сокрытие.

Эндрю       — Почему при разговоре с людьми ты опускаешь глаза вниз?       Я сидел в кресле у одного очень примечательного мужчины, которому почти за сорок пять, но выглядит не моложе пятидесяти пяти. И да, это странно, что я сейчас нахожусь у него, вместо того, чтобы выслушивать нотации Би. Если опускать все детали, я понимал, что ни я, ни она не выдержим нашей беседы сейчас. Поэтому, делая вывод из ситуации: Веснински у неё.       — А чего я не видел в этих лживых глазах, — я ответил как бы с ухмылкой, сам не понимая, зачем я так грубо обо всех. — Они практически все одинаковые.       Он поджал губы в непонятной форме и немного прикрыл глаза, как бы слегка намекая, что я не совсем в порядке или просто очень сложный человек. Или как там ещё говорят — трудно доступный? На самом деле эта встреча была наставлением Ваймака, но никак не моё искреннее желание. Моей мечтой, в данный момент, были лишь две вещи — первое: дать Аарону по роже, второе: сломать что-нибудь Натаниэлю за его вечное «Я В ПОРЯДКЕ».       — Все лживы кроме вас, получается? — мужчина позволил себе ухмылку впервые за долгие часы нашего повествования друг другу. — Неужели вы совсем ничего больше не видите?       — Больше, меньше. Какая разница? Ведь я вижу ложь. Что может быть лучше или хуже?       — Вы будто называете себя сверхчеловеком.       — Как вы думаете, сверхчеловек нуждается в помощи психотерапевта? — я чуть поддался вперёд, упираясь локтями в коленки своих ног.       Он смотрел на меня. Казалось, так внимательно, как только мог. Все задумываюсь: он вообще не понимает, что я забыл у него.       Мужчина быстрым и резким движением поправил свой галстук, немного ослабив узел. Достаточно интересный жест в столь напряжённой обстановке. Тренер говорил мне, что данный этап моей жизни пройдёт не так быстро, как планировалось. Хотелось из кожи вон лезть, лишь бы вся эта пустая трата времени закончилась. Я покрывался мурашками только от мысли, что ножей при мне нет, выпить нельзя, сигареты оставлены в сумке, находившейся в раздевалке стадиона, и фейерверк всей ситуации — Натаниэль Веснински сейчас не в порядке.       — Тебе правда это нравится? Живёшь в тени, за одними бегаешь, от других убегаешь, вечно оглядываешься, вечно одинок. Бывает ли что-то совсем иное? — он размахивал руками так сильно, что мне казалось, будто он бьётся в конвульсиях.       — Да, бывает, — я резко замолчал, нахмурившись, откинулся на спинку кресла. — Нет, кажется, я всегда был одинок. Порой, даже в одиночестве, тебе нужна тишина.       Повисло неумолимое молчание: он не находил подходящей идеи для диалога, а мне просто не о чем было с ним разговаривать. Из-под сознания меня выдернул холодный и резкий тон — я еле встряхнул головой и закрыл глаза:       — Вы, наверное, и сами не знаете, зачем явились сюда, — он не хотел этого говорить так дерзко, но слова сами пробились из жутко пересушенных губ.       Недолго думая, он поднялся с кресла, словно отряхивая руками свой костюм от сложившихся складок. А я продолжал сидеть. Меня в первый раз, за проведённые полтора часа здесь, тронула его фраза. И действительно, что я вообще здесь делаю? Из моих губ вырвался смешок, от чего я распахнул глаза, уставившись в потолок. Как можно охарактеризовать то чувство, когда тебе совсем нечего сказать? Или действительно так тяжело понять меня?       Он медленно скрылся из гостиной своего дома. А до моего сознания дошла мысль, что скорее всего наш сеанс, наконец, на этом закончится. Повседневная суета мешает навести порядок в голове, сосредоточиться на чем-то действительно важном.       Выдели для себя минутку. Сколько же этих минут накопилось у меня? Я давно отвернулся от всей повседневности, особенно после всего. В этом заключается мой поход сюда — ложь в глазах каждого человека и моя сверхчеловечность. Сейчас я ощущал себя глупее младенца, потому что во мне действительно накопилось то, что мне хотелось выговорить. Но тот, кто смог бы это услышать, отчаянно закрывает уши руками и кричит, как малый ребёнок, лишь бы его не трогали.       — Почему вы все ещё здесь? — он произнёс это тихо, что мне должно было показалось, но в его голосе слышалось волнение.       Казалось, сейчас можно было бы испытать некую эйфорию, подхватить свою толстовку и умчаться дальше от него, этого дома и всех этих душных разговоров, которые не продвигаются который час. Но этого не было, вместо чувств разрасталась какая-то пустота, яма, в которой я все больше утопал.       — Я просто хотел понять, почему он каждый раз уходит, даже не назвав причину? Почему после этих моментов во мне поселилось столько боли и злости, какой я не испытывал уже несколько месяцев? Мистер Вольфрам, почему? — я склонил голову на бок, закусил щеку и прикрыл глаза.       Его звали Марк Вольфрам. Ужасно не привлекательный тип. Удивляюсь тому, что он делает в списках знакомых Ваймака. Мужчина ужасно нервничал, ему было тяжело, а на зализанной и облысевшей макушке седых волос виднелась чёткая испарина, что ещё раз доказывало его неуверенность. Когда он протёр ладонью лицо, я спросил:       — А почему вернулись вы?       В его глазах не было ничего разумного. Казалось, что он просто не может найти подходящих слов. И что в такие моменты полагается делать? В такие моменты, когда нависает тишина, вы оба не можете понять, что сейчас происходит, да и черт возьми, не можете понять, зачем все это нужно. Взгляд мужчины был направлен в потолок, руки были спрятаны за спиной, а корпус плавно пошатывался из стороны в сторону, будто маленький ребёнок, который в чем-то провинился. Хотелось просто провалиться прямо под то кресло, в котором сижу.       Чувство стыда, неудобства, какой-то несерьёзности, и все это смешивалось с ужасной головной болью. Я понимал, до очередного приёма таблеток у нас остаётся не так много времени.       — Я в первую очередь врач. Вы пришли ко мне, чтобы я хотя бы как-то мог помочь. Вывод — вы нуждаетесь во мне, а я обязан вам помочь, — он произнёс это без всякой интонации, чистое спокойствие.       — То есть, вы сейчас хотите сказать, что я больной, не дружу с головой и все в таком духе?       — Прошу заметить, что это сказали именно вы, — он очень осторожен в своих словах, будто боялся меня обидеть.       — Тогда попытаюсь пояснить, Марк, совсем по другому: к вам меня отправил Ваймак, чтобы лишний раз убедиться в том, что я все такой же кретин и затворник своего гребанного мира, — я будто выплюнул эти слова ему в лицо, от чего по телу на доли секунды пробежалось сожаление?       После чего вновь повисает молчание. Понимаю, что озадачен своими же мыслями, которые разъедают все возможные воспоминания. Моё тело и сознание приступают к хронологическому порядку действий — взгляд в потолок, прикус нижней губы, ухмылка, руки в замок, взгляд в пол.       Фиаско.       Пустота и злоба сейчас заставляют, нет, вынуждают меня находиться здесь и корчить из себя недовольного и обиженного ребёнка. И что это за чертовщина внутри пробуждает все это — мне не понятно.       Люди приходят и уходят, точно так же, как и деньги, работа, чувства, время, дни, времена года. Зачем я зациклен на… «нём»? Или же это действительно побочное действие новых препаратов?       — Вы хотите сказать.       — Это вопрос? — я вздрогнул от поглощающего мои уши звука.       — Вы слышали интонацию в моем голосе? Вроде этой, разве? — он был весьма озадачен. — Мне кажется, это было скорее утверждение.       Я молчал.       Либо же просто не знал, с чего начать. А ему удалось взять ситуацию в свои руки. Именно сейчас я уловил ту нить, которая проползает между мной и Би, когда она в очередной раз пытается выстроить мои мозги в нужном порядке.       — Скажите, только честно, вы курите? Будьте откровенны со мной хотя бы сейчас, — в его голосе чувствовалась осторожность, будто он боялся задеть за что-то живое, кровоточущее внутри.       — К чему все это?       — Вы не ответили на мой вопрос — вы курите? — он повторил мою позу на кресле, непринуждённо откидываясь на спинку.       — Да, одну за другой. Лет пять, а может быть, уже все шесть, — мой ответ его ни капли не удивил.       — Давайте назовём это созависимостью. Вы прекрасно понимаете, что сейчас речь идёт далеко не о вашей пагубной привычке — это будет сравнением. Дело все в том, что у меня есть подобная болячка, вроде вашей. И я сейчас вовсе не о сигаретах. А о своей жене. Она стала для меня обойдённым делом, точно так же, как сходить покурить. И как только мы вступили в брак — я закурил после очень долгого перерыва. А знаете почему? Потому что ей это не нравилось. В ней загоралось что-то вроде батарейки, — он очень хорошо передавал свои эмоции словами, от чего я начал обращать внимание, что прислушиваюсь к некоторым словам. — Лиза умела быть совсем другой в такие моменты. Мне это нравилось, — он замолчал, будто ожидая моего вопроса.       — Я всё равно не вижу никакой связи, — голос был ошеломлён и дрожал. — Не могу понять о какой зависимости вы ведёте со мной диалог.       — Все просто элементарно и предельно ясно. Если мы любим человека, дорожим, всегда можно пойти на уступки, но должна быть и какая-то обратная связь, — он резко замолчал, сжав руки в крепкий замок у себя на коленях. — Ей не нравилось, что я курю в доме, а мне не нравились её домашние кактусы на каждом углу. Порой мне даже казалось, что у меня начала развиваться на них аллергия. И вот. Лампочка загорается. Я курю лишь на веранде, а кактусы распиханы по полкам в тех частях дома, где мне нет до них дела.       — Почему вы мне говорите о компромиссе, если даже не знаете того, что я никак не могу рассказать вам. Нам не нужен никакой компромисс, — я чувствовал, как во мне закипает ярость и нужда в приёме препарата.       Опять провисает тишина. Робкая, неугомонная тишина.       — Всего два слова. Воспоминания. Сопротивление. Мы боремся сами с собой, со своими желаниями, привычками. Это как бросить курить. Ты вроде бы бросил, но курить все равно хочется. Ты нервно лазишь во внутренний карман куртки, а там пусто. Вот так же и с воспоминаниями. Ты их перебираешь, но уже ничего нет. Бесконечные наигранные улыбки, невыплаканные слезы, мнимая радость, скрытое разочарование. И далее, далее, далее. А все почему? Все кроется в памяти. Ты копаешься, перебираешь, ищешь причины. А они вот. На ладони. Просто вы не нашли место компромиссу.       — Никаких нас нет, — рявкнул я в сторону мужчины и резким движением встал с кресла, всем своим видом показывая, что я намереваюсь уйти. Позади себя я слышу тяжёлый вздох.