестабильных, но магически одарённых детей. Она резко ткнула пальцем Гарри, сидевшего перед ней, и, поймав его недоумённый взгляд, сунула ему ту самую записку. Её жест был красноречивее любых слов: «Это твоя проблема. Решай. Сейчас же.» Гарри взял смятый клочок. Его глаза пробежали по строчкам. Сначала в них вспыхнуло недоверие, потом гнев, потом острое, жгучее раздражение. Он обернулся, чтобы бросить взгляд на Драко. Тот сидел, уставившись в стену, его профиль был непроницаем. Гарри стиснул зубы. Он не мог позволить этому идиоту завалить экзамен и подставить всех. Он резко наклонился к Гермионе и прошептал так тихо, что это было больше похоже на шипение: – Передай ему, чтобы он немедленно начал писать. – Передай сам, – парировала Гермиона, скрестив руки на груди. – Я не служба доставки писем между двумя упрямыми гиппогрифами. Говори с ним. Или мы все получим «неуд» благодаря его театральному жесту. Гарри замер, борясь с собой. Наконец, сдавленно выдохнув, он наклонился чуть дальше, через проход, и прошипел в сторону Драко, стараясь, чтобы его не услышал профессор: – Малфой. Пиши. Сейчас же. Драко даже не повернул головы. Его губы едва шевельнулись: – Не понимаю по-французски. Как же я напишу? Я же не знаю, что там. Помнишь? В его голосе звучала ледяная, язвительная капитуляция. Он не просто сдавался – он бросал вызов, используя свои же слова против Гарри. Гарри почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Он сжал кулаки под столом. – Ты прекрасно понимаешь, что там написано! Кончай этот дурацкий спектакль! Пиши ответы и не позорь нас! – А какая разница? – Драко наконец повернул к нему голову. Его серые глаза были пусты. – Всё равно всё, что я сделаю, будет ложью. Так зачем стараться? Пусть будет честный провал. Их перепалка привлекла внимание пары соседей. Профессор нахмурился, обводя зал взглядом. Гермиона в отчаянии закрыла лицо руками. Рон смотрел на них, как на квиддичный матч, полностью забыв про экзамен. Гарри понял, что логикой здесь не победить. Драко загнал себя в угол и теперь наслаждался зрелищем собственного падения, пытаясь увлечь за собой их всех. Нужно было что-то другое. Что-то, что пробило бы эту стену саморазрушения. – Ладно, – прошипел Гарри, отводя взгляд к своим пустым пока ответам. – Сиди и молчи. Не пиши. Проваливай. А потом, когда Макгонагалл спросит, почему эмиссар от Хогвартса, блестящий ученик Малфой, завалил первый же итоговый экзамен, я честно расскажу, что ты не учил французского. И все твои страхи о проверках покажутся тебе детским лепетом. Потому что это будет уже не подозрение, а доказанный факт твоей некомпетентности для твоего будущего. Выбирай. Он снова уткнулся в свой пергамент, делая вид, что пишет, но всё его внимание было приковано к периферийному зрению. Минута прошла в тишине. Потом ещё одна. Затем послышался едва уловимый звук – перо, скользящее по пергаменту. Осторожный, нерешительный. Но это была не рука Драко. Он сидел по-прежнему неподвижно, словно высеченный изо льда, игнорируя даже ультиматум Гарри. Это писала Гермиона, пытаясь сосредоточиться, но её нервный взгляд постоянно метался между двумя идиотами. Терпение Гарри лопнуло. Ярость, смешанная с отчаянием, затуманила его рассудок. Он резко наклонился, выхватил из-под пера Гермионы её черновик, на котором красовались не только её заметки, но и тот самый краткий диалог: «Не собираешься писать экзамен?» – «Нет. Я не знаю французского.» Гарри скомкал листок в тугой, яростный шарик и, не целясь, швырнул его через проход. Шарик угодил Драко прямо в висок, отскочил и покатился по дереву. Драко медленно поднял взгляд. Его глаза, пустые мгновение назад, теперь отражали холодное недоумение и вспыхивающее раздражение. Гарри, поймав этот взгляд, начал яростно жестикулировать под столом, бросая нервные взгляды на профессора, который ходил между рядами в передней части класса. Гарри тыкал пальцем в свой собственный пергамент, потом в пергамент Драко, изображал письмо в воздухе, сжимал кулак в угрожающем жесте. Его губы беззвучно шевелились: «Пиши, чёрт тебя дери!» В конце этой немой, взволнованной тирады, отчаявшись донести мысль, он сделал последний, отчаянный и совершенно спонтанный жест: сложил пальцы одной руки в колечко, а указательный палец другой руки несколько раз быстро просунул в это колечко. Он хотел просто изобразить «быстро пиши!», «вставляй слова!», что-то в этом роде. Но в пылу момента, в чужой аудитории, жест получился сокрушительно двусмысленным, вульгарным и откровенно неприличным. Драко, увидев это, замер. Его глаза, широко раскрытые, будто вытаращились из орбит. Затем по его бледным, ещё отмеченным синевой щекам, пополз яркий, густой румянец. Он покраснел так, что стало видно даже под призрачными чернильными разводами. Он выглядел абсолютно смущённым, шокированным и совершенно сбитым с толку. Сзади, подсматривавший за всей этой пантомимой Рон, который как раз глотнул воздуха, поперхнулся. Он закашлялся, и его лицо приобрело странный, пятнистый окрас – от зелёного – от нехватки воздуха, до ярко-розового – от осознания жеста. Он смотрел то на Гарри, то на Драко, будто стал свидетелем чего-то совершенно невероятного. Гарри, увидев замешательство и краску на лице Драко, наконец осознал, что именно он изобразил. Он посмотрел на свои собственные руки, застывшие в этом красноречивом положении. Его мозг с запозданием обработал информацию. По его собственному лицу разлилось волна жара, сменившаяся мертвенной бледностью. Он не хотел этого, это была ошибка, глупая, идиотская, непростительная ошибка! Он издал странный, нечленораздельный звук, нечто среднее между хрюканьем и стоном, и резко отвернулся, уткнувшись носом в свой абсолютно пустой пока пергамент. Его уши горели огнём. В этот самый момент профессор, привлечённый кашлем Рона и общим напряжённым шевелением в их углу, остановился рядом: – Мистер Поттер, Малфой, Уизли, – раздался его сухой, неодобрительный голос. – Вам нужна помощь? Или, возможно, вы считаете экзамен слишком лёгким, чтобы возникла необходимость в сокращении времени путем общения? Услышав это, все трое вздрогнули и, как по команде, дружно клюнули носами в свои пергаменты, делая вид, что погружены в глубокие раздумья. Гарри начал судорожно выводить какие-то каракули. Драко, всё ещё розовый и с трясущимися руками, наконец взял перо и, не глядя на вопросы, начал что-то быстро писать – возможно, даже правильные ответы, движимый теперь не желанием сдать экзамен, а животным стремлением скрыться от позора и пристального взгляда преподавателя. Рон, откашлявшись, уставился в свои вопросы с выражением человека, увидевшего саму суть мироздания и нашедшего её крайне неприличной. Тишина в классе восстановилась, но в их ряду теперь висела новая атмосфера леденящего стыда, смущения и абсолютного, всепоглощающего замешательства. Экзамен продолжался, но война между Гарри и Драко теперь имела совершенно новый, сюрреалистичный и крайне неловкий фронт. Гермиона, закончив свою работу с видом полного презрения к окружающему её цирку, решительно поднялась со своего места и понесла свиток к столу профессора. Проходя мимо Гарри, она, не сбавляя шага, со всего размаха стукнула его по макушке согнутой в кулак рукой. Удар был не сильным, но неожиданным и звонким. Гарри клюнул носом, чуть не опрокинув баночку с чернилами, и поднял на неё потрясённый взгляд. Гермиона, не останавливаясь, лишь нахмурила брови и, встретившись с ним глазами, сделала у виска отточенный, ясный жест – покрутила указательным пальцем. Её взгляд был красноречивее любого окрика: «Ты совсем рехнулся? Что это за идиотский жест был?» Затем она презрительно фыркнула и двинулась дальше. Гарри, всё ещё горящий от стыда, опустил голову. Он пытался сосредоточиться на своём пергаменте, но в голове стоял только этот злополучный образ: его собственные руки, складывающие тот дурацкий знак. Он украдкой взглянул на Драко. Тот, похоже, сумел взять себя в руки. Его щёки ещё пылали лёгким румянцем, но лицо снова было серьезным. Он писал быстро и сосредоточенно, но его перо дергалось, выдавая внутреннюю бурю. Чтобы хоть как-то отвлечься, Гарри начал рисовать на полях. Сначала это были просто завитки. Потом эти завитки почему-то стали складываться в палочку. Нет, в указательный палец. А рядом – круг. Он замер, с ужасом осознав, что его подсознание снова ведёт его в ту же абсурдную сторону. Он резко зачеркнул рисунок, оставив на пергаменте чёрную кляксу, и вздохнул. Внезапно сзади раздался новый звук – тихий, но отчётливый. Хлюп. Затем сдавленное ругательство Рона. Все, включая профессора, невольно обернулись. Рон сидел, уставившись на свою руку, измазанную в чернилах. Видимо, в пылу эмоций или пытаясь повторить жест Гарри в более приличной манере под столом, он сжал своё перо так сильно, что оно лопнуло, выплеснув заряд чернил ему на пальцы и капнув на свежие строки экзаменационной работы. – Как же ужасно… – пробормотал профессор, подходя. Он смотрел на Рона с выражением человека, наблюдающего за тем, как тролли пытаются пользоваться столовыми приборами. Рон, бордовый от смущения, пытался стереть чернила, но только размазал фиолетовое пятно по всему пергаменту, безвозвратно уничтожив половину своих ответов. – Мистер Уизли, – сказал профессор с ледяным спокойствием. – вы, кажется, объявили войну своему перу. Может, попросите другую у соседа? Гарри, наблюдая за этой новой фарсовой катастрофой, почувствовал, как у него дёргается щека. Он поймал взгляд Драко. На долю секунды в тех серых глазах мелькнуло нечто – не язвительность, а почти что понимание всеобщего абсурда. Всеобщего позора. Затем Драко снова опустил глаза к своей работе. Когда экзамен наконец закончился, и они покидали класс, атмосфера была не просто напряжённой. Она была заряжена неловкостью такой плотности, что её можно было резать ножом. Гермиона шла впереди, громко вздыхая. Рон шаркал сзади, вытирая о мантию свои вечно лиловые теперь пальцы. Гарри и Драко плелись посередине, разделённые метром пустого пространства, которое ощущалось как пропасть. Вдруг Драко, не глядя на Гарри, тихо, так, что слышно было только ему, прошипел: – В следующий раз, когда захочешь что-то объяснить, Поттер, пользуйся словами. Или, на худой конец, азбукой для глухонемых. А не этим. Он ускорил шаг, догоняя Гермиону, оставив Гарри стоять с открытым ртом и новым приступом жгучего, всепоглощающего стыда. День, начавшийся с чернильных пятен, достиг своей логичной кульминации в фиолетовой катастрофе Рона и в памяти о жесте, который теперь, вероятно, навсегда впишется в историю их пребывания в Шармбатоне как «тот самый инцидент с пальцем и колечком». Дело было даже не в ссоре. Дело было в тотальном, унизительном, комедийном провале, от которого, казалось, не было спасения. Вечер в их общей гостиной был тихим, нарушаемым лишь щебетанием ночных птиц за окном и скрипом перьев. Завтрашний день – срок второго отчёта для Макгонагалл. На столе лежали четыре конверта, готовые к отправке. Гермиона, запечатав свой первым, откинулась на спинку изящного стула с гобеленовой обивкой и внимательно наблюдала за остальными. Рон, выведя на конверте кривоватое «Проф. М. Макгонагалл», отложил перо с облегчением. Гарри дописывал что-то в конце, его лицо было сосредоточенным, но усталым. Драко, сидевший чуть поодаль, аккуратно сложил свой пергамент, вложил его в конверт и поставил на стол свою личную, серебристую печать с едва различимым гербом Малфоев. Затем отодвинул его к центру стола, как сбросив груз. Когда все четыре письма легли рядом, Гермиона глубоко вздохнула. – Хорошо. Формальности соблюдены. Теперь, – её голос приобрёл тот твёрдый, бескомпромиссный тон, который предвещал серьёзный разговор, – нам нужно решить проблему с нашими двумя… вышедшими из строя коммуникационными мостами. Рон крякнул, отодвигаясь в кресле, готовясь к представлению. Гарри нахмурился, а Драко уставился в пламя камина, надеясь, видимо, провалиться сквозь землю. – Я наблюдала за вами весь день. И вот мой анализ, – начала Гермиона, складывая пальцы «домиком». – С одной стороны, у нас есть Малфой. Обладающий критически важной информацией: знание языка, который скрыл её из страха. Страха не только личных последствий, но и, что более рационально, последствий для всей миссии и своей семьи. Его мотив – самосохранение и, в каком-то извращённом виде, защита группы от потенциального скандала. Метод выбран катастрофически плохой – тотальная ложь. Результат – полная потеря доверия со стороны ключевого союзника. Она перевела взгляд на Гарри. – С другой стороны – Гарри. Человек, для которого честность и прямота в близких отношениях – вопрос выживания после всей той лжи, что его окружала. Он стал жертвой систематического обмана со стороны того, кому доверял. Его реакция – гнев, чувство предательства и законное желание дистанцироваться. Его ошибка – в том, что, охваченный обидой, он отказался даже пытаться рассмотреть мотивы противоположной стороны, списав всё на чистый эгоизм и высокомерие. Гермиона сделала паузу, дав словам осесть: – А сегодняшний… инцидент на экзамене, – она с трудом подобрала слово, – это лишь симптом. Симптом полного краха коммуникации, когда вместо слов и разговора вы используете… ну, что там было. И ставьте в известность, если я ошибаюсь, – она бросила острый взгляд на Гарри, – но этот жест был непреднамеренным и результатом паники. Гарри покраснел и кивнул, не глядя ни на кого. – Мы оказались здесь не для того, чтобы вести детские войны и ставить под угрозу задание, – продолжила Гермиона, и её голос зазвучал строже. – Завтра или послезавтра нас могут отправить в следующую школу. Вы представляете, как вы будете там работать в таком состоянии? Вы не сможете. Мы все провалимся. И тогда письмо Макгонагалл будет не отчётом, а объяснительной о провале. Она обвела взглядом всех троих. – Поэтому я предлагаю временное перемирие. Не ради дружбы или чувств. Ради общей цели. Вы не обязаны разговаривать о чём-то личном. Но вы обязаны координировать действия. Обмениваться информацией. Не саботировать экзамены и не устраивать публичные пантомимы с двусмысленной жестикуляцией. Рон нервно хихикнул, но замолк под её взглядом. – Малфой, – Гермиона повернулась к нему. – Твоё знание французского теперь – не тайна, а наш общий актив. Ты будешь помогать с переводом письменных заданий, когда это критично для успеха. Без упрёков и намёков. Это твоя обязанность перед группой. Драко медленно кивнул, не отрывая глаз от окна. – Гарри, – её тон смягчился. – Ты принимаешь эту помощь. Без подозрений и без напоминаний о прошлом. На время этой миссии. Это твоя обязанность перед группой. Гарри молча кивнул, скрестив руки на груди. – И чтобы закрепить это перемирие, – Гермиона выдержала драматическую паузу, – вы сделаете одну вещь. Сейчас. Она встала, подошла к своей сумке и вынула оттуда два одинаковых, дешёвых, маггловских блокнота в чёрной обложке и две маггловские шариковые ручки. – Вы будете вести журнал взаимодействия. Не дневники чувств, – она подчеркнула, увидев их озадаченные лица. – Чистая оперативная информация. Малфой записывает туда краткий перевод ключевых терминов, правил, названий. Гарри – вопросы, которые возникают, и отмечает, что информация получена. Раз в день вы обмениваетесь этими блокнотами, кладя их на этот стол. Никаких прямых контактов не требуется. Это сухая, деловая коммуникация. Чтобы мы могли работать. Она положила блокноты и ручки на стол между ними. – Вы можете это сделать? В комнате повисла тишина. Затем Гарри, всё ещё хмурый, потянулся и взял один блокнот и ручку. Драко, после паузы, взял второй. – Хорошо, – сказала Гермиона, удовлетворённо выдыхая. – И давайте попробуем не разрушить всё, ради чего мы сюда приехали. Хотя бы до конца нашего пребывания в Шармбатоне. Она села обратно, наблюдая, как Гарри и Драко избегают смотреть друг на друга, но оба сжато держат в руках эти нелепые, дешёвые блокноты – первые, шаткие, вынужденные мосты через пропасть, которую они сами же и вырыли. Это было далеко от решения. Но это был хоть какой-то план. А в условиях тотального бардака, как знала Гермиона, даже самый дурацкий план лучше полного отсутствия такового. Последняя неделя в Шармбатоне пролетели в странном, вынужденном ритме, напоминающем работу сложного, но не до конца отлаженного механизма. Перемирие Грейнджер работало, но скрипело на каждом шагу. Чёрные блокноты кочевали с одного края общего стола на другой, заполняясь сухими строчками. «Potion Maître – требует добавлять порошок жемчуга против часовой стрелки.» (Малфой). «Понял. Почему именно против?» (Поттер). «Неясно. Логика местной алхимии. Просто запомни.» (Малфой). Это был диалог троллей, лишённый интонаций, но он позволял им не проваливать задания. Личные разговоры между ними были сведены к нулю. Рон Уизли неожиданно для всех переживал свой маленький ренессанс. Та самая жизнерадостная брюнетка с факультета, Жюли, оказалась не просто сочувствующей, а искренне заинтересованной в его, как она выражалась, «иностранной непосредственности». Она помогала ему с произношением, смеялась над его шутками, даже самыми неудачными, и однажды они вместе кормили ручных фей у Восточного фонтана. Рон ходил, расправив плечи, и даже его записи стали немного аккуратнее. Он втайне выспрашивал у Драко, как будет «ты мне нравишься» и «хочешь прогуляться», что тот выдавал с таким же беспристрастным лицом, как и учебные термины. С Драко Малфоем случился инцидент, который мог бы перерасти в скандал, но был им же быстро и жестоко купирован. К нему, привлечённый всё той же репутацией «ледяного аристократа», подошел самоуверенный старшекурсник из знатной местной семьи. Тот, видимо, решив, что все британцы простоваты, втиснул Драко в нишу между витражами в холле и, нависнув, предложил «интимный вечер для расширения культурного кругозора». Драко не стал ни кричать, ни угрожать. Он просто, одним резким, отработанным в детстве движением, поставил блок, используя локоть и инерцию самого нахала, и придавил его к стене так, что у того перехватило дыхание. – Мой «культурный кругозор», – прошипел Драко на безупречном, ледяном французском, – включает в себя знание двенадцати способов обездвижить человека без палочки. Хочешь пройти курс? – Парень, багровея, отступил. Больше к Малфою с подобными предложениями не подходили. Но сам Драко после этого стал напоминать сжатую пружину, готовую сорваться в любой момент. Гермиона Грейнджер нашла своё истинное счастье в архивах Шармбатона. Пока остальные боролись с бытовым непониманием, она атаковала язык с научной точки зрения. Она выявила закономерности, составила таблицы соответствий звуков и базовых рун, и к концу месяца могла уже не только сносно представиться и заказать еду, но и поддержать простой разговор о погоде или расписании. Её главным трофеем стал довольный кивок мадам Пенсивель, главного библиотекаря, которая начала доставать для неё самые пыльные фолианты по истории континентальной магии. Гарри Поттер же существовал в состоянии постоянной, слегка отрешённой неловкости. Его слава, подогретая ранними событиями, никуда не делась. Девушки и некоторые парни смотрели на него с обожанием, которого он так и не научился принимать. Он тупил в ответ на комплименты, неловко улыбался и пытался спрятаться за книгой или спиной Рона. Его единственным отвлечением, помимо учёбы, стали вечера в беседках перед озером и солнечными лугами, здесь он чувствовал себя более свободно. Шармбатон вокруг них жил своей жизнью. Погода стояла переменчивая: утра могли быть морозными и ясными, а к вечеру налетал тёплый ветер с юга, приносящий запах лаванды и мелкий дождь. Еда была произведением искусства: лёгкие суфле, нежные рагу, сыры с ореховыми нотками и воздушные десерты, от которых даже угрюмый Драко порой не мог отказаться. По территории школы важно разгуливали снежнохвостые фазаны с перьями, сверкавшими, как горный хрусталь, а в прудах жили русалки с сиреневыми чешуйками, напевавшие по вечерам мелодичные, но немного тоскливые песни. Был ещё один плановый осмотр от министерства, более формальный. Чиновник, пробежав глазами по их аккуратным, благодаря блокнотам, конспектам и удовлетворившись их внешним видом, ограничился общими вопросами. Напряжение висело в воздухе, но открытого конфликта удалось избежать. Их оценки, пришедшие в конце недели, стали неожиданным сюрпризом: Гермиона – «Превосходно», как и ожидалось, Рон – «Удовлетворительно плюс», что было для него триумфом, Гарри – «Хорошо». Драко Малфой, несмотря на всё, получил «Превосходно» с пометкой «блестящее понимание теоретических основ». Он прочёл эту пометку с таким кислым выражением лица, будто его уличили в преступлении. И вот, последние дни подошли к концу. Вещи вновь стояли упакованными у дверей. В воздухе висело ожидание новой отправки, нового неизвестного. Чёрные блокноты лежали на столе, исписанные до середины. Перемирие держалось, но мост оставался шатким и чисто функциональным. Они были готовы покинуть изящные галереи Шармбатона, увозя с собой не только знания и оценки, но и груз невысказанного, обиды, очередной влюблённости Рона и уверенность Гермионы в своих силах. А также призрачное синее пятно, которое наконец-то сошло с щеки Драко, и память о жесте, который никто никогда не упоминал, но который витал в воздухе каждый раз, когда Гарри и Драко невольно встречались взглядами. Впереди был Дурмстранг – школа боевой магии, суровый климат и новые испытания. И всем было ясно, что хрупкое перемирие, державшееся на блокнотах и воле Гермионы, ждёт там своё самое серьёзное испытание. Портал, уносивший прочь лавандовые поля и изящные галереи Шармбатона, выплюнул их в кромешную тьму и пронизывающий холод. Первым ощущением был ветер – не французский бриз, а северный, резкий, со свистом вырывающий из легких тепло. Вторым – запах хвои, мокрого камня и дыма.