saudade

На часах два часа ночи. Она не могла уснуть, думая о том, как все вдруг вышло так, как вышло. Ее изумрудные глаза начали немного слезиться, и она потерла их тыльной стороной руки. Она впервые за столько лет чувствовала тепло. Она чувствовала себя в безопасности, уютно, мягко и невыносимо хорошо. Раньше, страдая от бессонницы, она думала, что не спать до пяти утра можно лишь от ужасных мук. Сейчас же ей не хотелось засыпать только потому, что она не хотела ни на секунду переставать думать о том, как она счастлива. Через окно комнату освещало полнолуние. Но эта когда-то холодная, безжизненная комната даже от голубого света луны больше не казалась такой. Все острые углы в один миг стали мягкими, воздух более свежим. Жизнь здесь началась будто бы только сейчас, хотя мужчина и жил здесь уже около тридцати лет до этого. В горле пересохло, когда она вспомнила, что тут было до этого, что с ней было до этого, что было с ним. Она вдруг тяжело задышала. Мышцы слегка напряглись, и она поняла, что даже телу тяжело думать о том, как было раньше. От мысли о холодном стакане воды у нее потекли слюнки. Девушка оперлась на локоть и приподнялась с кровати, усевшись на старом матрасе. И только она собралась встать, как мужская рука вяло, но сильно обхватила ее бедро, не давая подняться. Она резко повернулась, удивившись, что мужчина не спал. — Пожалуйста, не уходи. Его голос был тихим, больше похожим на бормотание. Он явно спал, но почувствовал ее тихие телодвижения. У девушки округлились глаза, она в изумлении повернулась к нему. Мужчина подтянулся к ней и уперся серой макушкой в ее бедро. Ее сердце таяло от того, что она не видела его лица, но знала, что глаза его закрыты, и несмотря на это он оставался невероятно чутким. Таяло от того, что когда-то лидер деревни, герой войны и в целом взрослый и состоятельный мужчина лежал сейчас перед ней, упершись макушкой в ногу и свернувшись, словно маленький щенок, который так долго искал бок, у которого можно погреться. — Я не хочу, чтобы ты меня оставляла.

***

— Какаши-сенсей! Что Вы тут делаете? Только не говорите, что хотите отправить меня на очередную миссию! Шестой улыбнулся, характерно прикрыв глаза и помахал Сакуре рукой, когда та вышла на порог своего дома. Он тут же машинально завел пакет за спину, понадеявшись, что от таких резких движений в нем не разлились два стаканчика кофе. Светило ослепляющее солнце, и на улице было как-то по-уютному тепло. Самое то для легкой прогулки и ненавязчивых разговоров по душам, которые, собственно, были единственным, что спасало его все эти годы. Сколько раз он ходил по старым улицам Конохи и искал встречи с маленьким собой. Искал, чтобы сказать, что ему следовало бы по-крепче обнять Обито, Рин, сенсея и отца. Чтобы сказать, что ему не нужно искать смерти, служа в АНБУ, потому что в будущем еще одна девчонка с каре будет нуждаться в его помощи. Но маленького себя он не находил. Лишь старые дома, отстроенные по-новому после разрушения. И пустота, которая могла бы посоперничать с той, что у него в душе. Наруто занят семьей, Саске вообще далеко от Конохи, а от Гая никакого душевного спокойствия не получишь. И вот она: светлая, свежая, понимающая и такая искренняя. Ну разве плохой берег, чтобы к нему прибиться? Особенно после всего, что было пережито. Особенно, если это вышло само и отнюдь не специально. — Нет, никаких миссий… — Отлично! — перебила его Сакура, — А то мы как раз уезжаем… Дальше последовал огромный поток слов, рассказывающий то, что Какаши, вероятно, хотел бы знать, потому что ему хотелось знать о ней все. Но в данный момент он хотел закрыть уши и по привычке глаза — чтобы не читать по губам шаринганом. Но в этом надобности уже не было, как и в затыкании ушей — все его внимание устремилось на темную фигуру за Сакурой. — …месяца на три… или чуть больше… — Давно ты вернулся, Саске? — нахмурившись и прищурив глаза, исподлобья спросил Хатаке, не дав Сакуре закончить. Фигура мужчины вышла из тени Харуно и распрямилась. — Вчера. — И вы уже уезжаете? — сероволосый слегка склонил голову, адресуя вопрос скорее Сакуре. Она полгода ждала человека (который неоднократно пытался ее убить) и за один день приняла решение уехать с ним на такой большой срок. Она точно умеет любить. А вот умеет ли он..? — Да, а Вы не знали? — немного язвительно ответил Учиха. — Знал, — ни капли не мешкаясь ответил Шестой. Он протянул им бумажный пакет. — Я купил вам кофе в дорогу. Правда, кажется, он мог остыть. Он развернулся и пошел по направлению к дому, подняв наверх прямую руку и маша тыльной стороной ладони, не оборачиваясь. Сакуре, наверное, не нужно было много времени, чтобы понять, что так коробит ее дорогого сенсея. — Скоро увидимся, Какаши-сенсей! — крикнула она ему немного жалостно вслед, пристав на носочки. Она сжала кулак у себя на груди, ощущая вину где-то внутри нее. Хотя никто ее не винил. Лишь сердце бешено колотилось от мысли о том, что мужчина, который слушал ее каждый день, подбодрял, помогал и, кажется, знал о ней все, сейчас уходил. А она осталась с мужчиной, которого видела раз в полгода, которого знала с детства, но о котором не знала ничего. Хатаке, не опуская своей вытянутой руки и не прекращая движения, перестал махать и показал большой палец вверх в ответ на слова девушки. И у Сакуры что-то оборвалось внутри. «Скоро увидимся, Какаши-сенсей!» Ее фраза крутилась у него в голове еще несколько недель. А внутри что-то кричало: «Постой, не уходи! Прошу, останься! Я не хочу, чтобы ты оставляла меня одного». Это было не просто желание, это была жизненная необходимость. Ведь именно из-за нее и команды номер семь он когда перестал искать смерти. Ему казалось, он что-то не сказал, что-то еще не сделал из того, что хотел. «Я люблю тебя?» Он зажмурился. «Нет. Не я, а моя эгоистичная, требовательная, стремящаяся всех спасти из-за постоянного страха личность. Не люблю, а завишу, хочу уберечь, защитить тебя, испытываю покой, только когда ты рядом и тут же умираю, когда ты где-то далеко». По крепкому мужскому телу пробежали мурашки. А вдруг он видел тогда ее последний раз? И опять так просто отпустил, даже не обняв. Он вспоминал ее линии лица. Он понимал, что, когда она улыбалась, вооружена была только она, несмотря на его тысячи скопированных техник. Он ждал. Сидел у окна в пасмурный день и думал, когда же она придет. Ждал, когда она придет и снова слегка наклонит голову, улыбаясь. И тогда по его телу разольется тепло. Она снилась ему, кажется, каждый день. И каждый раз, засыпая, он надеялся, что больше не проснется. Он надеялся. Желал, чтобы однажды они встретились и больше никогда не проводили ночи в одиночестве. Чтобы, казалось бы, наполненная смыслом его жизнь больше не была бы такой неполноценной и безвкусной. Чтобы он больше не чувствовал себя, будто забитое животное. Он любил. Буквально все в ней. Он не ждал взаимности, лишь мысленно ее желал, но никогда не позволял себе встать между ней и любовью всей ее жизни. Он хотел отдавать ей все и делать ее счастливой. Даже если ее счастье зависело от кого-то другого. Но он любил так, как только способен человек, или даже больше. И просто хотел, чтобы она была рядом. Ведь только она спасала его от ледяной тишины одиночества. Он верил. Что когда-нибудь она его утешит и успокоит. Он ужасно сильно не хотел к себе ее подпускать, но так же сильно хотел, чтобы она была рядом. Он хотел, чтобы она расшевелила его давно забытые чувства, но также хотел, чтобы она держалась на расстоянии вытянутой руки из-за его собственной боязни привязываться (хотя и было уже поздно). И из-за того, что счастлива она была не с ним. Но он понимал, что ошибался. Что она никогда не придет и не наполнит его жизнь смыслом. Что она любила другого. Что он сам ее не подпустит, как бы сильно он этого не хотел. А хотел он очень сильно. Хотел, чтобы она сидела напротив него на траве, укутавшись в его жилетку. Чтобы теплый ветер трепал ее волосы. Чтобы они сидели так до трех ночи и разговаривали о бесконечности. И о том, как бесконечно он ее любил. Он хотел бы ее обнимать целую вечность. Но это было лишь его желание. Он знал, что он нужен ей, как зонт в солнечную погоду, как при пожаре спички, как птице вывихнутое крыло, как рыбе велосипед, как человеку в горе пустота. А она нужна была ему больше всего на свете.