Оттолкни-притяни

      У подростков всех возрастов и наций, как это известно, в голове гуляет тёплый весенний ветер, в сердце пляшут черти до упаду, а душа в только-только направившемся в зрелую осознанную жизнь теле требует встать на руки и бежать таким образом в гору — этого, немногим позже, не признаёт ни один переступивший определённый порог взрослый. Ум бунтует против мимолётных решений неверного сердца, и Гилберт Байльшмидт ощущает давление этой адовой смеси в десятикратном объёме, хотя как-то умудряется вставать по утрам с постели, совершать простейшие необходимые процедуры и идти работать. Противиться же своим желаниям он не хочет, становиться их безмолвным рабом не позволит гордость, но поскольку они хорошо согласуются с ведениями души, никаких противоречий закованный в кандалы ум не видит, будучи под самой строгой цензурой. Тем не менее, соображать лучше у немца не выходит, сколько бы он ни пытался присобачить одну часть мысли к другой, когда земля уходит из-под ног от контакта с объектом усиленного внимания.       Гилберт держит его руку и не может выдавить из себя ни единого внятного звука, который бы обозначил человеческую речь. Слова застряли в горле, прижали язык к нёбу и мешали дышать полной грудью, поэтому втягивать воздух в лёгкие получалось через раз. Они стояли на берегу заледеневшего озера, среди одетых в посеребрённые шубы молодых елей и осин, и на горизонте начинал загораться оранжевый рассвет. Тепла от лучей холодного зимнего солнца дождаться было нереально, однако сердце юного немца не просто горело в груди ненасытным пламенем, но согревало всё его тело от кончиков пальцев ног до макушки головы тем новым незнакомым чувством, которому он ещё не успел дать названия. Он, напротив, источает лёгкую прохладцу, в его руке тепло неловко ютится в линиях ладони и на сгибах мозолистых пальцев и, кажется, зависит хоть от какого-нибудь источника жара. То далёкое, почти забытое время, когда он был немного ниже ростом, нежели Байльшмидт, из-за чего ему приходилось немного задирать подбородок, чтобы смотреть прямо в зачаровывающие карминовые глаза.       — Как ты...       Гилберт просовывает свои пальцы между пальцами Ивана Брагинского и сжимает его ладонь с силой в скромной надежде, что прикосновение кожи к коже скажет больше него самого, раскроет интимность и сокровенность момента. Наклоняется чуть ниже, упираясь лоб в лоб и второй рукой сжимая предплечье наигранно наивного русского.       Как ты смеешь быть таким слепым глупцом?       Улыбка на бледных сухих губах Ивана искрится белыми снежинками, подражая времени года.       — Гилберт, ты...       Смех его звучит живым бурлящим источником, переливающимся бурным потоком в глубокой чаще непроходимого леса.       Это просто невозможно. Он же чёртово чудовище, думает про себя Гилберт, вдавливая ручку в кусок ни в чём не провинившейся бумаги перед собой, и яростно негодует, почему никто, кроме него, этого не видит. Стоит по пояс в крови, ухмыляется неудачам и несчастьям окружающих, смеётся над промахами и слабостью своих врагов. Самый лицемерный ублюдочный безумный урод — как его такого вообще мать природа породила, а земля выносила до сих пор? Нет, русский бесит его все триста шестьдесят пять дней в году, не проходит и минуты, чтобы Гилберт не помнил о своей ненависти к нему, перечисляя в уме каждый его грех и проступок, однако сегодня был какой-то особенный день, когда каждое его движение раздражало немца. И пусть половину лица не было видно из-за медицинской маски, глубокие аметистовые глаза не утратили своей силы над эмоциями Пруссии, несмотря на то, что их обладатель всячески избегал зрительного контакта с последним, не стремясь к конфликту. Ивану в принципе не нужен был очередной связанный со своей скромной неприметной персоной скандал, поэтому он тихонько топтался в компании Антонио и Романо, прижимая одной рукой кипу документов к животу, а второй игрался с ключами от машины. Он уже собирался уходить, переделав всю полагающуюся ему работу и одной ногой уже находясь на пороге. Но всё-таки Брагинский задерживался, поскольку ему было приятно общество психически уравновешенных персонификаций, которые не бросались на него с упрёками, требованиями и обвинениями во всех несчастьях и страданиях мира, как это делали бывшие собратья по Союзу при любой удобной возможности.       Южный Италия перестал хихикать над историей, рассказанной Россией, и наконец заметил немигающий тяжёлый взор Пруссии, направленный в их сторону.       — Да что он сюда пялится? — Вспыхнул Романо, нахмурившись и попытавшись переиграть Гилберта в игре в гляделки.       — Тихо, молчи! — Одёрнул его Антонио и поспешил обратиться к Ивану. — Он, наверное, не с той ноги сегодня встал...       Да нет, огрызнулся про себя Гилберт, нога была та, завтрак был невероятно вкусным, а такси порадовало необычно комфортным салоном автомобиля и профессиональной ездой водителя. Иван чуть повернул голову вбок, но в целом даже не шелохнулся, только неопределённо почесал затылок и перекатился с пяток на носки и обратно. Вдруг на лице Испании возникло по-настоящему взволнованное выражение, но Россия не обернулся, поэтому Пруссии оставалось только гадать, какую мину он так искусно скорчил, что на неё купились двое хороших друзей немца.       Прожигая спину Ивана Брагинского полным презрения и злобы взглядом, Байльшмидт не может сосредоточиться на собрании от слова вообще: он не заметил того факта, что запланированная на каких-то два часа из-за пандемии встреча почти окончена, — его грозный напряжённый вид вызывает серьёзное беспокойство у рядом сидящего Франциска. Тем не менее, Бонфуа понимает, что пока не может и слегка потормошить Гилберта за плечо и справиться о его самочувствии, потому что с тем же успехом он мог бы попытаться перерезать какой-либо проводок у пресловутой бомбы и конец будет исключительно один — разрушительный взрыв с многочисленными жертвами. Хотя в данном случае жертвой будет только сам Франциск и, если сильно не повезёт, Брагинский тоже, несмотря на то, что стоял он достаточно далеко. У Байльшмидта в это время живот сводит судорогой при взгляде на то, как беззаботно Антонио улыбается ублюдку и похлопывает его по плечу, как он смеётся этим своим мерзким хриплым смехом, от которого Байльшмидт перестаёт здраво мыслить, над словами Романо. Всё же троица распрощалась, пожала друг другу руки, и Россия торопливой походкой пошёл размещать бумаги в своей ячейке.       Так совпало, что Пруссия, давно закончивший со своей частью работы, милостиво соизволил подсобить в столь нелёгком деле донельзя загруженному младшему брату. Сначала они сталкиваются у полки со своими именами, где Иван хранит партизанское молчание, делая вид, что Байльшмидт не стоит в метре от него и не пилит косым взглядом, затем — в просторной кабинке лифта. Почуяв недобрую гнетущую атмосферу, случайный попутчик в лице Хенрика предпочитает выпрыгнуть без лишних разъяснений на двенадцатом этаже, дабы не попасть под руку на дух не выносящих друг друга персонификаций.       Терпения немца хватает ровно на секунду.       — Что, — ядовито выплюнул Гилберт, — даже сказать мне ничего не можешь?       Отросшая чёлка упорно лезла в глаза Брагинскому и явно мешала созерцать полную картину мира, но всё же он не пошевелил и пальцем, чтобы исправить положение прядей. Даром что всё время собрания Иван каждые три минуты предпринимал попытки убрать волосы за ухо, однако были они бесплодными и бесполезными, но сейчас сам он весь был натянут как струна и не издавал лишнего шороха. Сунув руки в карманы пиджака, он уставился на маленькое табло над дверьми лифта, что медленно отсчитывало этажи до конечной остановки.       — Мне, — прошелестел голос Брагинского эхом, — совсем не интересно, почему ты меня ненавидишь.       Байльшмидт хмыкнул, помотал головой и закатил глаза, будто этот спектакль он видел уже тысячи раз до. Гилберт протягивает руку в сторону Брагинского, рассчитывая надавить на его плечо и начать вальяжно отчитывать его за то, что тот является самим собой, но Иван отшатывается от немца, как от крайне заразного чумного, врезается локтем в перила и смотрит на него ошарашено во все глаза. Двери лифта плавно открываются на пятом этаже, как того и требовали ожидающие пассажиры, и Россия ускользает из рук Пруссии: едва не сбив с ног заходящих людей, он протискивается между ними и спешит к лестнице, предпочитая пробежку по ступенькам обществу Гилберта. Он оборачивается лишь когда открывает дверь и бросает на немца мимолётный взгляд, полный необъяснимого страха, печального негодования и тупого ничем не подкреплённого сожаления.       Гилберт остаётся в лифте с приоткрытым ртом, ничего толком не соображая. Он честно ничего не понимает.       В Берлине в его не самую здоровую голову приходит внезапное озарение, и он полностью игнорирует тот факт, что оно абсолютно больное и не имеет под собой никаких оснований: Иван Брагинский выставил его последним подонком и монстром во плоти, состроил пострадавшее выражение лица, разнылся и свинтил сразу же, как подвернулась возможность. Гилберт смеётся в истерике, сидя за рабочим столом в своём кабинете, пугает ею младшего брата до чёртиков и в своё оправдание заявляет, что только что додумался до кое-чего невообразимо важного. Людвиг от греха подальше решает не ковыряться в источнике полубезумного поведения брата, зная одно: это наверняка как-то связано с Иваном Брагинским (на ум сразу же приходит свирепый взгляд Гилберта в сторону русского, и если через какое-то время ему придёт кляуза из Москвы, то он ничуть не удивится. Таким уж был его буйный и злопамятный брат.)       Ночью Байльшмидт не спит, ворочается с бока на бок и от морока своего гнева избавляется лишь на московском железнодорожном вокзале, вызывая такси по нужному адресу, всплывшему в памяти из какого-то стародавнего разговора с Эржбет. Мол, вот она слышала, что у Брагинского теперь есть новый симпатичный домик за МКАДом, приглашаются в который лишь немногочисленные братья и сёстры — он сам его построил и высадил рядом любимый яблоневый сад. Гилберт в эту брехню верить отказывается чисто из-за своего ослиного упрямства, которое призвано было заглушить играющее в нём любопытство. Полтора часа он разъезжает с водителем такси по летней укутанной в смог Москве, что плавилась под затянувшимся солнцепёком, ещё полтора — ищет дом по адресу, что ни один, ни второй в глаза никогда не видели. Идиотская история перепалки с таксистом насчёт правильности выбранной дороги подливает бензина в чуть подугасшее пламя злобы Байльшмидта, поэтому как только Иван, не ожидая подвоха, беспечно открывает ворота на трель звонка, немец набрасывается на него, приветствуя кулаками и точными ударами в череп.       — Тебе и сейчас не интересно? — Шипит Пруссия, повалив Россию на выложенную камнем дорожку и восседая на нём сверху. — Не интересно, почему я делаю это?       Брагинский не сопротивляется, только защищая голову руками от новой вероятной серии ударов, ухмыляется, вытирая кровь с подбородка рукой:       — Нет.       Байльшмидт готов рвать и метать, снова без боя проиграв гневному помутнению бури эмоций в нём, однако в чувства его приводит не пойми откуда взявшийся Вук: серб наотмашь бьёт Гилберта здоровенной веткой, больше похожей на дубинку, затем пинком отбрасывает его от брата и что-то кричит на своём родном. Байльшмидт понимает его через слово, потому что в сербский никогда как следует не вдавался и он звучит в его ушах сильно искажённым русским.       — Брат! — Сербия выбрасывает палку, новым пинком отталкивает Пруссию и подскакивает к России, помогая ему подняться на ноги.       Иван со свойственной ему улыбкой, несмотря на то, что улыбаться ему больно, уверяет брата, что ничего серьёзного не произошло, однако разбитые губы, синеющая скула и рана над левой бровью убеждают Мишича совершенно в обратном. Он ещё не видел в кровь изодранный локоть, которым Брагинский решил пожертвовать во время падения, справедливо рассудив, что спину ему жалко больше. В конце концов, когда Гилберт Байльшмидт не ненавидел Ивана настолько, что у него не чесались руки хорошенько начистить ему морду? Наверное... никогда.       — Ненормальный! — Рычит Гилберту Вук, держа Брагинского за плечи. — Ты совсем из ума выжил? Заявился в чужой дом без приглашения, чтобы драки устраивать?!       Мишич словесно обрушивает на голову Байльшмидта семь казней, громко вопрошает у Бога ответы на многочисленные вопросы — какого чёрта, зачем, ради чего — и помогает Иван отряхнуть его тёмно-синюю футболку вместе с широкими шортами цвета хаки.       — Придурок! — Плюётся Вук, уводя брата с глаз долой от непрошеного гостя. — Получи заражение крови и сдохни наконец!       Только сейчас Гилберт замечает у себя выше локтя сплошное драное месиво из грязи и частичек коры, из которого тихо сочилась и покрывала кожу сеткой красных ручейков кровь. Сидя задницей на холодной земле, Байльшмидт в то же время остудил голову и заодно успел осмотреть дом, такой же, как и многие другие, поскольку ничего примечательного и бросающегося в глаза в нём не было: два этажа белого кирпича, пластиковые намытые окна, нагло разросшийся газон и ряды благоухающих цветов у забора. Не то чтобы он ожидал увидеть какую-то грандиозную постройку, но в сравнении со старым домом Союза настоящий не годился ему и в подмётки. Впрочем, если Брагинский попытался обустроить свой не самый большой кусок земли так, как желала его душа, обозначив размерами нежелание нахождения на ней посторонних, то ничего другого увидеть было нельзя.       Наконец Гилберт поднимается, смахивает с себя пыль и землю, шагая по направлению к главному входу. Обогнув стену, он натыкается на стройный ряд широких скамеек по обе стороны от дверей, а слева в тени деревьев стоят на газоне большие жёлто-зелёные качели. Пруссия ухмыляется, представляя, как России пришлось серьёзно раскошелиться на эту свою хотелку. Присев на одну из лавок, Гилберт мельком осмотрел свою рану, но не поспешил что-либо предпринять: аптечка была в руках Вука и Ивана, сидевших на качелях и о чём-то шептавшихся под шуршание медикаментов. Байльшмидту быстро надоело шушуканье, в котором он не принимал непосредственного участия и которое не мог разобрать из-за шума ветра в ушах.       — Откуда только дом такой? — Спрашивает он риторически, вытянув ноги вперёд и закинув лодыжку на лодыжку.       Вук смотрит сначала на него, как на барана, потом переводит уже оттаявший взгляд на Ивана. Тот мотнул головой.       — Заработал, — неразборчиво буркнул Брагинский в ответ.       — Хах, каким образом? — Этого одного слова Байльшмидту более чем достаточно, чтобы зацепиться за русского. — Где продавал себя, что я не знал об этом?       Брагинский всего лишь закатил глаза, но вспыльчивый и скорый на расправу Вук не мог простить подобного оскорбления в адрес горячо любимого брата. Пинцет жалобно звякнул о железное дно аптечки, и Сербия метнул в Пруссию взбешённый взгляд.       — Ты, повтори-ка, — медленно проскрежетал он, — чего ты там мямлишь?       — Повторю, — передразнивает его Гилберт, вскинув брови, — и что мне за это будет?       Прежде чем Сербия срывается с места, Россия хватает его за плечи и заставляет остаться на месте.       — Не обращай внимания, — Иван обхватил ладонями лицо Вука и заставил его посмотреть на себя, — пускай, — он тяжело выдохнул и начал потрошить свёрток ваты.       Вук с обиженным видом снова завозился с бинтами и перекисью в аптечке и заворчал себе под нос:       — Брат, он сумасшедший, точно говорю. Я позвоню Людвигу, пусть прилетает и забирает этого психа в Берлин.       Вот уж кого Гилберт абсолютно точно не хотел впутывать в свои разборки с Иваном и собственным мироощущением от того, как Брагинский игнорирует любые попытки выйти с ним на контакт, так это младшего брата. Этот зануда сначала сам будет последовательно играть в психолога-психоаналитика-психиатра, заподозрив в старшем Байльшмидте самые нелепые помешательства, а потом и вовсе будет советовать кучу врачей, подключив к этому Эржбет и Родериха. Их носы в своих делах Гилберт желал бы видеть в самой меньшей степени.       — Чего, блять? — Байльшмидт выпрямился и подался вперёд. — Только попробуй...       Гилберт устрашающе нахмурился, помрачнел до невозможного за какую-то пару секунд и поднялся с намерением популярно объяснить Вуку, как не нужно поступать и говорить в его присутствии. Увидев решительно настроенного на новый виток конфликта Байльшмидта, Иван рывком притянул Вука к себе, неуклюже запихнул за спину и выставил ладонь вперёд, заставив немца остановиться в трёх шагах от него.       — Да что тебе нужно? — Повышенным тоном спросил Брагинский. — Что ты прицепился к моему брату? Ты уже получил, что хотел, так какого хрена ты делаешь?       Россия сорвался с места, шагая к Пруссии, и тому ничего другого не оставалось, кроме как машинально отступать назад. Он даже подумать не успел, почему вообще пятится, трусливо поджав хвост: между тем, Иван остановился напротив него, учащённо дыша и сжимая кулаки. Он был похож на кота, которого для мытья насильно запихнули в таз с водой, а теперь достали и вновь дали свободу действий. Слишком много сложных эмоций читалось на лице Брагинского, стоило только дежурной улыбке сойти с его губ, — и Гилберт не хотел их разгадывать.       — Я что, тебя звал? Зачем ты припёрся? Зачем?! Посмеяться надо мной хочешь, да? — В сердцах крикнул Россия. — Издеваться надо мной приехал?       Прозрачная слеза проложила себе тонкую дорожку по бледной коже щеки русского, его голос ломался с каждым сказанным словом:       — Ну так смейся, нет у меня больше старшей сестры, нет вообще никаких братьев и сестёр! Можешь смело бить в спину — никто не заметит! Нет ничего, что ещё можно было бы забрать!       Вторая слеза скатилась к его скуле, смешалась со свежей раной, и к подбородку устремилась уже бледно-красной лентой. Байльшмидт онемел и окоченел в руках и ногах, не способный двинуться, заворожённо наблюдая за поведением русского, что веками славился своими стальными нервами и крепкой выдержкой. Иван же сморщился, ещё больше взбешённый тем, что душевная боль, которую он безотчётно изливал на Гилберта, трудно поддавалась контролю и все щемящие сердце горестные чувства нашли-таки позорный выход наружу в самый неподходящий день и самую неподходящую минуту.       — Нет никого, кто протянет мне руку помощи, когда я буду умирать, никто не поможет, когда я буду слабым и уязвимым, никто! вообще! никогда! Надеюсь это сделает тебя счастливым!       Иван скорее ударил себя по лицу ладонью, нежели вытер слёзы, развернулся резко и молнией полетел за пределы территории участка. Он наткнулся на Наташу, вскинув руки вверх, затем аккуратно отодвинул её в сторону и прошептал надрывающимся голосом, пока она не начала задавать вопросы: «Да всё нормально». Естественно Наталья не поверила ни единой букве, однако Брагинский уже нёсся быстрым шагом вдоль забора, проклиная всех и вся.       Гилберт не мог раздвинуть челюсти, чтобы сказать, что это признание не осчастливило его, но... Оглушило тяжёлой безнадёжностью; Байльшмидт не замечает проскочившего мимо него Вука.       Иногда, но, честно говоря, довольно редко, Наталья была страшнее брата, ясно напоминая всем недоброжелателям, какая именно кровь течёт в её жилах и какая железная воля скрывается за точёным фарфоровым личиком, выражающим абсолютный покой и равнодушие. Вся её собранность улетучивается, глаза в гневе светлеют и мечут серебряные молнии, и в мягких ласковых руках проскальзывают остро заточенные ножи. Она никогда не будет снисходительна к тем, кто ранит её любимого старшего брата, если только он сам не попросит её пощадить крайне невезучего обидчика.       — Ты, — голос разъярённой Арловской звенит ударами цепи о цепь.       Она бросает пакеты на дорожке и, подходя к Гилберту, громко хрустит костяшками, давая понять, что её терпению по отношению к его безумным лишённым всякого смысла выходкам пришёл конец.       — Что ты тут устроил? — Она ниже Байльшмидта, но всё равно смотрит на него так же, как любой человек смотрит на жука у своих ног.       Арловская хватает немца за шиворот и быстрым ударом припечатывает лицом к стене. Её руки на какое-то время смыкаются на его запястьях железной хваткой, и он получает первые удары под лопатки. Гилберт убеждает себя, что не может ответить ей только по одной причине — она была девушкой, старательно опуская из виду два важных факта: во-первых, она была сестрой Брагинского, а это по определению звучит сильно, и во-вторых, он не успевал реагировать на её действия, рассеянно мигая и нисколько не стараясь отделаться от последнего образа Ивана перед глазами.       — Сдохнуть захотел?       Кулак у Натальи был тяжёлым и твёрдым, и пусть она не могла тягаться по силе со своим братом, но Гилберт каждой клеточкой своего тела чувствовал её гнев, недовольство и злость, что кипели в ней гремучей смесью. Даже худо-бедно сосредоточившись, Байльшмидт впервые за долгое время не мог предугадать её движений: он думал, что её единственным «профилем» были пара ножей, но вдруг оказалось, что самбо ей тоже не чуждо. А чего ещё стоило от неё ожидать? Когда же он понял, что эгоцентричность и самодовольство под белы рученьки привели его в никуда, он уже корчился у ног девушки в самом жалком и униженном положении, ощущая, как каждое уязвимое место на его теле ноет от разной степени боли. Приложи Наталья немного больше стараний, то смогла бы раскрошить ему кости, но по какой-то внутренней милости сжалилась над ним. Она была воплощением Немезиды, воинствующей мстительной богиней, чей меч нёс возмездие и кару за совершённые грехи, и всё же...       — Есть будешь? — Спрашивает Наталья, отдышавшись.       Эта семейка действительно безумна. Гилберт бьёт старшего брата, и тот ничем не отвечает, даже не осознавая, что своим бездействием наносит удары куда сильнее физических. Он сумасшедший святой, протягивающий руку кормящую каждому убогому и прокажённому; он падший грешник, прячущий руку удушающую до той поры, пока враги или вчерашние подопечные не начнут кусаться. Гилберт сталкивается лбами с сестрой, и она протирает им стены и пол, затем по-матерински отряхивает его одежду и интересуется, что он хотел бы съесть на ужин. Она побеждает и усмиряет его, не приложив ни капли усилий, будто так и должно быть.       — Ах, да, — Наталья замирает в дверном проёме и оборачивается, — и стену помой, пока не засохло.       Она кивает на бурое пятно в кладке кирпича, и Гилберт, собрав с земли остатки своего достоинства и себя заодно, тяжело вздыхает. Ему полегчало, и голова заметно прояснилась — этого не отнять, и раны засаднили неприятной тянущей болью, напоминая Байльшмидту о том, что он сделан не из железа. Впрочем, не было ничего серьёзного, что требовало бы срочной медицинской помощи, поэтому он молча принял тряпку с ведром в руки от вновь появившейся Натальи и начал уныло оттирать стену. Гордость в немце возмутилась и завопила диким криком, мол, да как это возможно, чтобы Великий он оттирал стену дома какого-то там Брагинского? И Гилберт рад бы с ней согласиться, однако Арловской не перечит: он прекрасно помнит, что одно сказанное поперёк слово провоцирует в ней ядерный взрыв — и потом костей не соберёшь с гарантией больше девяносто девяти процентов.       Получасом позже, не дожидаясь приглашения войти, Пруссия скидывает кроссовки у порога и проходит внутрь, с любопытством осматривая внутреннее убранство дома. Коридор встречает его пастельными бежево-коричневыми тонами, находящих свои производные в обоях без каких-либо вычурных рисунков, гладком полу с узорами под мрамор, большом комоде и шкафу для верхней одежды. Затем Гилберт натыкается на гостиную, которая также не может похвастаться излишним богатством, на комнату неопределённого назначения, но, насколько мог судить по одноместной кровати и разбросанным по полу и столу вещам, её временно занимал Вук. Наверх вела изящная винтовая лестница, и на этом Байльшмидт закончил осмотр первого этажа: конечно, он совершенно точно не ожидал повторения дома республик Советского Союза — это было слишком глупо даже для Брагинского, и всё же что-то такое могло бы намекнуть ему на какие-нибудь воспоминания, за которые русский в теории цеплялся бы. Однако простота и минималистичный вкус интерьера, где каждая тарелка и ваза занимала чётко отведённое ей место и не было ничего лишнего, шептали о том, что этот дом отвечает исключительно предпочтениям Ивана и никому больше.       Гилберт находит кухню интуитивно, присаживается на мягкий стул со спинкой как можно дальше от плиты, чтобы Наталья «случайно» не заехала ему локтем в голову, и с удручённым видом ставит под подбородок руку, кладя вторую рядом. Вязкую обволакивающую тишину разрывает болтовня телевизионной программы, к которой Наталья изредка обращает взгляд, и Байльшмидт сколько бы ни пытался вникнуть в её содержание, не понимал ни слова: мыслями он был не здесь, не на родине и даже не дома — где-то, где он сам себя найти не мог. Эта пустота в голове дарила облегчение и позволяла дышать полной грудью так, словно бы Пруссия не изводил себя последние две недели абсолютно бессмысленными размышлениями, которые были порождением его воображения.       — Тебе, как я погляжу, совсем скучно, — в голосе Наташи нет ярких эмоций, только сплошная констатация фактов. — Одичал ты со времен Союза. Тяжко тебе без него. Но если совсем нечем заняться и так хочется почесать кулаки, сходи на нелегальные бои, успокой свою душу и сдохни, как полагается бездомной брошенной собаке, которую хозяин оставил на дороге.       Она со стуком ставит перед ним тарелку запеканки из картошки и грибов, подаёт приборы и свежий чай, затем вновь отворачивается к плите, двигаясь без суеты и спешки. Гилберту, откровенно говоря, эту карту крыть нечем, он набивает рот едой, создавая для самого себя весомое оправдание не отвечать Наталье. Он лениво размышляет над тем, что руки следовало бы вымыть до самых плеч прежде чем садиться за стол, но внутренне соглашается, что пара пылинок не убьёт его. Наталья неожиданно покидает кухню секунд на десять и возвращается с аптечкой в руках, забрав оттуда, где её бросил Вук.       — Я знаю, что ты думаешь о моём брате, — говорит Наталья, склонившись над плечом Гилберта. — В том смысле, что ты на самом деле думаешь о нём.       Нет, она не пытается выяснить, какое выражение лица сделает Байльшмидт, когда она в лоб выскажет всё то, что он растерзал и закопал в самых мрачных глубинах своей души. Нежности в её отточенных действиях нет ни капли, поэтому Гилберт дёргается всем телом, как только Арловская щедро поливает его рану дезинфицирующим средством после жёсткого протирания влажным полотенцем. Она заставляет его усидеть на месте, вцепившись в локоть, и недолго думает над тем, нужно ли тратить на него бинты.       — Ты больной, — Байльшмидт не видит её лица, сколько бы ни пытался незаметно взглянуть в её сторону, за прядями густых волос, — ты знаешь об этом? Это чувство так, как ты, выражает только последний моральный урод. Когда ты им стал? Или всегда таким был, а в Союзе притворялся цивилизованным человеком?       Вопросы и колкие факты из серии очевидного лились на Гилберта, как из рога изобилия, и всё же всех их он оставил без ответа. Если Наталья сама прекрасно всё знает от корки до корки, то какой смысл вообще ей отвечать, пытаться что-то опровергнуть? Её интуиция всегда работала лучше его — нет смыла отрицать бесспорную истину. Она резко поворачивает его лицо на себя, внимательно рассматривая на предмет повреждений и говорит безразлично:       — Ещё и выглядишь хуже любой тявкающей на него шавки.       Наталья отпускает его подбородок и присаживается на стул рядом, уперев в Гилберта изучающий взгляд. Байльшмидту не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы предсказать следующие её фразы, потому что последние несколько минут и только и делал, что придумывал сносные оправдания. Однако же рациональность была благополучно оставлена в Берлине, и одна отговорка казалась бредовее другой.       — Ладно, это дело десятое, раз мы всё выяснили, — она откидывается назад и скрещивает руки на груди. — А вещи твои где, чудо огородное?       Вот и настал этот щекотливый момент, когда Гилберту нужно признать свою безалаберность и то, как легкомысленно он отдаётся во власть порыва, не успевая пораскинуть даже одной извилиной. Давай, Байльшмидт, твердит он себе в качестве утешения, будь честным перед ней, иначе будет гораздо хуже.       — Не взял, — Пруссия выплёвывает эти слова быстро, превращая их в кашу, и сразу же заталкивает столь позорное воспоминание подальше в глубины сознания.       Гилберт чувствовал себя школьником, маленьким нашкодившим пятиклассником, которого мать вот-вот должна была начать строго отчитывать за двойку. Наталья прикладывает руку к лицу и тяжело вздыхает, но не говорит ни слова: в конце концов, она не была его матерью или сестрой, чтобы сыпать упрёками, а с другой — этот её долгий укоризненный выдох означает больше, чем должен был. Байльшмидта несказанно радовало только то, что она не стояла над ним и не требовала прямых ответов на свои многочисленные вопросы, не ковырялась в его голове, раскручивая гайки и вынимая винтики, не вытаскивала из него истину и не заставляла смотреть на неё широко открытыми глазами. Она была рядом, несмотря на то, что могла бы пойти за братом и справиться о его эмоциональном состоянии лично, но всё же осталась с Пруссией. Её присутствие успокаивало прежде натянутого как струна Гилберта и каким-то странным образом стачивало его тягу к саморазрушению.       Уже затемно Наталья и Гилберт услышали короткий скрип ворот, громкий смех и обрывки разговора, который сложно было различить сквозь толщу каменных стен. В коридоре зажёгся свет, и через несколько секунд в проёме двери нарисовался Брагинский: из одежды на нём был только низ, мокрая футболка покоилась на плече, а с его волос, которые он зачесал назад на манер Людвига, стекала вода. В его теле не было ни одного изъяна, кроме светлых шрамов, ни миллиметра лишней массы. Встретившись глазами с Гилбертом, Иван не сумел скрыть беззлобного детского недоумения, и его взгляд скользнул к сестре, что шагнула ему навстречу.       — Опять вы к реке ходили? — Она прикасается тыльной стороной ладони к щеке России. — Ты холодный, как лёд! А ну быстро в душ!       Иван поднимает руки вверх и проходит к тумбе, в мыслях не намереваясь перечить заботе Натальи.       — Одну минуту! Я хочу пить!       Пока Брагинский возится с кружкой и коробкой сока, приходит очередь Вука.       — Я думал, ты уже спишь! — Мишич улыбается счастливо в тридцать два зуба, получив увесистый подзатыльник по мокрой голове, и замечает немца. — О, ты ещё здесь! — Восклицает Вук с неподдельным удивлением, в его голосе не было и тени прежней злости. — Брат, что ты будешь с ним делать?       Россия стоит полубоком, и Пруссии трудно разобрать его выражение лица.       — Да всё нормально, пусть остаётся, — отмахивается Иван небрежно. — Я вынес кое-что из того времени, когда работал в психушке.       Брагинский поворачивает голову к Гилберту и ухмыляется, как сам дьявол: стоит только ситуации хоть сколько-нибудь мало качнуться в его пользу, как он тут же меняет тактику действий, обставляя всё так, что даже маленькая победа будет казаться большим выигрышем. Его глаза горят глубоким фиолетовым пламенем, не сулящим ничего хорошего.       — Лучше дать пациенту крушить всё и вся вокруг, чем залезть ему под руку и пораниться самому, — Россия кивает и приподнимает брови, затем усмехается. — Пусть перебесится; он устанет рано или поздно, а там и до просветления недалеко.       Пруссия слушал его с таким отрешённым видом, будто бы разговор шёл вовсе не о нём. Спорить и ругаться пока не хотелось: по крайней мере сейчас, поскольку Наталья была рядом и в любой момент могла выбить из его желудка всё, что скормила ему часом ранее. И, честно говоря, Гилберт устал от сегодняшнего дня, своих запутанных эмоций и даже самого себя, что ему в принципе было несвойственно.