Оттолкни-притяни

            С Иваном Гилберт встречается глубокой ночью, застукав того у раскрытого холодильника и поприветствовав его смачным шлепком по заднице, не постеснявшийся задержать на ней руку дольше нужного. Брагинский в обыкновенной манере отшатывается от него и закрывает лицо полотенцем на голове, явно имитируя им шторы. Полутьма комнаты не позволяет Пруссии как следует рассмотреть Россию, поэтому он избавляет от таинственных теней их обоих, нажимая на выключатель в стене. Вторая рука Ивана всё ещё свободна, и он неведомым образом умудрялся намазывать паштет на кусок хлеба.       — Ну как? — Гилберт льнёт к Брагинскому искусителем, обхватив его талию и засунув ладонь под свежую футболку. — Понравилось?       Иван что-то неразборчиво пыхтит, но уже не пытается спастись от прикосновений Гилберта, ровно стоя у кухонной тумбы. Он ворчит себе под нос:       — Не смотри на меня, — и добавляет обиженно:       — Извращенец. И руки свои убери.       Стеснительность Брагинского заводит немца с пол-оборота, из-за чего он, не медля больше ни секунды, берёт крепость перед собой приступом. Байльшмидт обхватывает пальцы Ивана своими и постепенно, не слишком сильно торопя события, стаскивает полотенце с его макушки. Нетерпеливому взору немца предстаёт дико смущённое лицо Брагинского вместе с покрытыми синими и фиолетовыми засосами шеей и ключицами. Эта последняя работа Гилберта была в сотни раз лучше нескольких предыдущих, что были выполнены насилием и мечом.       — Не уберу, — игриво отвечает Пруссия. — Никогда не уберу! — И сразу же задаёт в лоб самый важный для него вопрос. — У тебя ни разу не было с мужчинами?       России казалось, что краснеть, смущаться и гореть от стыда из-за подобной откровенности момента ему уже было некуда, однако прямолинейность Пруссии доказала, что это было далеко не окончание банкета. Пальцы Гилберта поднимают ткань футболки на Брагинском вверх, останавливаются на его рёбрах и ждут, пока их владелец всласть насладится долгим нежным поцелуем, ему не свойственным. Байльшмидт медленно проводит подушечками пальцев правой руки по животу возлюбленного, осторожно проникая ею в штаны. Первым выбывает русский, потому что ему нечем дышать не только от ласк немца, но от его нетерпеливости и пылкости чувств, которые он даже не сдерживает.       — Гилберт, — произносит Иван тихим полушёпотом, втягивая в изголодавшиеся по кислороду лёгкие воздух, — у тебя совесть вообще есть? Ты всегда говоришь всё, что у тебя на уме, да?       Пруссия смеётся, снова и снова наступая на стены, что выстроил вокруг себя Россия, разбивая их легко и с задорным весельем.       — Ну же, скажи, — Гилберт обвил шею Брагинского руками и провёл языком по уху. — Мне интересно.       Россия честно сопротивлялся и боролся до последнего, потому что сигнальная тревога в его голове не унималась, ежесекундно напоминая о том, к чему приводят близкие доверительные отношения с любой европейской персонификацией, а о чём-то более интимном он и задумываться не мог. Сколько бы он ни пытался понравиться им, сколько бы ни старался угодить, изучая всевозможные искусства, литературу и архитектуру, выказывая дружелюбие, восхищение, терпимость и настроенность на позитивный лад — всё было бестолку: невозможно поладить с тем, кто изначально считает тебя существом низшего порядка, будь ты хоть сто раз образован, начитан и умён. И тогда в один из самых прекрасных дней своей жизни Брагинский решил откровенно говоря забить на глупые попытки нормализовать отношения худо-бедно в свою пользу, благодаря чему ему заметно полегчало как морально, так и физически. Однако Гилберт... Всегда был выбивающейся фигурой из ряда им подобных: Иван моргает — и немец поливает его отборнейшими помоями, не брезгуя редким разнообразием ругательств; моргает ещё раз — он бьёт его по-звериному неистово, сдирая кожу с костяшек пальцев, и успокаивается лишь в тот момент, когда Брагинский прикладывает его головой о стену, не слишком сильно, чтобы не размозжить ему мозги, но и не слишком слабо, чтобы тот не встал и ударил под дых. Вот он зажмуривается крепко-крепко, открывает глаза, а Гилберт уже в собственническом порыве прижимает его к себе, и тогда Россия перестаёт адекватно воспринимать реальность.       Может, это сон? В таком случае, всё можно послать к чёрту, отдаться капризничающему сердцу и ни о чём не жалеть, подумал Иван. Выбирая между любовью и ненавистью, останавливаться на первом варианте есть лучший из всего вариант, если речь идёт о Гилберте: от любви до ненависти, как известно, один шаг, а от ненависти до любви путь лежит гораздо длиннее. Тем более, когда от напряжения в ушах стучит гулким молотком и кровь интенсивнее разносит жар приятных ощущений по телу, сомнения только ранят зарождающееся пламенное влечение, не давая прорасти привязанности. Если это действительно сон, тогда Брагинский проснётся на утро и не застанет рядом ни единой живой души. Если же это не реальность, почему горячие руки Гилберта на теле и мягкость его губ ощущаются так явственно и чётко, будто они настоящие?       Любить или ненавидеть — решение должно быть принято сейчас. А дальше — будь что будет.       Иван проводит прохладными ладонями по чувствительной коже спины немца, заставляя её покрыться мурашками, притягивает его к себе и утыкается лбом в ключицу. Он тоже хитёр достаточно, чтобы Гилберт не видел его абсолютно неловкого и смущённого выражения лица в момент признания:       — Нет, не было.       Долгое ожидание ответа более чем удовлетворяет бесстыжее любопытство Байльшмидта, а из-за прильнувших к шее губ он содрогается всем существом, впиваясь в Брагинского ногтями. Вдруг Россия тихонько смеётся и ворчит с улыбкой под ухом Пруссии:       — Гилберт, я же просто хотел поесть. Ты не мог подождать ещё полчаса?       Гилберт обхватывает лицо Ивана руками и заставляет его посмотреть себе в глаза.       — Знаешь, я ждал слишком долго, — произносит Байльшмидт так неподходящим ему любящим тоном голоса, — я так соскучился по тебе за эту чёртову тысячу лет, что ждать ещё полчаса — пытка, каких поискать.       Иван мягко дразнит его, парируя:       — Но прошла не тысяча?..       Пруссия усмехается и не ведётся на эту уловку.       — Для меня прошло намного больше.       Он прижался губами к губам России, зная на все твёрдые сто процентов, что ощущение в его груди было таким же глубоким, вожделеющим и утомлённым глупыми предрассудками, каким оно было в груди русского. Язык Гилберта совершенно бесцеремонным образом раз за разом вторгался в рот Брагинского, обозначая свои владения. Сколь долго ни длился бы их поцелуй, Байльшмидту этого было мало: как невозможно было утолить жажду в полуденной пустыне каплей воды, так и ему было мало просто целовать его, сжимая в своих объятиях, словно бы он мог сбежать в любую минуту. Немец не давал Ивану дышать, не давал рационально и здраво мыслить, не давал буре их чувств стихнуть ни на секунду.       — Теперь я хочу тебя так сильно, — он окончательно добивает Брагинского, — что ты от меня не убежишь.       У Ивана щёки и уши по цвету напоминают помидоры, от шёпота в самое ухо он вздрагивает всем телом и едва не оседает на пол — его держит кухонная тумба. Его снежная красота долгой зимы под ярким холодными солнцем блуждала в каждом его вдохе, каждом нарочном или случайном жесте, в каждом сказанном слове, выделявшем его среди многих, и всем этим Гилберт Байльшмидт за всю свою долгую жизнь так не смог насытиться. Его одинокое мужество и бессмысленное благородство поражали воображение мира и резонировали с душой Гилберта на самой высокой частоте. Одно дело — смотреть безучастным наблюдателем, не способным ни встать между ним и опасностью, ни утешить его горе, другое — обладать им безраздельно, быть единственным в его глазах и не допускать слёз кроме тех, что могут быть пролиты от радости.       Байльшмидт ведёт Ивана за руку в свою спальню на втором этаже — этот выжженный теперь в памяти путь ещё никогда не был таким длинным, — второпях едва не спотыкается на лестнице и, распахнув дверь настежь, тут же прижимает его к стене. Когда за спиной Брагинского есть надёжная опора, целоваться с ним куда приятнее, как и нетерпеливо задирать его футболку, обнажая точёное рельефное тело. Гилберт не спеша опускается к шее, затем к ключицам, кое-как сдерживает себя до последнего, чтобы не разорвать на Брагинском одежду, успевая умело шарить рукой в его штанах. Десерт в конце концов — лучшая часть любой трапезы.       Стоны и вздохи желанного возлюбленного никогда прежде не казались Пруссии столь сладостными и прекрасными, как здесь и сейчас. Он едва может различить лицо России в бликах прямоугольника жёлтого света, что врывался в комнату из коридора, однако это его нисколько не останавливает, благо покров тьмы был не слишком насыщен и его возбуждённая фантазия работала на максимальном уровне. Наконец футболки слетают с обоих, и Брагинский впервые наступает первым, нежно укусив ухо Гилберта и проведя по нему языком. Этого достаточно, чтобы Байльшмидт едва мог стоять на ногах, поддерживаемый нежными мозолистыми руками Ивана, совершенно ничего не соображая. Он валит любовника на кровать и дёргает штаны вниз, обнажая порядочно набухший от ожидания член. Гилберт решает помучить русского ещё немного и не сразу берёт в рот его плоть, а проводит сначала языком по головке, скользит по всей длине, и только потом берётся за дело всерьёз. Россия извивается на кровати змеёй и прикусывает ладонь, чтобы Пруссия не чувствовал своего полного триумфа над его удовольствием, и хотя справляться с голосом выходит у него из рук вон плохо, вскоре эта деталь перестаёт его волновать.       Байльшмидт до смешного ловко доводит его до конца — опыт не пропьёшь, не потеряешь и не утратишь — и возвышается над ним, сплюнув и вытирая рот. Из прикроватного ящика он достаёт презервативы и охлаждающую смазку.       — Так ты ещё и подготовился, — хрипло ухмыляется нашедший в себе силы выпрямиться Брагинский и помогает ему справиться с оставшейся одеждой. — С каких пор ты планировал это сделать?       Гилберт утробно хохочет, надавливая на плечи Ивана двумя руками и заставляя его снова лечь.       — С самого начала, — с лукавством шепчет немец, убирая со лба России так надоевшую ему чёлку, что закрывала обзор на его волшебные аметистовые глаза.       Которые сейчас были полны такой всепоглощающей любви, что Байльшмидту казалось, будто он этого не заслужил. Не то, что он творил с Иваном столетиями, не за короткий миг тепла, что он дарил ему сейчас.       — Я знаю, что нужно делать, — Брагинский опускается руками вниз по его спине, — в теории.       Гилберт открыто усмехается в предвкушении:       — Сейчас увидим, как быстро ты можешь учиться!..       Он вздрагивает и прогибается в спине, стоит только одному пальцу оказаться в нём: пришла его очередь стонать и отчаянно хвататься руками за Ивана, потому что он не забывал хорошенько работать оставшимися пальцами чуть ниже. Байльшмидт повторяет тактику Брагинского, предпочитая целовать его до тех пор, пока голова не пойдёт кругом, нежели показывать силу властвовавшего над ним удовольствия и преждевременно срывать голос. Вдруг Иван останавливается, и за те секунды, что он не ласкает Гилберта, у последнего в голове вспыхивают недоумение и подавляющий разумные доводы к происходящему страх. Когда его спина касается простыней кровати, он так же резко успокаивается.       — Этот раз будет твоим, — Пруссия обхватывает шею России покрепче, — но в следующий держись.       Брагинский обольстительно улыбается и продолжает уже двумя пальцами, второй рукой держа руку Гилберта над его головой.       После третьего пальца Иван с мягкой вселенской нежностью заглядывает Байльшмидту в глаза, и тот, разгорячённый и готовый к продолжению, велит ему делать то, что нужно делать в такой ситуации дальше. И тогда ощущать его в себе так до одури приятно, что у Гилберта сносит крышу на втором толчке, и ни голос, ни тело не подчиняются ему: первый знает только имя Ивана, а второе требовательно вопит о недостатке тактильного контакта.       Но чего-то явно не хватает.       — Если ты сейчас же не трахнешь меня посильнее, — шипит Байльшмидт, сжимая между пальцами пряди волос Брагинского, — я заберу все свои слова назад.       Иван смеётся ему в губы.       — Как пожелаете!       Темп устанавливается такой, какого хотел Гилберта и который в действительности нужен был Брагинскому — просто он упорно молчал об этом. Они покрывают друг друга своими метками, что расскажут об их силе и могуществе их любви при свете дня всему миру, обдают друг друга горячими выдохами, прижимаясь измученными губами к таким же истерзанным губам; тонут в неисчерпаемом жаре объятиях друг друга, просто друг в друге, как в океане, глубины которого невозможно постичь и прочувствовать за один раз. Это компенсирует столь малую часть упущенного времени — секунду в бездне проведённых в одержимыми тупым безумием столетий, — что Байльшмидту хочется кричать громче и сильнее: однако его голос запечатан поцелуем, а разум блаженно молчит в сторонне       — Я люблю тебя, — срывается в тоне голоса Гилберт, подушечками пальцев касаясь лица Брагинского. — Люблю только тебя, слышишь?       Брагинский хохотнул, и его глаза наполнились пурпурными искрами.       — Ты...       Иван пускает пальцы в сотканные из шёлка пряди одной рукой, второй невесомо проводит по его лбу, к виску и уху, улыбаясь.       — Величайший в мире кретин.       Всю ночь они заняты лишь друг другом, и на утро Гилберт долго собирается с силами, чтобы подняться с кровати, уперев взгляд в искусанные по внутренней поверхности бёдра, засосы на животе, груди и шее (что помогает весьма тщательно рассмотреть встроенное в шкаф зеркало). Раскуроченная постель больше подходит на поле боя, чем на место для комфортного сна. Байльшмидт пытается встать на счёт три несколько раз подряд, но терпит поражение, пока наконец это не выводит его, и он резко поднимается с кровати, двигаясь лишь на силе злости внутри себя. Он кое-как одевается, а поясница и зад ноют от приятной боли, напоминая о прошедшей ночи, и щёки Пруссии горят не хуже полуденного солнца за окном.       Россия встал чуть раньше его самого, разница была в каких-то десяти минутах, но немца тянуло к нему на первый этаж так, будто они не виделись неделю.       — Дева Мария, — вздыхает Гилберт, плюхнувшись на мягкий стул и намертво припечатав руку к спине, — моя поясница...       На столе стоит кружка свежего кофе, приготовленная специально в ожидании явления Байльшмидта.       — Ты же сам просил посильнее, — Иван не поворачивается, опрокидывая в себя остатки своего кофе и тут же споласкивает посуду.       Голая исполосованная спина России заставляет Пруссию дико ухмыльнуться.       — М-м, попросил, — кивает он, не сводя с Ивана пристального взгляда, — и не жалею.       Брагинский неопределённо прыснул, прикрыв рот рукой, и дёрнул плечами.       — Кстати говоря...       Брагинский поворачивается к немцу с лёгким недоумением.       — Где моё признание? — Требует Гилберт.       — Какое ещё признание? — Открещивается от него Иван с хохотом. — Кто бы мне в тринадцатом веке сказал, что мы с тобой в двадцать первом будем трахаться, я бы тому нос сломал... Только после подтверждения.       Он перестаёт смеяться, оставляя на губах загадочную улыбку, и заглядывает в самую глубину алых глаз Байльшмидта. Нащупывает душу, обволакивает её осторожно в одеяло доверия любящего сердца, прежде чем продолжить говорить:       — Ты же такой упёртый кретин, а я... Ждал так долго.       Пруссия не понимает: это так явно написано в его лице, что России становится ужасно смешно. Кто бы мог подумать, что в вопросе ответных чувств он был и будет неразборчивым дураком? Великий ум слеп великим образом в хитросплетениях чувств.       — Очень долго.       Гилберт молчит пару секунд, переваривая в голове смешок Брагинского.       — Стой!..       Осознание медленно тянет руки к его разуму, даёт такие очевидные намёки, что их не заметил бы только полный идиот, но Байльшмидт всё равно замер неподвижным истуканом.       — В тринадцатом?       Гилберт помнит свои неуклюжие юношеские попытки признания так явно и чётко, словно они были вчера       — Брагинский! — Кричит Пруссия и резко встаёт со стула, забыв про боль и все неприятные ощущения ниже пояса. — Стой, скотина!..       Иван улыбается белоснежной завораживающей улыбкой, видя в ярких рубиновых глазах своё отражение.       — Гилберт, ты...       Израненное сердце в груди Брагинского раскрывается весенней розой, стучит быстрее и бросает в душную жару как в преддверии штормовой погоды, пока Гилберт задыхается от подступающей тревоги.       — ...Влюблён в меня?       Обоих сшибает с ног волной, будто они стояли по колено в белом море.       Иван разворачивается и резво бежит прочь по свежим сугробам, пока распалённые румянцем щёки не выдали немцу очевидного.       Эта история началась с недопонимания...