Я не вернусь.

Они впихнули его внутрь, как куль с мукой. Следом едва втиснулись сами и дверь захлопнулась с глухим стуком. Драко едва удержал равновесие, выставив руки. Комната оказалась пустой и очень тёмной. Свет – узкая полоска из-под двери да синеватый отсвет луны через решётку в потолке. Пол земляной, утоптанный до твёрдости камня, стены из грубого дерева, кое-где в паутине. Пахло горелой травой, сыростью и чем-то сладковатым, тяжёлым. Воздух обволакивал лицо, оседал на языке горечью. Ни стульев, ни столов, ни лавок. Только голые стены, земля и сгусток тьмы в углу. В этом сгустке, метрах в пяти от входа, горел огонёк – маленький, красный, едва заметный. Вокруг клубился дым: густой, тяжёлый, он поднимался медленно, будто его выдыхал кто-то сидящий в темноте. Драко выхватил палочку, сделал шаг назад, прижался спиной к Гарри. – Кто здесь? Темнота шевельнулась. Пятно начало подниматься, вытягиваться, обретать очертания. Человек поднялся с корточек легко: широкие плечи, накачанные руки и широкая грудная клетка – дряхлый, но накачанный, странное сочетание обвисшей кожи и твёрдых мышц. Кожа на лице и руках тёмная, в глубоких морщинах. Длинные седые волосы падали на плечи, спутываясь с бусами и кожаными завязками. На голове – головной убор из черепа животного с пустыми глазницами и пучками перьев. Старик не двигался. Дым клубился вокруг его лица. – Убери палочку, юноша, – голос низкий, скрипучий, усталый. – Не затем тебя сюда привели. Драко не убрал палочку. Он стоял, вжавшись спиной в Гарри, и смотрел, как старик медленно отклеивается от стены. Голые пятки ступали по земле бесшумно. С каждым шагом из темноты выступали новые детали. Грудь голая, покрытая шрамами и чёрным узором – краска, въевшаяся глубоко, синевато-чёрная. Узор тянулся от ключиц до живота. В волосах – несколько тонких свалявшихся кос с вплетёнными бусинами. В косах у ушей торчали короткие жёсткие перья. Мочки растянуты, в них висели крупные украшения из кости. На шее – нити бус из зубов, позвонков и кусочков бирюзы. Драко направил палочку ему в грудь, но старик не останавливался. Он смотрел не на палочку – в глаза. Чёрные, мутные, без белков. В них не было злобы, только тяжёлая оценка. Драко попятился – некуда. Сзади Гарри, справа Рон. Он лихорадочно нащупал на груди Поттера воротник и дёрнул его вперёд, пытаясь выставить щитом: – Поттер, ты… Старик вытянул руку, покрытую чёрными узорами и коснулся ладонью груди Гарри легко, невесомо. Тот было дёрнулся, но замер на месте, будто его прибили к полу. Драко почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Старик сделал ещё шаг. Кончик палочки упёрся ему в ямку между ключицами. Он опустил голову, перевёл взгляд на предплечье – на голую кожу, на чёрную чужую метку. – Да, – сказал он. – Чужой знак. Пальцы сомкнулись вокруг кости – жёстко, не терпя возражений. Драко дёрнулся, но вырваться не смог. Сила была нечеловеческой. Старик повёл его в центр комнаты, под решётчатое отверстие в потолке. Дым лез в лёгкие, голова кружилась. Он надавил на плечи – Малфой рухнул на колени, а потом и на пятую точку, больно ударившись копчиком. Старик отошёл, бесшумно скользнул в угол. Поставил перед Драко на землю две глиняные чаши: одну с чёрной маслянистой жидкостью, другую – с истолчённой зеленоватой массой. Достал связки заострённых шипов, плоский камень, глиняную колотушку. Взял позвоночник: целый, изогнутый дугой, с торчащими отростками – в одном из позвонков тлел масляный фитиль. Зажёг второй такой же. Синеватый свет выхватил из темноты лица, травы, перья. Старик схватил Гарри и Рона за локти, притащил к Драко. Те опустились на землю справа и слева. Он сунул каждому по факелу из позвонков. – Держите ровно. Свет нужен. И тут же отошёл в угол к полкам с венками. Выбрал один – тяжёлый, с тёмно-синими перьями и белыми цветами. Надел на шею Драко грубо, надавив на голову. Гарри и Рону кинул по простому травяному венку. Затем старик взял три обрубленных деревяшки, положил перед каждым. Ткнул пальцем в факелы. Гарри поднёс огонь. Древесина задымила густым белым дымом – он не поднимался, а стелился по полу, окутывая их по пояс. Драко закашлялся, дым щипал глаза. Старик сел на корточки напротив. Достал зелёный бугристый фрукт, сжал двумя большими пальцами – кожура лопнула с влажным звуком. Внутри оказалась полупрозрачная янтарная мякоть. Он растолок её камнем прямо в кожуре. – Джагуа, краска, что не смывается. Он взял связку шипов, опустился на одно колено, второе подогнул к груди. Уложил руку Драко на это импровизированное столище. Макнул шипы в пасту, поднёс к запястью – туда, где чернела Метка. Колотушка ударила по основанию шипов и иглы вошли в кожу сразу в семи местах. Боль взорвалась изнутри всего тела, он взвыл сквозь стиснутые зубы. Перед глазами поплыли красные пульсирующие звёзды. – Боль – часть процесса, – услышал он сквозь гул. Старик не ждал. Снова окунул шипы, снова удар. Боль множилась, накладывалась на предыдущие волны. Воздух стал невыносимым: смолы, жжёные перья, кислая джагуа, сладковатая горечь трав – всё смешивалось, оседало в лёгких, размывало границы реальности. Драко подпёр голову правой рукой, уперев локоть в колено. Веки наливались тяжестью, перед глазами плыли пятна. Он то проваливался в тёмную вязкую пустоту, то возвращался от очередного удара. Ему казалось, стены дышат, а у старика несколько лиц, наслаивающихся друг на друга. Он не знал, сколько прошло времени. Но старик работал молча, меняя инструменты – связки с разной толщиной игл, колотушки, скребки. Драко сидел, сгорбившись, и раскачивался вперёд-назад, как азкабанский узник. Каждое движение отдавалось пульсацией в висках, но если останавливался – становилось хуже. Галлюцинации налезали одна на другую и слышались чужие голоса. Руку он уже не чувствовал – она стала чужим куском плоти, который горел и дёргался в такт ударам. «Я убью их, – мысль наконец сформировалась в сознании. – Воткну эти иглы Поттеру и Уизли в глаза» Иногда Гарри толкал его в плечо, возвращая в сидячее положение, потому что тот заваливался на бок, готовый рухнуть в беспамятство. В какой-то момент перестало гвоздить по живому мясу – удары прекратились. Старик что-то делал – слышались влажные, лопающиеся звуки, будто он мял фрукт. Руку обдало глубоким холодом, который вошёл в каждую ранку. Стон облегчения сам вырвался из груди – жалкий, протяжный. Сознание почти сразу прояснилось, звёзды погасли. Жидкость быстро впиталась, жар начал возвращаться. Но старик зачерпнул новую порцию – густую, пастообразную и растёр по всему предплечью, особенно тщательно там, где была Метка. На запястье следом легло что-то широкое, влажное, шершавое – пальмовый лист. Старик прижал его, обернул несколько раз и обвязал грубой бечёвкой. Драко поднял голову – на него падал серый утренний свет. – Всё, – старик вдохнул из деревяшки густой дым. – Не трогай два дня. Тебе будет хуже, но потом снимешь сам. Дверь за ним захлопнулась, и Драко вдохнул. Воздух – влажный, тяжёлый, свежий. Он жадно втягивал его каждой клеткой тела. Голова кружилась, но теперь иначе – от чистого счастья, что кошмар закончился. Он опустился на корточки у входа, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Ветер шевелил волосы, выдувал из лёгких остатки смрада. С каждым выдохом сознание прояснялось, мир снова становился цельным. Поттер стоял рядом, молчал. Через несколько минут дверь отворилась снова и из темноты вывалился Рон странно довольный: на щеках румянец, в глазах восторг. – Ничего себе, – протянул он, потягиваясь. – А говорили, что это больно. Я бы ещё часик посидел. Духовная практика, очищение. Драко, не открывая глаз, скривился: – Уизли, если тебя по голове бить поленом три часа, это тоже можно назвать духовной практикой. Очищение от лишних нейронов. Рон усмехнулся, глянул на Гарри: – Слышал? А ещё я держал факел. Без меня бы ничего не вышло. – Да, Рон, ты был незаменим, твои горящие глаза придавали ритуалу особый шарм. Они двинулись вниз по каменным ступеням, кое-где поросшим мхом. Коридоры ещё спали, только где-то хлопала крыльями птица. – Знаешь, Поттер, из всего, что ты мог придумать, чтобы затащить меня в тёмную комнату с голым стариком, это самый изощрённый способ. Я тебя недооценивал. Ты не просто кретин. Ты кретин с фантазией, считай, на одном уровне с Ноттом. – Спасибо, я старался. – О, я заметил. – он замедлил шаг. – И ты, Уизли, твоя роль факелоносца войдёт в историю. «Рональд Уизли, человек, который держал огонь, пока слизеринца пытали иголками». Светоч разума и опора прогресса. – Завидуешь, что не додумался сесть на моё место? – хмыкнул Рон. Малфой гордо развернулся и зашагал дальше: – Когда-нибудь, я, возможно, скажу спасибо вам, но только в ваших грязных фантазиях. Драко, не раздеваясь, рухнул в гамак, прижав замотанную руку к груди, и провалился в тяжёлый сон. Малыш несколько раз вытаскивал его оттуда – тыкаясь мокрым носом, вылизывал пальцы, требовательно урчал. Драко отмахивался, переворачивался на бок, зарывался лицом в подушку и снова проваливался в темноту. Полдень через сутки после мучений встретил его головной болью, сухостью во рту, жаром и странной, тягучей слабостью во всём теле. Рука под пальмовым листом ныла, но теперь не остро, а глухо. В рефейториу они пришли вчетвером, но Драко не сел, а почти рухнул на скамью, привалившись плечом к ближайшей стене. Глаза слипались, веки наливались свинцом, и даже запах свежих лепёшек, который обычно заставлял его желудок сокращаться, сейчас вызывал только тошноту. Рон, напротив, наворачивал еду с такой скоростью, будто его не кормили неделю. Он уминал одну за другой сырные булочки, макая их в острый соус, запивал соком из маракуйи, снова тянулся за лепёшками. – Слушайте, – крошки летели во все стороны. – Не верится, что уже завтра мы отправляемся в следующую школу. Месяц пролетел, как один день. Гермиона, сидевшая рядом с Драко, только покосилась на Рона и молча подвинула блюдо с фруктами ближе к слизеринцу. Он сидел уже уронив голову на сложенные на столе руки и его светлые волосы рассыпались по столешнице. – Да, – Гарри откинулся на спинку грубого стула. – С одной стороны я соскучился по Хогвартсу. По нормальной погоде, по квиддичу, по знакомым стенам, по Макгонагалл, по Хагриду. – О, я по коридорам соскучился, – подхватил Рон, облизывая пальцы. – По лестницам, которые вечно меняют направление, по подвалам с заготовками для зелий, по пятнице, когда можно просто отдохнуть. Я даже по слизеринцам соскучился. Какими бы занудами они ни были, без них скучно. Никто не подкалывает, не цедит «Уизли, твоя мантия вся в грязи» скукота. Гарри усмехнулся и кивнул в сторону Драко, который в этот момент медленно, очень медленно сползал одним плечом по стене, превращаясь в бесформенную кучу на лавке. – А это тебе не слизеринец? Рон покосился на страдающего. Тот выглядел так, будто его выжали, высушили и забыли развесить. Лицо было бледным, с землистым оттенком, под глазами залегли синие круги, губы потрескались, а сам он больше напоминал растение, которое поливали через раз – вялое, бесформенное, готовое рухнуть при первом порыве ветра. Рон фыркнул: – Ещё немного и его можно будет вместо слизеринского флага вешать. Гермиона, наблюдавшая за всем этим, цокнула языком – коротко, сердито. Она взяла глиняную кружку с водой, пододвинула её к локтю Драко и легонько ткнула его пальцем в плечо: – Пей. Не заставляй меня вливать это в тебя силой. Драко медленно поднял голову. Глаза его были мутными, с трудом фокусировались, но он всё же взял кружку, сделал несколько судорожных глотков и вода потекла по подбородку, упала на столешницу, но он не обратил внимания. – Не помрёт он, это ж Малфой, их породу даже дементорами не прошибешь. В комнатах на следующее утро уже стоял беспорядок, который предвещает отъезд. Вещи, казалось, размножались сами собой: вчерашние вещи свисали со спинки стула, чистое бельё стопками лежало на краю гамака, сувениры из Белен-ду-Пара – резные фигурки, браслеты, пёстрые шарфы громоздились на подоконнике, никак не желая помещаться в дорожные мешки. Рон сидел на циновке, вжимая коленом крышку своего потрёпанного саквояжа, и с остервенением дёргал застёжку: – Да чтоб тебя! Это всё Гермиона, надо было брать расширенные, как у неё. А этот гроб ни в какую не желает. Гарри, который уже закончил собираться и теперь сидел на гамаке, свесив ноги, наблюдал за мучениями друга с ленивым сочувствием: – Положи сверху рубашку и надави всем весом, у меня так сработало. – Я уже всем надавил, – проворчал Рон, но всё же последовал совету. Драко стоял у раскрытого чемодана с выцветшим серебряным гербом и медленно перекладывал вещи. Малыш крутился под ногами: то принимался катать по полу забытый носок, то забирался на край чемодана и свешивался вниз головой, изучая содержимое. – Хватит, – сказал Драко, когда дух принялся вытаскивать изнутри картины, подаренные ему Ирис. – Это не игрушки. Малыш уселся на ворох свитеров, сложил передние лапки на пузе и уставился на Драко с таким видом, будто именно он здесь главный. – Ты невыносим, – блондин опустился на колени рядом с чемоданом. Дух моргнул и вдруг спрыгнул, перебрался на здоровое плечо Драко, принялся тереться мордочкой о щёку, тихо, довольно попискивая. – Ладно, ладно, – Драко прикрыл глаза, позволяя себе на секунду расслабиться. – Уговорил, завтра уедем. Потом покажу тебе Хогвартс, там… – он запнулся, подбирая слова. – Там коридоры длинные, каменные. Студенты в мантиях ходят. Привидения по ночам летают. И ещё, – голос стал чуть тише, чуть заговорщицким. – Там есть одна особа – Паркинсон. У неё в комнате на тумбочке стоят фарфоровые фигурки и украшения всякие. Ты их все слопаешь, все до единого. Она будет в бешенстве. Малыш пискнул, выгнул спинку и принялся вылизывать Драко мочку уха – видимо, в знак одобрения. Гарри, который подслушал этот монолог, улыбнулся в плечо: – Ты разговариваешь с ним, как с ребёнком. – Он и есть мой ребёнок, – Малфой даже не обернулся. – И, в отличие от некоторых, он меня не похищал и не заставлял всю ночь терпеть пытки иглами. – Эй, я тоже был там! – Рон наконец защёлкнул саквояж. – Я держал факел! – И это единственное, что ты держал в руках за всю свою жизнь, Уизли, кроме ложки. Драко оглядел комнату: голые стены, пустые полки, в воздухе всё ещё витал слабый запах сушёных трав и дыма. Здесь было душно, влажно и негостеприимно. Но именно здесь, в этой чужой, враждебной школе, он избавился от того, что преследовало его. Общение с директрисой вышло скомканным и быстрым. Бенедита Дораду сидела за своим столом, в руках с большим красивым огненным попугаем. она задавала дежурные вопросы: чему научились, что запомнили, увозят ли с собой частичку бразильской магии. Гарри отвечал за всех – вежливо, обтекаемо, ничего не обещая. Драко молчал из-за плохого самочувствия, обещанного старым магом. Гермиона вставила пару фраз про местную флору. В комнате он долго сидел на циновке, глядя на свою руку, на пальмовый лист, примотанный грубой бечёвкой. Малыш возился рядом, то залезал на колени, то спрыгивал, то принимался грызть край листа. Бечёвка поддалась легко, сухие узлы распустились сами. Пальмовый лист отвалился, обнажая руку от локтя до запястья. Кожа под повязкой была тёмной – не синяком, не кровоподтёком, а глубоким, густым иссиня-черным цветом, который не смыть. Из этого тёмного фона, как из ночного неба, проступали линии. Тонкие, длинные, они струились по предплечью, начинаясь у самого локтя мягкими, широкими штрихами, сужались к середине, а ближе к пальцам рассыпались в острые, летящие перья. Они не были прямыми – они загибались, повторяя изгиб мышц, обтекали кость, ложились вдоль вен. Никакой Метки. Только перья – узор, который переливался в свете то фиолетовым, то угольным, то глубокой, бездонной синью. Он покрывал всё предплечье, забирался на запястье, касался пальцев. Малыш, свесившись с плеча, ткнулся носом в свежие линии, чихнул и принялся вылизывать их осторожно, будто знал, что коже нужно время. Утро следующего дня пришло слишком рано. Школа ещё не проснулась, но двор уже гудел голосами – местные студенты строились на утреннюю зарядку, встряхивали мокрыми от росы головами, перекидывались ленивыми фразами. Четвёрка, заспанная и молчаливая, обогнула всех и продолжила путь. Директриса ждала их у главных ворот – на границе школьной магии и джунглей. Она не стала долго прощаться, только кивнула и указала вперёд, туда, где на широкой, вытоптанной поляне стояли трое. Они были в строгих чёрных мантиях, не похожих на бразильскую лёгкость, и в их облике читалось что-то чужое, далёкое. Узкие глаза, гладкие чёрные волосы, смуглая кожа с золотистым отливом. Двое мужчин и женщина – все трое одного роста, одной породы, с одинаковыми вежливыми лицами. Они поклонились как-то по-своему, плавно, глубоко, сложив руки по швам, опустив взгляд в пол. Драко понял всё сразу. Один из министерских, стоящий в центре, достал из складок мантии ключ: массивный, золотой, с головой птицы, которая, казалось, была жива. Он вставил ключ в воздух и он дрогнул, пошёл рябью, как вода от брошенного в неё камня. Портал открывался медленно, с гулом, похожим на раскат далёкого грома. Края его мерцали, переливались перламутром. Драко обернулся. Кастелобрушо стояла на холме – бронзовая, зелёная, увитая лианами, с открытыми стенами и уходящими в небо деревьями. Странное, негостеприимное место, где его пытали иглами, где он задыхался от духоты, где его называли жёлтым и чужим и где он наконец избавился от клейма. Драко сунул руку в карман мантии. Нащупал. Сжал пальцы – слишком сильно, почувствовал, как под пальцами что-то дрожит. Малыш не сопротивлялся, когда его вытащили – только дёрнулся раз, коротко, и вцепился когтями в ладонь до крови. – Не дёргайся, – голос был сухой, скомканный, дрожащий. – Сейчас. Он поднёс духа к лицу, тот моргнул, чёрные глаза блеснули. Портал схлопнулся за их спинами, как челюсть. Его вывернуло наизнанку – не метафорически. Желудок подкатил к горлу, позвоночник сложился гармошкой, а воздух из лёгких вышибло. Всё длилось доли секунды, но Драко успел подумать, что это похоже на смерть, только быстрее и без обещания тишины. Ноги ударились о твёрдую землю. Колени подогнулись, но он устоял. Лёгкие втянули сырой, холодный воздух, пахнущий водой и гниющими водорослями. Он разжал пальцы. Рука была пуста. Не то чтобы там что-то исчезло. Она была пуста так, как будто ничего там никогда и не было. Пуста до кости, до сухой, гладкой кожи без единой царапины. Только тонкая нить соскользнула и упала на землю – грубая, как из тех, что продают на каждом углу в Белен-ду-Пара. На нити висели тёмные бусины, маленькие бронзовые перья и деревянные лепестки. Драко уставился на свою руку. Медленно, будто в кошмаре, повернул её ладонью вверх, потом вниз. Провёл пальцами по предплечью – пусто. По груди – пусто. По плечу, где Малыш любил сидеть – пусто. В голове что-то щёлкнуло. Обернулся к порталу – тот уже сжимался, края его мерцали, таяли, как сахар в кипятке. Драко рванул вперёд, не думая, не чувствуя ног. Один шаг, второй – он почти коснулся радужной ряби, почти шагнул туда, обратно, в эту чёртову дыру, чтобы найти, откопать, вырвать обратно. Портал закрылся у него перед носом. Не эффектно, не с громом, а с тихим, почти ласковым хлопком, как дверь в комнате, которую кто-то притворил из вежливости. – Малыш, – Голос не сорвался, а просто сломался. Рассыпался на хрип и глухой, животный звук, которого от себя не ожидал. – Малыш! Он хлопнул себя по карманам. По всем: внутренним, боковым, по тем, которых даже не было на этой мантии. В груди разрасталась пустота – физическая, тошнотворная, как будто из рёбер вынули что-то важное, а кожу перевернули мясом наружу и зашили поверх. – Ты где? Выходи. Выходи, я сказал. Украшение упало в грязь – чёрные бусины, бронзовые перья, деревянные лепестки. Дешёвый сувенир, не более чем насмешка. Малыш не мог просто взять и рассыпаться в безделушку. Малыш пищал по ночам, когда хотел есть. Он царапал щёку, если Драко слишком долго не ложился спать. Он пах кисловато, как мокрая шерсть и от этого запаха хотелось давить его носом в лицо, потому что это был его запах. Он опустился на корточки, поднимая нитку – пальцы дрожали мелко, противно, предательски. Вертел её перед глазами, но не видел ничего, кроме пустоты. – Что это, чёрт возьми? Позади кто-то назвал его имя. Он сидел на корточках посреди чужой страны, сжимая в кулаке дешёвую нитку, и пытался понять, как маленькое живое существо живое, тёплое, вцепившееся в его ладонь минуту назад – просто взяло и перестало быть. Но реальность не давала ответов, только смотрела на него пустыми глазищами и молчала.