You'll Be Mine: Despite All the Hardships between Us / Ты будешь моим: несмотря на все трудности между нами

«Есть миллион причин, по которым я должен отказаться от тебя. Но сердцу не прикажешь...» (с) Our Last Night — The Heart Wants What It Wants (feat. Craig Owens)

      Пак просыпается резко, его лихорадочно встряхивает и рука тянется аккурат по левую сторону кровати. И можно выдыхать едкий дым из лёгких, нести два шота с перцем и опрокидывать оба в пересушенную глотку. Сонхва видит это растрепанное и измученное во всех лучших смыслах тело. Он смотрит на Кима впервые по-взрослому. С осознанием липкого страха и собственной ничтожности перед своей ебучей зависимостью. Перед ним. Это так легко заметить, легко переломать и искрошить пеплом по встречной дороге. Пака легко застать врасплох прямо здесь и сейчас. В комнате багровых плевков на потолке и кривого шкафа. В комнате, пахнущей ими двоими, так откровенно и терпко. В комнате без имён и третьих лиц.       Хонджун мнет сонное лицо в подушке, пытаясь перевернуться на спину и в устойчиво-сонной тишине доносится едко-отборный мат.       — Не пизди, я был нежным, — Пака кривит в самой довольной улыбке, рука тянется к руке, близость возникает щенячья и по-сучьи пидорская, но ему плевать. Губы находят опухшие кимовские и засасывают до хрипотцы между вздохов.       — Эй-эй… Ты чего? — бывший гонщик теряется на доли секунд, смаргивая сонную пелену. Его видок потрепан, как у придорожной шавки, горло сохнет, а поясницу простреливает жалящими пулями на любых осторожных телодвижениях.       — Я просто пиздастически доволен, не видно?       — И это пугает, Хва.       — С хуя?       — Я еле шевелюсь, чтобы не почувствовать то, что почувствовать я уже успел раз десять за утро, так что…       –Да я не полезу, расслабься, Ким, — Пак игриво ведёт бровью и чуть ниже. Взгляд пошло-разобранный, но прямой. Все следы преступления ведут к шее, она усыпана ими. Она принадлежала этой ночью только ему. И Сонхва готов орать во всю глотку, как же ему было ахуенно и свободно с Джуном. Ему было по себе.       — Я думаю, что мне стоит сегодня остаться здесь, Хва?       — Правильно, думаешь. Ведь можешь, когда захочешь.       — И ты мне всё объяснишь? Насчёт тех фото…?       Сонхва резко переворачивается от Кима, откидываясь на постели. Всё смято, раскидано и испачкано. Всё по-паковски, если быть точным. Это всегда было его предопределением, его сутью и смыслом. Если что-то шло по плану, это был не план, а катящийся ебаный шар в пропасть. И туда следовало бы навернуться и самому Паку. Кима тащить за собой совершенно не хотелось. До определенного момента их отношений. Грязные кеды, серая толстовка и колотящееся в бешеном ритме сердце, одно сообщение от Кана… Всё это так по-пиздастически знакомо. Всё это так правильно и к месту сейчас, что Сонхва теряется на мысли и забывает о том, что Ким задал ему вопрос.       — Хва?       — Ёсан хочет раскрутиться, как фотограф. Знаешь, если большая мечта тебя ебет так сильно, что сил больше ни на что нет, то она обязательно исполнится. Это глупо…я блять понимаю, — Хонджун не считает, что это глупо. Лёгкий поворот тела вправо, навстречу Паку, терпимая боль в пояснице и привычная боль в сердце, за которое он сам больше не в ответе. – Но для Кана это важно. А он, если ты помнишь, был со мной всегда.       — Ёсан важен и для меня.       — Не напоминай мне того, о чём я стараюсь забыть. Моя ревность никуда не делась, Ким.       — Хва…       — Завали, — Сонхва уничтожающе смеривает взглядом Хонджуна и даёт понять, что не закончил. — Короче говоря, я просто помогаю ему, как модель. И у нас наклюнулась ахуенная идея для съёмки. Остальное тебе знать не обязательно. И ни с кем я там не ебусь за оплату, понял?       — Понял, — улыбка лёгкая, расплывающаяся по краям выдохом и одновременной слабостью.       Ким на самом деле не верил, что Сонхва хотя бы раз в своей жизни будет способен на измену. Такое откладывается раньше первых морщин и заученных фраз о лжи. Такое удаётся распознать в нём с прозрачностью тонких линий на плечах, где выпирающая ключица усыпана красными синяками. Такое бывает всего лишь раз. И такое бывает единожды. Ким не ебучий мечтатель, и даже не фаталист, но для Пака он будет всем и каждым по отдельности. И если однажды это разрушится им самим, то Хонджун предстанет за это в ответе по всей строгости предначертанного Паком закона. Он изведет себя мазохистским почерком и медленно уничтожит, всего лишь раз прикоснувшись к такому аморальному совершенству, как Сонхва.       — Обещаю, что ты будешь ревновать, когда увидишь эти фотки.       — Чтобы мы были квиты?       — Чтобы ты блять помучался, как я, Ким.       — Прости меня, Хва… — это кажется совершенно лишним здесь и сейчас, но кажется искренним. А Хонджун пытался им быть на протяжении всего их странного знакомства и жарких споров посреди улиц бара. Он пытался быть ближе к Паку ровно настолько, насколько мог. И не его вина, что отпрыск отца пошёл по стопам старшего Кима, лишь бы угодить и не предать доверие. Его учили зарабатывать, а не отдавать. Но Хонджуну хотелось поломать эту ебучую систему. Послать на заветное паковское нахуй, не вспоминая и даже не дотрагиваясь до неё хоть пальцем. Но Ким уже погряз в ней, и это лишь вопрос времени, когда Сонхва обо всём узнает…       Телефон Пака громко вибрирует, вытаскивая бывшего гонщика из прострации, номер высвечивается, как неизвестен, но тот по-ебучему заучен, пальцы Сонхва отчего-то дрожат, но Хонджун этого не замечает. На дисплее лишь одна просьба и три сообщения, о которых Ким не должен узнать. Но это лишь вопрос времени. Пак это прекрасно понимает…

***

«Как только весь свет гаснет, Я обращаюсь в слова, произносимые тобой. Это странная разновидность химии, То, как ты стал частью меня самого. И когда я остаюсь наедине с собой посреди ночи, Твои мысли прожигают меня насквозь подобно огню. Ты единственный, кто знает, Кем я являюсь на самом деле…» (с) Thousand Foot Krutch — Be Somebody       Юнхо плетется следом, побитой мокрой собакой. Их с Каном кухня всегда казалась для него пустоватой: лаконично подобранные кружки, два высоких барных стула, которые так любит и одновременно ненавидит сам Чон, а об остальном можно не упоминать, это слишком банально. Их маленький хрупкий мир не нуждался в хаосе, но был объят им и разнесен вдребезги его же ребяческой глупостью. Никто не просил объяснять, но Кан имел на это полное право здесь и сейчас, нервно закуривая трясущейся рукой, хотя он редко курил, по правде говоря.       — Ты хотел воды, Юнхо, — жест в сторону мойки небрежный, Чона ошпаривает холодной манерой Кана, но тот заслужил каждый грамм её льда.       — Да…спасибо.       — Так это твоя мать, — констатация факта, не более. Ёсан всё ещё обречённо смолит, не переставая лицезреть это убогое и осунувшееся лицо Чона. Любимое лицо, без сомнений.       — Мать, которая меня бросила, Ёсан. И которой я ничего не должен, — гонщик жадно отхлебывает из стакана, в голове понемногу проясняются мысли, но жуткое похмелье уже даёт о себе знать. Сырая футболка, обрызганные водой джинсы и тоскливый взгляд на Кана. Из всего выше перечисленного лишь последнее обстоятельство для Юнхо обладало сейчас важной заметкой к исправлению ошибок.       — Судя по вашей переписке, она тепло к тебе относится, Юнхо.       — Едва ли это её оправдывает, — короткий смешок, звонкий удар стекла о столешницу, — и, поверь, я знаю, о чём говорю, Ёсан~и… И даже в этом случае, она смогла всё испортить. Просто снова появившись в моей с отцом жизни.       Кан тушит сигарету, пальцы невесомо проходят сквозь дым, возвращаясь к своему бокалу. Ему требуется разгрузиться и принять окончательное решение в его отношении к Юнхо. Их доверие режется о ножи, сквозь рваную сетку всё еще трудно проглядеть, что является по итогу правдой, а что пустой ложью для отвода глаз. Но Чон не умел лгать. Ёсан облегченно выдыхает от этой простой и понятной умозаключительной мысли. Юнхо не умел лгать именно ему. И до всего остального Кану не было дела. Его семья граничилась отстранением от их отношений. То, что являлось само по себе разумеющимся и понятным абсолютно крошилось о реалии восприятия семейных устоев высшей лиги Чонов. Ёсан не глупый маленький мальчик. Ёсан просто играл вслепую. А это совершенно другое.       — Как бы она отнеслась ко мне?       — О чем ты?..       — Ты вычеркнул её из своей жизни за одно неверное решение, и мне плевать, Юнхо, буду откровенен с тобой, почему она ушла от вас с отцом. Если она просто хочет исправить то, что натворила? Разве у неё нет на то хотя бы ничтожного шанса? — лицо Ёсана сереет, абсолютно никаких эмоций. Чон ошарашено вылупляет глаза на Кана, совершенно не ожидая аргументов защиты своей же непутевой матери.       — А разве должен?! М-м?       Выдох получается дерганным и вымученным. Ёсан поворачивается всем телом к стоящему напротив Чону. Тот всё ещё понуро простаивает около мойки, трётся на месте, но не предпринимает попыток подойти ближе, словно о Кана можно обжечься, если сделать хоть один встречный шаг. А тому именно сейчас не хватало банальной ласки, самого простого касания о плечи, немного пьяного дыхания на ухо, возможно глупого признания про «скучаю». Ёсану всегда это было нужно. До ебаного хруста в позвонках и избитых об пол коленях. Каменный фасад сучьего выблядка не позволял такой вседозволенности. Но как же хотелось просто прижаться к нему, именно сейчас…       — Ты же мне дал его…однажды. Помнишь? — предательская влага течёт по щекам. Кану не пристало пускать в ход свою хромую сентиментальность, но, кажется, именно эта ебучая тварь могла помочь им обоим в данной ситуации. И ждать реакции Чона не пришлось дольше трех секунд после.       — Ёсан~и… Ну же, тише, — его руки такие тёплые, такие родные, такие кановские… От Юнхо всё ещё воняет алкоголем, сырая футболка липнет к собственной, но это приятно ощущать. Как что-то неправильно правильное. Как это ранее утро в полпятого, на кухне без лишних удобств. Без лишних ушей и без лишних обязательств. — Пойми, это не одно и то же.       — Тебе лишь так кажется, Юнхо. Будь терпелив, хоть немного. И дай ей возможность поговорить с тобой.       — Ты ведь даже её не знаешь, — Чон не верит в то, что Ёсан серьёзно настраивает его в обратную сторону. Но эти влажные глаза и тонкие подрагивающие губы умеют убеждать в чём угодно. Юнхо никогда не умел противиться Кану. Он не сумеет и сейчас.       — Это вопрос времени, Юнхо.       — Хорошо… — голова покорно склоняется к плечу, объятия становятся требовательней, а дыхание прерывистым. Чон дуреет от одной лишь мысли о прощении, изображая великого мученика на скрипучем полу ебучих полчаса тому назад.       — Ёсан~и?       — М-м?       — Диван в таком случае отменяется?       — А кто тебе это сказал? Ты хоть представляешь, как от тебя воняет?       — Да я помоюсь, ну же?       — Ты будешь всё равно наказан, — красноречивый намёк возводит догадки Чона в пик осознания, когда крепкая хватка на его бёдрах толкает их ближе к сидящему на барном стуле Кану. И выражение лица Ёсана при этом становится абсолютно непроницаемым, в то время как Юнхо начинает комично пыхтеть и краснеть по самые уши раком.       — О-о, я по-о-нял, я уже бегу-у-у!       — Мой дурак… — летит еле слышно вслед. Ёсан закуривает повторно, чтобы унять дрожь в пальцах от предвкушения этого настолько поразительного остатка ночи.