Настоящее искусство

— Вот как? — любезно и вкрадчиво вопросил Хайнрих, снова подняв брови. — Ты уверен? Делая такие смелые утверждения, нельзя ошибаться. — Абсолютно уверен, гауляйтер, — ответил Фридрих голосом, невозмутимым от отчаяния. Он хотел и в этот раз выдержать взгляд Хайнриха, не отводя глаз, но почувствовал, что теперь это не нужно. Удерживать границу нет смысла — её уже нет. Несмотря на то, что их тела ещё не соединились, он уже обладает им. Он не может не думать о том, о чём думает, глядя на лицо Хайнриха, не может не ласкать взглядом его черты, не может продолжать делать вид, что он, Фридрих Ваймер, обособлен, отделен от строгого гауляйтера. Он не рядом. Он уже в нём. Он не был так пьян даже в тот час, когда Хайнрих настойчиво накачивал его шнапсом. И не был так близок с ним — пусть тогда он его обнимал, с чувством целовал в щёки и едва пальцами в рот не лез, а сейчас просто стоит напротив. Кажется, Хайнрих прочитал всё это в его голосе и его взгляде. Он улыбнулся, и по этой улыбке было видно, что он в равной мере доволен собой и Фридрихом. Затем он размахнулся и дал ему пощёчину. Фридрих даже боли не почувствовал — прикосновение гауляйтера принесло только наслаждение. Такое наслаждение, что не выдержал — приоткрыл губы и издал еле слышный полувздох-полустон. Мягкие губы Хайнриха поймали этот стон и утопили в сладкой бездне. Теперь он хотел вобрать всё. Ничего не упускал, ничему не давал кануть в пустоту. Теперь всё, что исходило от Фридриха, принадлежало только ему. Это был первый поцелуй в жизни Фридриха, и он оказался совсем другим, чем представлялось. Чужой рот был таким живым и подвижным, таким упоительно вкусным и горячим, что представить это, не испытывая ранее, было просто невозможно. Привкуса варёного угря Фридрих не ощутил. Видимо, Хайнрих столько раз сглатывал выступавшую слюну, что даже тени от него уже не осталось. Фридрих старался успеть за движениями языка и губ Хайнриха, но всё ещё не решался проявлять инициативу, и тогда, чтобы заверить его в том, что он сознаёт свою роль, он крепко обнял его за талию. Даже несмотря на ремень, стоявший барьером между ним и телом гауляйтера, Фридрих ощутил умопомрачительную мягкость. Хайнрих шумно выдохнул и, закатив глаза, откинул голову — его волосы каскадом обдали вторую руку Фридриха, жадно обхватившую его затылок. Фридриху открылась прекрасная нежная шея, кожу на которой он тут же принялся целовать и посасывать. Он с упоением слизывал с неё капельки пота — ему нравилось думать, что они ждали его языка. Вот эта, кажется, выступила, когда он выкрикнул «Хайль Гитлер!» в расстёгнутой рубашке. А эта — когда обнажился перед гауляйтером полностью. Все они появились лишь для того, чтобы он их слизал. Фридрих почувствовал, что ещё немного — и он кончит. Излиться раньше времени он, впрочем, не боялся — понимал, что будет делать это столько раз, сколько потерпит Хайнрих. Он сбивчиво выдохнул что-то об этом в ухо гауляйтера, даже не надеясь, что сможет одеревенелым и заласканным языком донести свою мысль. Хайнрих, однако, понял. Он резким движением пережал член Фридриха у основания — даже сильнее, чем следовало, — и сразу прильнул к молодому телу так страстно, что «возвышенная натура», заключённая в нём, потеряла последнюю «ясность помыслов». Хайнрих, кажется, задался целью утвердить свою власть над каждым кусочком юного тела, над малейшим его участком — его свободная рука касалась Фридриха буквально везде, кроме члена — поглаживая, натирая, щипля. Хайнрих скалился и не боялся кусать «живое искусство», показывая, что не преклоняется перед ним, а ставит на служение своим прихотям. Фридриху болезненные укусы принесли не только наслаждение, но и облегчение — он привык служить чужим желаниям, это было привычно и правильно. Теперь он осознал, что это ещё и безумно приятно. И очень захотел отблагодарить. Это было удобно, ведь у Хайнриха оставалась свободной одна рука, а у Фридриха две. Он обрушил на Хайнриха целую лавину самых чувственных и головокружительных ласк — в отличие от него, он всё ещё робел касаться любовника везде, но благодаря этому куда интенсивнее и чаще ласкал его там, где мог себе позволить. Он даже майку с гауляйтера снимать опасался, не говоря о том, чтобы расстегнуть его брюки, но зато беспрерывно гладил его плечи, руки и торс под тканью. Тело Хайнриха оказалось упоительно рыхлым. Несмотря на отсутствие сексуального опыта, ощущение чужого тела было Фридриху хорошо знакомо — по матчам, товарищеским объятьям, дружеским и не очень потасовкам, но эти тела почти всегда были совсем другими — либо худыми и по-юношески подтянутыми, либо атлетичными. Такие тела казались Фридриху обыкновенными, ассоциировались с обыденностью, с навязшими в зубах призывами совершенствовать физическую форму, в них не таилось ничего особенного. Гауляйтер Хайнрих Штайн был выше всего этого. Он возносился над правилами, одинаковыми для всех остальных. Он, по какой-то неведомой, но прекрасной причине мог пренебречь лозунгами о твёрдости духа и о беспрерывной физкультуре. Он виделся Фридриху волшебным, загадочным существом, которое лишь по случайности снизошло до него. И чем ближе Хайнрих подступал, тем загадочнее казался. — Я у тебя первый, Фриц? — процедил Хайнрих сквозь сжатые от желания зубы и, схватив лицо Фридриха за подбородок, заставил его вновь сфокусироваться взглядом на своих глазах. — Так точно, гауляйтер. Хайнрих медленно опустил взгляд и вновь оглядел его член. Хайнрих не только любовался — он оценивал, и Фридрих едва не пошатнулся, осознав, что это значит. Потом взгляд Хайнриха переместился к его губам. Свободной рукой Хайнрих взял руку Фридриха и переместил её на основание его члена — на то место, которое удерживал. Фридрих понял, что от него требуется, и послушно заменил его ладонь своей. Оба знали, что, если там не зажимать, разрядка может наступить в любой момент, поэтому «менялись на посту» слаженно и точно. Хайнрих погладил податливые губы Фридриха и медленно ввёл между них палец. Эта ласка показалась Фридриху удивительной и очень стыдной, но вместе с тем невероятно распалила его. Он с готовностью вобрал палец в рот и стал мягко посасывать его, лаская подушечку и ноготь языком. Гауляйтер с наслаждением играл его ртом, меняя в нём пальцы, проникая на разную длину, и Фридриха жаром обдало от мысли, что он хотел сделать это с ним давно — быть может, ещё когда выступал на трибуне, или когда осматривал строй… Потом Хайнрих, следя, чтобы Фридрих не отрывал взгляда от его действий, расстегнул штаны и спустил подтяжки с плеч. Взору Фридриха открылся член гауляйтера — меньше средней длины (как она представлялась Фридриху, ни разу не видевшему чужой эрекции), но довольно толстый. Его обрамляли русые волосы — немного темнее, чем у Фридриха, — а на кончике блестела крупная, белая, постыдно откровенная капля смазки. Фридрих, удерживая с Хайнрихом зрительный контакт, опустился на колени — словесного приказа не требовалось, само возбуждение гауляйтера приказывало ему. Переведя взгляд на член, он, от переполняющих его эмоций, сильно закусил губу. Неужели ему будет позволено? Ему, простому ученику, который и руки офицера по своей воле коснуться не мог? Ладонь Хайнриха легла на затылок, и Фридрих, обдав багровый член жарким дыханием, слизнул белую каплю. Хайнрих застонал, его орган слегка дёрнулся, и Фридрих, подгоняемый своим и его вожделением, сжал головку губами, а потом вобрал член в рот. Теперь Хайнрих вцепился в загривок — Фридрих испугался, что он будет пытаться насадить его ртом по самый корень, но гауляйтер лишь больно сжал пальцами волосы. Фридрих в который раз ощутил, что с Хайнрихом чувственным становится всё — и страх, и боль. Он постарался захватить как можно больше длины этого прекрасного ароматного члена, а когда глубоко насаживаться не получалось и в горле начинало першить, как мог вносил разнообразие — лизал головку и яйца, целовал их, ласкал языком волоски. Он не знал, принято ли делать то или иное в подобных случаях, но, к счастью, Хайнрих направлял его, командуя больше внимания уделять промежности, сильнее сжимать губы или активнее двигать языком. Впрочем, замечания он делал редко, да и слишком уж разгорячён для этого был, и Фридрих гордился своими успехами гораздо больше, чем удачными ударами на ринге. По правде говоря, даже больше, чем любыми победами… Время от времени Хайнрих дёргал его за шею и, отрывая от члена, давал пощёчину — и Фридрих каким-то новым, пробудившимся чутьём понимал, что он делает это для удовольствия, а не в наказание за неправильные действия. Фридрих осмелился осторожно положить ладонь на бедро Хайнриха — он бы спросил об этом, но боялся выпустить член изо рта. Сердце Фридриха подпрыгнуло, когда Хайнрих взял его руку, переложил себе на ягодицу, и сжал на ней его пальцы. Фридрих понял, что ему очень нравится, когда его ласкают там, и с удовольствием начал мягко сжимать и потирать зад гауляйтера. Тот был упоительно пухлым, сдобным, и Фридриха спасала от оргазма только рука, которой он продолжал пережимать основание эрегированного члена. Тот уже был твёрже, чем у любой статуи, и начинал болеть, но Фридрих знал, что только Хайнрих вправе решать, когда ему кончить. Наверно, от мозга Фридриха отлила вся кровь, потому что перевозбуждённое воображение принялось взрываться сонмом фейерверков, и перед внутренним взором стали возникать очень красочные и отчётливые картины. Ему вдруг представилось, что каждый ученик Академии перед выпуском должен ублажить гауляйтера ртом. О, как торжественно обставлена эта церемония — все в парадной форме, ботинки начищены до блеска, так что в них можно смотреться, как в зеркало, чтобы видеть свои красные щёки и приоткрытые от возбуждения губы. Но никто не смотрится, потому что каждый неотрывно глядит на Хайнриха Штайна, вольготно раскинувшегося перед строем в пышном кресле с роскошной резьбой. Член гауляйтера, выпущенный через расстёгнутую ширинку, стоит колом, учеников вызывают по списку, и каждый, вставая перед Хайнрихом на колени, делает всё возможное, чтобы его ублажить. Все они более или менее умелы, но причина даже самого умелого минета кроется лишь в природных способностях и чуткости к реакциям гауляйтера — никто из них ранее не тренировался в этом деле. Хайнрих Штайн должен быть у них первым. Представляя их действия, Фридрих сам невольно менял манеру движений. Ему хотелось ощутить эмоции каждого. В этой возвышенной церемонии больше от потребностей духа, чем от потребностей тела — это ещё одна причина, по которой юношей к ней не готовили; лишь предупреждали о том, что им предстоит. И теперь все они тяжело дышат, не отрывая взгляда от Хайнриха, его блаженного лица и губ очередного сверстника, сомкнутых вокруг его члена; у каждого, без исключения, эрекция, которой нельзя касаться. А очередь всё движется, начальные буквы фамилий меняются, и сладостная участь не минует даже Альбрехта — ведь для сына гауляйтера не должно быть никаких поблажек… Под стоны Хайнриха Фридрих позволил себе переместить руку, сжимающую и гладящую его ягодицу, поближе к межъягодичной ложбинке, потом ещё ближе, и, наконец, нырнул в неё пальцами. Он не осмеливался проникать внутрь, но нежно гладил и растирал манящее горячее отверстие, что вызвало у Хайнриха прямо-таки неистовую реакцию. Фридрих был на седьмом небе. Он знал, что, если бы он не сжимал корень члена, оргазмом могла бы взорваться каждая секунда с того самого момента, как он взял в рот орган гауляйтера, и оттого ему казалось, что он кончает непрерывно. Хайнрих дал команду отнять руку, когда Фридрих представлял робкого и распалённого Альбрехта, нерешительно коснувшегося губами члена отца — будто тоже видел все эти картины и выбрал самую пламенную. Фридрих отпустил затёкшие пальцы, и его член тут же выстрелил спермой. Одновременно с этим кончил и гауляйтер. Наслаждение Фридрих испытал такое, что раньше и представить бы не мог, что подобное возможно. Оргазм уже закончился, а его стон всё длился, и не прекращалась дрожь, сотрясшая всё тело. Мышцы лица неконтролируемо расслабились, но Хайнрих, предвидев это, поддержал его подбородок, не вынимая члена — не хотел, чтобы он потерял хотя бы одну каплю его семени. Ощущать на языке семя гауляйтера было безумно приятно, но ещё приятнее было его проглотить, прочувствовав, как оно скользит по непривычному горлу внутрь. Фридрих не задумывался о вкусе спермы — это было бы то же самое, что придирчиво оценивать цвет наградного пояса или вес полкового знамени. Семя Хайнриха оставалось бы прекрасно, даже если было бы отвратительно на вкус. Строго говоря, Фридрих вообще вряд ли мог счесть его отвратительным. От знаменательности момента Фридрих всё же поперхнулся. Он собрал все силы, чтобы не закашляться, но из-за этого начал икать. Хайнрих даже усмехаться не стал — настолько он был распалён. Не дав Фридриху отдышаться, он схватил его за плечо и буквально бросил на стул, а сам устроился между его разведённых ног. Фридрих издал жалобный полувскрик-полувсхлип, и повторил его, когда Хайнрих взял в рот его вновь быстро окрепший член. От удовольствия Фридрих зажмурился и откинулся на спинку стула, но держать веки опущенными долго не мог — не хотелось пропустить ни одного движения Хайнриха, ни одного взгляда его светлых, — обычно напоминавших лёд, а теперь как выгоревших от страсти, — глаз. Хайнрих каждый раз вбирал член по корень — будто считал, что правильный минет по определению это подразумевает. Наверно, какой бы величины ни был мужской орган, он был бы способен принять его в своё податливое горло. О, конечно, гауляйтер будет удовлетворён таким изобилием юношеских ртов и самых горячих душевных порывов, но, памятуя, что на нём лежит обязанность не только испытывать навыки, но и воплощать собою эталон, он непременно покажет высший класс и сам. Быть может, он продемонстрирует своё мастерство на Хайнрихе Фоглере, и кто знает, сколько юношей в строю кончит в штаны, глядя на это… Да, лучшему ученику тоже выпадает такая честь… Фридрих не лучший, нет, но как приятно на минутку вообразить себя лучшим, если это дарует такие блага… Хайнрих упоённо ласкает его член ртом перед всем классом, и Фридрих любит его, любит — он не может никак иначе назвать то сладостное, нежное, безумно благодарное страстное чувство, распирающее его грудь… — Мой гауляйтер, я сейчас… Хайнрих слышит и не возражает. Он отстраняется и позволяет сперме Фридриха стечь на его грудь. Она затекает под майку, и Фридриху кажется, что даже задевает соски. Он кидается вылизывать грудь Хайнриха, и целовать его рот, и обнимать его, и любить его, любить, любить… Он знает, что предстоит им теперь, после этого. И если ему скажут: «сделай это, а потом умри» — он не побоится смерти. Потому что этого стоит вся жизнь. Более того — вся жизнь его к этому и вела. — Ты прав, — Хайнрих только теперь озвучивает то, что давно было очевидно для обоих. — Мне очень нравится, когда меня ублажают членом. Как в тумане, Фридрих следует за ним к столу, помогает снять брюки, которые они просто отбрасывают — видано ли это? Хайнрих снимает майку, и Фридрих любуется его обнажённым телом: грудь с редкими, еле заметными волосами, светло-розовые соски… Бока, подёрнутые жирком. Где-то здесь отложится и угорь, которого он с таким аппетитом съел. Покорно обовьётся изрезанным мясом вокруг рыхлой талии… И бёдра. Бёдра, на которые Фридрих, как он сейчас понимает, всё пытался посматривать тайком с первой встречи с гауляйтером. Тогда он ещё не думал о том, как они выглядят обнажёнными — просто они почему-то очень нравились ему даже в галифе… Наверно, жаркие мечты забрали у его рассудка слишком много энергии, за что теперь приходилось расплачиваться провалами в памяти: он вдруг обнаружил, что гауляйтер полулежит на наклонной столешнице, опираясь на поясницу, а он, Фридрих, поддерживает его под согнутые ноги. Более того: на гауляйтере вновь его китель, который, видимо, он же, Фридрих, помог надеть. Китель распахнут, так что не скрывает его тела, но, судя по всему, его присутствие необходимо — даже во время близости гауляйтер хочет подчеркнуть свой статус. Ни против одного, ни против другого Фридрих не возражал. У него вообще не было слов. — Да, твои руки сильны, мой мальчик, — выдохнул Хайнрих. Его глаза, часто такие бдительные и острые, были полуприкрыты. Фридрих понял, что он сейчас соображает едва ли не меньше него. А ещё он понял, что Хайнрих специально оставил здесь свой старый стол с наклонной столешницей. Ему нравится, когда его поддерживают сильные руки, принимающие на себя весь вес. Нравится, когда его «чемпионы и герои» демонстрируют стойкость мускулатуры прямо во время процесса. Да уж, он любит мужскую силу. О, как он её любит… Что ж, Фридрих покажет, что достоин быть любовником гауляйтера. Он даже готов потрудиться для этого дополнительно. Вдохновлённый своей идеей, Фридрих встал между согнутых ног на колени. Удерживать Хайнриха в такой позе стало ещё сложнее — теперь основной вес приходился на запястья. Впрочем, Фридриху этого было и надо. — Можно, Хайнрих? — выдохнул он. Тот понял и нетерпеливо кивнул. Фридрих собирался сделать то, о чём никогда не слышал. Он понятия не имел, практикуется такое в постели или нет. Наверно, нет — очень уж безумная идея. В любом случае, Хайнрих позволил… Фридрих перехватил бёдра Хайнриха так, чтобы его аппетитный зад оказался как можно ближе к его лицу, а ягодицы достаточно раздвинулись, чтобы обнажить звёздочку ануса. Он ощутил жгучий, немыслимый стыд, и на мгновение ему даже показалось, что он не сможет его пересилить. Но этот стыд сразу же озарился таким восторгом осознания, что уже через несколько секунд Фридрих с упоением дотронулся языком до сморщенного отверстия. Хайнрих тут же откликнулся на это стоном, его анус сжался и снова расслабился. Фридрих коснулся его напряжённым языком ещё и ещё раз, потом заменил жалящие движения лижущими. Он был счастлив, что ублажает Хайнриха одновременно и своим ртом, и своей силой — запястья уже начали болеть, удерживая нелёгкого гауляйтера на столе, но Фридрих этому только радовался. Бёдра Хайнриха дёргались от наслаждения, что дополнительно усложняло задачу, он стонал, и Фридрих хвалил себя за сообразительность — видно, у гауляйтера очень чувствительный анус. Да иначе и не могло быть у такого мужчины, как он… Фридрих вдохновился до того, что даже осмелился осторожно просунуть язык в отверстие. Всё же язык тоже мышца, и такая готовность пустить её в дело наверняка понравится Хайнриху… Да и просто это было так приятно, что Фридрих подумал, что даже Хайнрих вряд ли получает в этот момент такое наслаждение, как он. Хайнрих застонал громче, и Фридрих принялся двигать языком смелее. Он облизывал, посасывал края ануса, становящиеся всё более красными и припухшими, нырял в него языком, тёрся об него губами… Стенки ануса гауляйтера были просто шелковистыми, даже нежнее, чем его рот, и Фридрих таял от осознания того, что гауляйтер, покрытый тонкой, но твёрдой бронёй строгости, всегда носил такое нежное нутро. Он и не представлял себе, что первый раз проникнет в Хайнриха так, языком, и, наверно, если бы кто-то днём раньше хотя бы намекнул ему на такую возможность, он бы час просидел в школьном туалете, мастурбируя… — Бери меня, Фриц, — это повеление раздалось сверху, как с неба, и Фридрих, аккуратно переместив руки, поднялся на дрожащих ногах. Он не знал, не противно ли Хайнриху будет целоваться после того, что он сейчас делал, поэтому он просто коснулся губами его круглого подбородка с ямочкой, но Хайнрих тут же схватил его за затылок и притянул в страстный, головокружительный поцелуй. — Бери. Я приказываю. Фридрих хотел действовать как можно осторожнее, и поэтому решил сперва проникнуть в любовника пальцем, но тот нетерпеливо бросил: «Не надо!» И тогда Фридрих вошёл. Перед глазами сразу заплясали такие звёзды, рядом с которыми померкли бы не только все жёлтые и красные лампы, но и любое солнце. Ощущения нежной, сладостной глубины плоти гауляйтера, сжимающейся вокруг его члена, ощущения, которое шло не от тела, а от разума и сердца, он выдержать не смог, и тут же кончил — третий раз. — Хорошо, — выдохнул Хайнрих. — Хорошо, мой мальчик. Он знал, что Фридрих и не думает останавливаться. А Фридрих чувствовал упоительную податливость, даже алчность его нутра, и понимал, что оно таково не только потому, что он его увлажнил сперва слюной, а потом семенем, не только из-за того, что он расслабил его языком, и не только из-за вожделения, которым был охвачен гауляйтер. Фридрих чувствовал и сознавал, что он часто предаётся таким утехам — и от этой мысли покраснел бы, если бы мог покраснеть ещё больше. Он медленно задвигался в заду Хайнриха, и его уши горели от хлюпающих звуков. Он двигался и любовался гауляйтером: его растрёпанными волосами, потемневшим взглядом, вздымающимся от сбивчивого дыхания животом. Он кинулся жадно целовать его лицо, шею и грудь, ласкать языком уши, гладить соски и аппетитные бёдра. Фридрих сам не знал, откуда в нём взялось понимание, что и как делать. Действия шли впереди намерений, он был весь во власти желания, которое вело его, не всегда соизволяя снизойти до рассудка. Подобно тому, как его член сам двигался в похотливом заду гауляйтера, сами двигались его руки, язык и губы, а он едва успевал этому дивиться. Хайнрих и так был в экстазе, но совсем сходил с ума, когда Фридрих приникал губами к тому или другому его уху, посасывая его и выписывая на нём вензеля языком. Тогда он закатывал глаза и стонал особенно громко и чувственно, не закрывая рта, пока в нём не пересыхало. Невероятная, невообразимая доселе смесь обладания и подчинения кружила Фридриху голову. — Мой гауляйтер… Хайнрих… Хайни… Гауляйтер… Мой Хайни… Герр Штайн… Мой гауляйтер… — Ты понимаешь… какая это честь… ублажать гауляйтера? О, Фридрих понимал, он так понимал, что едва снова не кончил от напоминания об этом. — Так точно… — нашёл силы выдохнуть он, подкрепив свои слова особенно глубоким проникновением и долгим, полным благодарности поцелуем в шею. Да, это честь… Честь, которой, тем не менее, удостаивалось немало, даже много парней и мужчин… Гауляйтер щедр — и когда распекает, и когда одаряет. Теперь уже Фридриху представилось, что лучшие из учеников Академии могут, на особом экзамене, ублажить гауляйтера и так — а Академия элитная, дисциплина в её стенах блестящая, и отличников в ней наберётся довольно… Надо сказать, что и Альбрехт учится на славу. Все они восхищены гауляйтером. Все обожают его. Все почитают за высшую награду то, что он позволяет им войти в него и овладеть им. Сперва он прохаживается вдоль строя и осматривает их напряжённые молодые члены. Оценивает, но это оценивание скорее демонстративное — чтобы каждый помнил своё место и трепетал, теряясь в догадках, что означает выгнутая бровь гауляйтера, неопределённое мычание или таинственная усмешка. В дело снова идёт список. Выпускников вызывают по фамилиям, и каждый вздрагивает, услышав свою. Они ублажают гауляйтера по-разному — кто-то бодро и энергично, кто-то перебарщивает с лаской, а кто-то слишком неуклюж. Тогда Хайнрих раздражённо морщится, сыплет хлёсткими приказами и даже отрывочными ругательствами, но самые догадливые знают — ему нравится всё. Молодое поколение нельзя оставлять без благотворного примера, и в конце церемонии высший класс показывает Фоглер, или Майер, или Мёллер, или другой учитель — он ублажает гауляйтера так, что тот изливается, не касаясь себя, а лучшим ученикам остаётся пожирать их глазами, завидовать Фоглеру, Майеру, Мёллеру, маяться от воспрявшего желания, да незаметно мять в потных ладонях края мундиров… На этой мысли Фридрих снова почувствовал волны подступающего оргазма, и поспешил сжать на члене Хайнриха липкие пальцы. Оба кончили одновременно, с почти одинаковым криком, и оба не могли отдышаться так долго, что, казалось, не смогут уже никогда… У Хайнриха после оргазма ослабли ноги, и Фридрих ещё пару минут продержал его на весу, прежде чем он смог встать. Потом перед глазами Фридриха зарябили чёрные точки, бесконечные ряды учеников Академии, красные лампочки, тарелки варёной рыбы, автопортреты Дюрера, выполненные в угле, и он потерял сознание.

***

Ещё не успев расстаться с гауляйтером, Фридрих уже мечтал о следующей встрече. Он знал, что, пока она не наступит, будет постоянно вспоминать их близость, и мастурбировать на воспоминания и фантазии до тех пор, пока останется, чем кончать. Прощаясь с Хайнрихом, он встал на колени и поцеловал ему руку. Тот ласково, совсем по-отечески усмехнулся. — Теперь ты знаешь, что ты — настоящий шедевр, Фридрих. Фридрих ещё не привык к этим словам, но выслушал их, как что-то обыденное, без недоумения и стеснения. Быть может, в каком-то смысле он и впрямь — произведение искусства. Вот только сотворили его прямо сейчас. Сделали слепок под себя, вдохнули в него жизнь, дали чувства. Хайнрих сотворил его. Да, другие тоже прикладывали к нему руку, наращивая мышцы на тело, прибавляя новые и новые штрихи характеру, но все они занимались лишь наброском, — только Хайнрих превратил его в шедевр. И это важнее всего. Ведь теперь Фридрих знал, что главное в искусстве — не произведение, а творец.