You'll Be Mine: Despite All the Hardships between Us / Ты будешь моим: несмотря на все трудности между нами

      Dead Confederate – The Rat

      Паршивым это утро можно назвать с натяжкой. Оно вверяет хрупкую надежду в твою слабую руку, закручивается спиралью вокруг твоей шеи, выбивая кислород из лёгких, отягощая поствиной за высказанное прошлой субботой. Уён всё это чувствует за доли секунд до пробуждения рядом лежащего с ним Чхве. И Чону становится резко не по себе.       Дежавю прежних разногласий. Ты слеп или глуп? Разве ты не видишь этой собачей преданности и мазохистской одержимости выстоять в этой борьбе без награды. У Сана её не будет. И он прекрасно об этом знает, проводя глубокими карими глазами по твоему заспанному отекшему лицу.       — Доброе утро, Уён… — маслится на самом кончике иссохшего языка. Чхве невероятно чуток к перепадам его настроения, внимателен и тонко восприимчив. Уён растворяется в этом бархате слов и забывает о том, что его парализовало в мыслях ещё пару минут назад.       — Доброе, Сан, — голос слегка дрожит. Кажется, бармен этого не замечает, но по серьёзному выражению лица Чхве всегда бывает сложно что-то считать без ошибок.       — Забудем вчерашнее или хочешь это обсудить?       — Разве здесь есть, что обсуждать? — Чон плюхается обратно на мягкость подушки. Так проще выстраивать рамки, в которых не задыхаешься спертым от волнения воздухом. Уён определённо не смеет сейчас дать заднюю и списать все на алкогольное опьянение. Он ведь действительно высказал всю накопленную за месяцы правду. И она не была принята никем до конца.             — Если ты говорил искренне, то есть, Уён. И я понимаю, что тебе тяжело признаться в этом мне, — рука Чхве осторожно нащупывает тёплые пальцы Чона. Постель смятая, пахнущая ими двумя в равной мере.       Такую фазу отношений можно смело назвать серьёзной и крайне восприимчивой к любого рода раздражающим факторам извне. Эти факторы существуют в их тандеме. Они живучие и мерзкие, они никуда не делись за те полгода существования их запретных чувств.       — Ты сказал, что никогда не стыдился наших отношений, это правда?       — Да.       — Но всё же осторожность проявляешь с неебическим усердием. Это выглядит жалко, Сан, — Уён так не считает на самом деле. Ему хочется уколоть побольнее, чтобы ответственность за содеянное легла на плечи обоих. И совершенно неважно, кто же в итоге окажется правым. Здесь, в съёмной квартире Чхве, пропитанной глубоким пятилетним прошлым и замаранной едва зыбко устаканившимся настоящим живут абсолютно два разных человека. Первого пришлось вовлечь в игру на спор и пожалеть об этом в итоге самому, а второго ты полюбил глупым юношеским противоречием. Полюбил и окончательно пропал в лисьей поволоке глаз.       — Уён, я не буду доказывать тебе свой выбор, — секундная вспышка взглядом, кажется, увлажненным, — но я выбрал тебя.       — Я знаю… Я, черт возьми, это знаю, Сан! — Чона кроет от простых слов и бесполезно сложных эмоций. Сила возраста опрокидывает его на лопатки и не даёт рациональной ответной реакции. Либо всё разом, либо ничего в целом.       — Сейчас речь не пойдёт о том, как ты отнесешься к моим родителям, Уён. Ведь после услышанного о том, из-за кого я порвал пятилетние отношения с Мэй, я могу потерять их расположение вовсе, — Сан бессовестно приукрашивает летальный исход своего каминг-аута. Чхве знает наперёд, что будет с ним и что станет с ними после высказанного. Это всё равно случится. Рано или поздно. Сегодня или завтра. Когда-то в понедельник или может в субботу, возможно, поздним ужином и неумелыми словами, выброшенными на ветер тяжёлых обстоятельств. Это станет фатальным заявлением во всеуслышание. Это станет началом конца, для которого тебе понадобятся все отложенные про запас силы. А их с каждым разом остаётся всё меньше…       — Ты уверен, что хочешь это сделать, Сан? — кислородная камера даёт сбой, дыхание замирает, не силясь ничего выдавить после. Уён жадно поглощается вниманием к Чхве, сканируя каждое изменение в его лице. Оно становится непроницаемым.       — Нет, не уверен, — смелое и тихое признание, окутанное липким страхом. Чхве произносит каждое слово вкрадчиво, на полутоне, чтобы не спугнуть открывшуюся правду, для которой сам Уён, возможно, не был ещё готов до конца.       — Понятно… — голос снова дрожит. Утопия чувств режет по слуху, а тепло такого родного рядом тела не даёт никакой отдачи. Чон внутренне сжимается пополам.       — Я постараюсь принять то, что последует за моим решением, Уён. Но не гарантирую того, что это произойдёт быстро.       — Да, я помню, что тебе нужно на это время… Я не буду торопить тебя.       — Спасибо.       — Сан, — робкость голоса болезненно щекочет, Уён аккуратно притягивается всем телом ближе к Чхве, рвано дыша тому на ухо. Его сильно начинает трясти, рот искривляет неестественная улыбка, — кажется, я все-таки не заслуживаю тебя.       — Не говори глупостей, Уён~и, — его сильно прижимают к себе, не отрываясь зрительным контактом. Чхве проводит окончательную черту в этом настоявшемся, как утренний кофе, диалоге, вовлекая Чона в долгий и глубокий поцелуй.       Кажется, именно сегодня реальность их связи раскололась надвое, криво склеилась после и оставила глубокий скол на видном месте, о котором каждому из них ещё предстоит вспомнить не раз. Но гораздо страшнее будет представить эту избитую реальность без участия их обоих. Ведь она была создана по воле случая, в ночном баре после пыльных улиц, в тусклом освещении ретро ламп и слабой надежде на успех. И она обязана выстоять сучью проверку временем. А всё остальное будет послано на заветное «нахуй» по воле роковой судьбы.

***

      Лёгкой походкой и бесцеремонной аурой Сонхва окутывает съёмную хату Кана за минуту, заранее того не оповещая о раннем визите. Это лишние заморочки и бестолковые манеры, которыми Пак никогда не был одарен.       — Хули так грязно, мистер педант?       — А хули пришёл, когда тебя не ждали, Сонхва? — Кан разобран на части, слеплен из вчерашнего диалога с Юнхо, наспех зашнурован двумя чашками подостывшего кофе и невероятно подавлен внутренним монологом за здравие.       — Так блять не просто так, а с хорошими новостями.       — Какими же?       — Я нашёл нам партнёра по съёмкам! — Пак по-домашнему разваливается на кровати Кана, скидывая куртку куда-то вниз. Поза расслабленная, голос маслится в уголках припухлых губ, волосы взъерошены. Ёсан имеет некие подозрения насчёт помятого вида Пака, но очевидные вещи выкладывать просто так не спешит.       — За пару дней?       — Это я ещё провозился, — поза удовлетворенной звезды на всю ширину кровати.       — У меня вчера был Юнхо.       — Чего блять?!       Кан выдыхает медленно, присаживаясь на самый край. Комната сужается до метра, резко становясь игрушечной декорацией к основной сцене. Но на выход тебя позвали с задержкой. И Пак ждёт, пока у тебя хватит смелости признаться в очевидном. В том, что твоя слабость чувств сильнее сучьей гордости.       — Это была не измена. А всего лишь его мать, — лёгкая оболочка правды. Пака скашивает набок, рука подкладывается под голову, удерживая равновесие. В глазах блестит слабый и больной огонёк. Кан его пока не замечает. — И я понимаю его чувства, Сонхва. Сейчас понимаю…       — Зачем же он скрывал это от тебя?       — Чтобы не выглядет жалким, я думаю. Юнхо не привык показывать свою слабость.       Знакомое чувство раздвоения. Ты не усидишь на двух стульях одновременно, как ни старайся. Не покажешь лучшую версию себя самого, ведь за личиной гнусного обманщика кроется эта подлая тварь твоей совести. И с ней невозможно свести счёты. Пак старался… Как же блять он старался!       — Зато выставлять себя идиотом привык.       — Пак Сонхва!       — Забили.       — Ты сам с хуя припёрся ко мне в такую рань, я не пойму?       — Соскучился, разве не видно?       — А если подумать?       Кан умел слушать. Всегда умел. И Пак всегда умел следовать тому, что манипулятивно вытаскивал из него Ёсан. По кускам, частицам и жестам. Всё обрамлялось как нужно, и не было смысла приукрашивать паршивые реалии твоих проёбов. Они были смелыми и искренними. Они всегда были твоими. И если ты был за что-то в ответе в этой скоротечной жизни, то лишь за них. И больше ни за что.       — У нас с Кимом новая стадия отношений. Пришёл похвастаться.       — Чем же именно?       — Доминирующей мать его позицией! — Пак распаляется за зря. Кан не меняется в лице от слова совсем, принимая этот факт абсолютно спокойно, задерживая своё внимание лишь на дрожащей руке Пака.       — Понравилось?       — Ахуеть как, — здесь не в чем лгать, всё слишком очевидно.       — Тогда чего же так невесело, Пак?       — Потому что это ничего не изменило, — и в этом есть своя неприкрытая правда, последнее слово, скинутое лишним грузом за борт. Пак опрокидывается на спину, начинает загнано дышать. Кан ложится рядом с ним. Аккуратно и непринуждённо. — Мои проблемы остались со мной, проблемы Кима — с ним. Просто любить — нас уже не спасает.       — Ты пробовал рассказать ему?       — Нет. Пока рано.       Рассказать было о чем. И, пожалуй, это следовало сделать намного раньше установленных рамок бойкота матери. На самом деле, он не работал, как следует. Пак продолжал отправлять ей деньги, заработанные им самим. Суммы довольно скромные, но вполне сносные. Как и её текущая жизнь. Жизнь, которая была отдана не ему. Сонхва никогда в ней не имел веса и слова. Никогда не знал, что означало такое избитое понятие материнской любви. От всей грязи под ногами и ощущения неправильной постановки проблемы Пак не мог определить до конца, что же он все-таки испытывал к той женщине, облик которой давно померк в его глазах. Сонхва не видел её более двух лет…       — Я этого не сделаю за тебя, Сонхва.       – Я знаю. И не стану даже просить, Ёсан. Пусть Джун думает, что я просто ебанутая истеричка.       — Кажется, это ушло недалеко от правды.       — Завали блять ебало!       — А ты завали столько материться. Тебе не идёт, — Кан пристально зеркалит тяжёлый взгляд Пака. Им обоим довелось рассказать многое другу другу, без третьих лиц и лишних ушей. Без послесловий и резкого передергивания. Без того, что называют лицемерием. Сонхва был абсолютно уверен в Ёсане. Но ровно настолько же был не уверен в себе самом.       — Ким так же говорит…       — Пора к нему прислушаться, Сонхва.       — Мне для начала не мешало бы прислушаться к себе.       — А вот это верное замечание.       — Как же тебе удаётся быть настолько проницательным, кусок ты обольстительного дерьма?       — Ты уже знаешь, как. И я бы не хотел к этому возвращаться.       — Тебя пугает твоё прошлое? — Кан легонько вздрагивает от вопроса, стараясь не подавать виду, что он всё ещё болезненный. Его пальцы начинают бездумно перебирать лохматые пряди волос рядом лежащего Пака.       — Скорее вызывает отвращение. Но это сложно описать лишь одним словом, Сонхва. Я благодарен за то, что имею сейчас. Но в то же время прекрасно понимаю, что без своего прошлого не смог бы всё это получить, — лукавить здесь абсолютно не в чем. Это является основанием договора их намертво сколоченной дружбы, это будет являться таковым и впредь. И Сонхва обязан об этом знать.       — Я вообще не понимаю, что получаю сейчас… Всё, что я имею, не даёт мне никакой блять удовлетворенности.       — Ты говорил об этом с Хонджуном?       — Не раз и не два. И всё без толку. Он весь в ебучем бизнесе отца!       — Я тоже этого не одобряю, Сонхва, — рука опускается вдоль тела, а Кан тяжело выдыхает следом. Разговор в пяти минутах перестаёт казаться ненавязчивым и простым. Кажется, стоит выпить ещё чашку кофе. — Но с моей пережитой репутацией раздавать советы о жизни будет явно не к месту.       — Как и с моей…       — Что планируешь делать дальше?       — Жить?.. — Пака разрывает от секундной глупости, нервный смешок вылетает из закушенных губ и на глазах выступают непрошенные слёзы. Это совершенно не входило в его утренний график дел на «похвастаться».       — Неплохой план. Недальновидный, но вполне неплохой.       — Да какой же ты все-таки кусок дерьма.       — Зато проницательный?       — Зато проницательный, — Сонхва по-ребячески прижимается всем телом к Кану, под недовольное гудение закидывая на него свою ногу. Ощущение правильности от этой ситуации накрывает его с головой, и под это мирное дыхание сбоку Пак проваливается в быстрый сон… Кажется, чашка кофе все-таки отменяется.