Когда солнце было Богом

      Спустя неделю Кара все же решается спуститься вниз. Алекс открывает рот, чтобы говорить, но чувствует боль, словно жует стекло. Говорить было трудно, но она силой выдавливала осколки из себя. – Пришло время поговорить. Я знаю, у тебя есть вопросы. Но не утруждай себя, ответ на каждый из них до неприличия прост. Это зависть. – Почему? – Кара с болью выдохнула, – Наш отец всегда относился к нам одинаково, он любил нас одинаково. Разве ты не помнишь наши совместные путешествия? – Нет, Кара, потому что ничего этого не было. По крайней мере, не для нас обеих. Потому что его наследием была ты… не я. – О чем ты говоришь? – Пока ты резвилась в свое удовольствие, я оставалась позади, на страже, приглядывая за тобой. Ты училась править, я училась сражаться. Я тренировалась сутками, потому что единственное, на что я могла рассчитывать это стать твоим телохранителем. Я была рождена, потому что мне позволили родиться. Я была воспитана, чтобы служить тебе. Я была обучена, чтобы умереть за тебя, – женщина задохнулась, она пыталась не показывать слез, – Ты была их кровью. Ты… ты была бесценной. Я оказалась полезной. И все всегда доставалось мне с трудом. Все всегда напоминало мне, что я – ничто. Что я ничего не заслуживала. Даже свою жизнь.       Голубые глаза врезались в пол. Сердце барабанило о ребра. Неужели она была так слепа? Алекс страдала глубоко внутри, но она не видела этого.       Даже когда выросла, она не заметила кровоточащую дыру в сердце ее сестры. Или не хотела замечать? Может она предпочла отмахнуться от нее, как от остального мира за дворцовыми стенами, как их собственный отец, пока эта кровь, скопившись, не брызнула ей в лицо. – Стоит ли говорить о том, как твоя мать относилась ко мне?       Кара нахмурилась, нажимая языком на каждое слово. – Она любила нас обеих. – Да, она любила… тебя и терпеливо относилась ко мне, словно я была грязным щенком, которого дорогая дочь принесла после дождя с улицы. Ее улыбка всегда отражала жалость и снисхождение, а за ее добродушным взглядом всегда скрывалось напоминание о том, кто я такая на самом деле. Но она все же заботилась обо мне. Пусть даже ради приличия. И я действительно любила «нашу» маму.       Сердце Кары заныло, но она хотела знать все. Она пришла сюда ради этого. – Мальчик. Наш брат, Кларк. Ты знала, о нем? – Нет. Не сразу, но я узнала. Уже давно, – женщина покачала головой, – Еще один бастард отца, которого он признал за закрытыми дверями, дабы не вызвать ненужных волнений или куда худших последствий. Поэтому они решили избавиться от него, спрятать, навсегда или до лучших времен. Потому что мое существование можно было простить. Юноша резвился, становясь мужчиной. Но мальчик, зачатый в браке, был другим.       Алекс остановилась на мгновение, давая возможность переварить информацию. – И Джон знал. На самом деле это была его «благая» идея. Он всегда был верным псом, – женщина снова остановилась, пытаясь проглотить забравшийся в горло ком. Ее слова стали сквозить вырывающейся наружу многолетней болью, – Все это обернулось отравленным копьем в сердце «матери». Она даже узнала о том, что он предал ее, от чужого человека и не смогла с этим жить. Смириться. Это ее сгубило.       Кара вспомнила, как светлая улыбка матери в одно мгновение потухла. Она была ребенком и не понимала почему, когда мама стала все больше уединяться и все меньше выходить из своей зоны отдыха. Как со временем осунулось ее красивое лицо. Как угасала ее жизнь, когда болезнь забралась под кожу. Она так сильно любила ее отца, своего мужа и все же не смогла его простить.       Кара вспомнила и стоическое лицо отца, в день, когда они заплатили за нее Харону. И тогда она наивно полагала, что он пытается держаться и не подавать виду. Ради них с сестрой и потому как статус давил на него. Но теперь повзрослев, она поняла, как это было смешно и до невозможности отвратительно.       Мама умирала думая, что он все еще любит ее. Она умирала с его ложью.       Кара молчала достаточно долго, чтобы Алекс это напрягло. – Мне жаль, – она замолчала, когда голубые глаза встретились с ее собственными, а потом притворно высокомерно усмехнулась, – Мне жаль, но это случилось и время не обратится вспять. Ничего бы нельзя было исправить, даже если бы это произошло. Потому что если убрать все оправдания в сторону, то правда будет в том, что я просто завистливая и злая. Это все, чему я смогла научиться.       Взгляд Кары тверд. – Я знаю, что ты заплатила Луцию, чтобы со мной хорошо обращались. Но ты ошиблась. Он ненавидел императорскую семью гораздо сильнее, чем любил деньги.       Глаза сестры расширились от осознания подлого обмана, отчаяния, захватившего разум, собственной глупости и слепоты. Глаза ее еще больше наполнились влажным блеском. – Мне жаль.       Она склонила голову, ожидая ярости и обвинений, которых заслуживала, она бы смирилась с ударами, если бы они последовали, но сердце Алекс почти разрывается на части, когда взгляд Кары смягчается, когда разочарованный узор ее губ превращается в грустную улыбку, пронизанную пониманием. Она присаживается на корточки, впиваясь в прутья решетки. – То, как к тебе относились было неправильным. Это было ужасно. Но их больше нет. И хотя это все еще больно и ты зла, но тебе придется жить с этим. И твое страдание не оправдывает твоих действий. Ты не можешь вымещать злость на других… на мне, – ее голос тихий, но в тоже время громогласный, – Ибо тех, кого люблю, я обличаю и наказываю. Поэтому прояви рвение и исправься.       Она поднялась и готовилась уйти, но в последний момент их глаза снова встретились. – Даже если ты действительно такая, как говоришь о себе, ты все равно не заслуживала подобного отношения. Мне жаль, что я не замечала твоей боли и что ты чувствовала себя ненужной все это время. Следовало просто сказать… поговорить со мной. И если тебе станет легче, я никогда не считала свою сестру вторым местом, – Кара ухмыльнулась. Она, может быть, поняла, что познав страдания и потери, становится легче прощать, – И спасибо тебе за все, мне на самом деле стоило оказаться там… а ведь та германская старуха была права. Во всем.       «Какая это должно быть ирония. Мы теряем все в своей жизни и лишь тогда находим себя».       Цезарь направилась к лестнице, не замечая прижавшуюся к коленям голову. Рука зажимала рот. Темные волосы дернулись, заплаканное лицо поднялось. Слезы ручьями струились из карих глаз.       «Вот видишь, сестра, даже в этом ты лучше меня. Лучше «нашей» матери. Эта семья тебя не заслуживала. Эта гнилая империя тебя не заслуживает».

***

      Кара поднималась по ступеням на второй этаж дворца, прямо в стратегическую комнату. Сердце у нее болело, но ей предстоял еще один травмирующий разговор. Она не знала, как выдержит это.       Открыв двери, цезарь увидела то, что и ожидала. Джон уже ждал ее у круглого, мраморного стола с картами. Он всегда был чертовски пунктуален. Кара не стала ждать, наплевав на вежливость и этикет. –Ты знал? Все это время?       Мужчина повернулся, такой же статный, как и всегда, лицо было стоическим, но глаза выдавали кусающую его за руки вину. Он уже долго держал ее подле себя, подкармливал, боясь, что она убежит, и вина словно превратилась в цепную собаку, следующую за ним попятам. Но сейчас пришло время отпустить ее. – Я рад, что тебе уже лучше. – Как. Давно. Ты. Знал?       Кара чеканила каждое слово, не боясь, что язык разобьет ее зубы. – С самого первого дня, как он родился.       Женщина с силой выдохнула, не боясь выплюнуть легкие. В груди образовался болезненный узел. – Если бы всего этого не случилось, ты бы рассказал мне когда-нибудь.       Она не спрашивала. Она требовала ответа. – Нет, – честно признался мужчина.       Кара с болью поняла, что список людей, которым она могла доверять, снова стремительно сокращался. И сейчас ей просто хотелось уйти и больше ничего не спрашивать. Больше ничего не слышать. Больше ничего не знать. Потому что еще хоть одно слово, и она сломается. – Я поклялся.       Строгий голос нарушает тишину и Кара зажмуривается. Она сглатывает, не готовая продолжать. Узел в груди начинает покалывать, и она сжимает одежду в области сердца. Дышать становится тяжело. – Что это значит?       Голос такой тихий, что на мгновение ей кажется, будто вопрос звучит только в ее голове. – Это значит, что так приказал мне мой император.       И она вдруг осознала, что на самом деле, в действительности она ничего не знала о своих родителях. О своем окружении. Она видела идеально подобранные театральные маски. Просто для нее, они были улыбающимися.       И имя отца, отныне ненавидимое всем ее существом, никогда не будет стоять рядом с именем ее брата. Она об этом позаботится.

***

      Дни празднования Луперкалий разделили свое внимание с другим великим событием. Рим в одночасье окрасился цветами рода. С самых высоких мест в городе слетали, «порхая» в воздухе тысячи цветочных лепестков. Голуби кружили белыми кляксами в небе. Трубы гудели, барабаны били. Весь «мир» встречал нового властителя «Вечного города». – Кларк Октавиан Август, да правит он мудро, да здравствует Рим вечно под его покровительством! Аве Риму! Аве Цезарю!       Когда золотой венок опустился на голову мальчика, по щекам Кары побежали теплые слезы. С ее плеч будто упал огромный груз. И хотя ей не нравилось перекладывать его на Кларка, она была рада и горда. Однако слезы все лились, но она не проронила ни звука. Быстро смахнув влагу, женщина посмотрела на Лену, которая обеспокоенно смотрела на нее. – Все в порядке. Я в порядке, – но женщина упрямо не отводила взгляда и Кара сжала ее руку, чтобы подтвердить свои слова. Или поверить в них самой.       Глядя на мальчика с золотым венком, который так идеально контрастировал с темнотой его волос, она поняла, что не заслуживала его. Когда он опустился на ее голову, она была уже взрослой. Но внутри оставалась маленькой девочкой, наивной, легкомысленной и слепой. Как и говорила ее сестра. И та старуха со сталью в глазах. Она совсем не подходила на эту роль.       Из раздумий ее вывел любимый голос. – Ваше величество, – Лена учтиво склонила голову, когда к ним приблизился новый император «Вечного города». Кларк поклонился им в ответ и залепетал, совсем неподобающе его статусу. – Неужели вам и правда нужно уезжать?       Женщины улыбнулись мальчику, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.       Сердце Кары заходилось в аритмии при мысли о том, что она оставит родное гнездо и «совьет» новое, вместе с Леной в ее доме. – Мы будет навещать вас, молодой господин. – На тебе огромная ответственность, но ни о чем не переживай, брат. Мы семья и мы всегда поможем тебе.       К ним приблизился Джон и другой темнокожий мужчина, которого привела Лена. – Молодой император справится. Мы с «Северным императорским легатом» присмотрим за ним. – И за нарушительницей спокойствия будет такой же надлежащий присмотр. – Мэгги? Джон кивнул, сдержанно улыбаясь. – Как ты и просила.       Кара легко улыбнулась в ответ. Алекс получила лучший исход, на какой могла бы рассчитывать. Лучший, чем многие бы могли для нее потребовать. – Можете оставить нас?       Она оглянулась, ожидая пока остальные не сочтут правила этикета и не отойдут на достаточное расстояние. Кара немного опустила взгляд, улыбнулась и положила руки на плечи брата. Лицо ее стало серьезным. – Послушай меня, Кларк. Римом правили диктаторы, императоры идиоты и даже трусы. Будь мудрым и решительным. Честным с самим собой. Всегда помни кто и откуда ты. Чти родителей, - женщина слегка тряхнула мальчика, наклонилась и «безумно» заглянула ему в глаза, ее голос повысился и задрожал, - Поклянись в своем сердце на этом золотом венке и чести всего нашего рода, что будешь помнить о моих словах. Заклинаю тебя…       Голос снова стал твердым и уверенным. …Salus populi suprema lex esto (Благо народа пусть будет высшим законом).