saudade

Можно ли ненавидеть своего когда-то любимого ученика? А если он заставляет страдать твою ученицу? Любимую ученицу. Любимую. Конечно, Саске видел ее обнаженной, целовал ее губы. Но разве обнаженный — это когда снял с себя всю одежду? Разве этого всего достаточно, чтобы любить кого-то и полностью понимать? Хатаке не нужно было ее голое тело, ему хотелось знать, что помогало ей преодолевать все ее проблемы, что заставляло ее не сдаваться. Он знал, какие ей снились кошмары, что заставляли передергиваться. Почему она рисовала, писала или долго мылась в душе. Он знал о ее отце, о ее первой и единственной любви. Знал о ее неуверенности в себе, о разговорах с самой собой, о том, чего она хотела от жизни. О мелочах, которые она загадывала, когда на часах было «22:22». Мог ли Саске рассказать, почему ее любимая еда — ее любимая еда, сколько будильников она откладывает прежде, чем встать. Саске видел ее тело. Но он не видел ее обнаженной. Какаши хотел бы сказать ему: «гори в аду», потому что он заставлял ее страдать, унижаться и плакать. Но не хотел бы встретиться с ним вновь. Когда Учиха мог делать ее счастливой, он этого не делал. А Хатаке бы смог. Во всяком случае, он так думал. Хотя и видел, как она смотрела на Саске, и в этом взгляде все было понятно. Но он все равно думал, что мог бы вывернуться наизнанку, лишь бы она плакала только от счастья. Поэтому он просто любил, ждал и надеялся. Сам не зная, чего. А ждать и надеяться — верный способ сойти с ума. Он прекрасно помнил, как отказывался от ее предложения «размять ноги» после работы, как притворялся, что дома никого нет, когда она стучала в дверь. Боже, в нем такие противоречия, что они, кажется, могли заполнить все его пустоты. Он просто не мог себе позволить привязаться к ней. Когда было уже поздно. Что уже поздно, он понял, когда в ее изумрудных глазах увидел весну, промокая при этом под зимним дождем. Под ногами хрустел снег. Или это были его кости. Понял, что уже поздно, когда не смог сосредоточиться на книге, которую раньше мог читать даже во время тренировок седьмой команды. А сейчас не мог, потому что перед глазами всплывала она. Она независима и горда, но если последний из Учих скажет «пойдем», она безоговорочно пойдет. И поэтому сейчас ее не было рядом. Шестой стукнул кулаком по обеденному столу и резко встал, отвернувшись от него. Ладонью он прикрыл глаз, в котором когда-то был шаринган. Вечно спокойный и никогда не поддающийся эмоциями Копирующий ниндзя больше не мог сдерживать тебя. Он бы смог. Он бы смог ей открыться. Рукой у глаза он почувствовал слезу, тут же впитавшуюся в маску. Он сам не понимал, чего хотел. И тут же кулак полетел в стену, оставив на ней трещину. Он ужасно замерз, и его тлеющее сердце больше не грело. Если оно вообще когда-то грело. Его руки тряслись то ли от нервов, то ли от ужасного холода. И согреться он мог только у нее в сердце. Он еще раз мягко ударил по тому же месту кулаком и спустился вниз на корточки. Пальцами сжал переносицу и зажмурил глаза. Даже сквозь маску было видно, как скривился его рот. Он разомкнул губы и бесшумно закричал, не позволяя себе делать это в полную силу. Казалось, у него свело грудь, и он упал на колени, а его душа внутри металась из стороны в сторону. Мужчина по-прежнему не открывал глаза. И когда люди плачут, молятся или мечтают, они делают это с закрытыми глазами. Потому что все прекрасные вещи в мире мы не можем увидеть, мы их чувствуем. «Я хочу, чтобы ты была счастлива без меня, хочу, чтобы я не скучал по тебе, хочу, чтобы я не просыпался в ночи, думая о тебе». Ему казалось, что вся его жизнь — разорванная на мелкие куски бумага, и кто-то включил вентилятор. Но когда она рядом, он выключается, и все словно собирается. «Боже, как я влюблен» Человеку нужен человек. Какаши это понял, прожив большую часть жизни в одиночестве, скорбя по другим. Но страх сблизиться с кем-то по-прежнему не давал ему начать радоваться жизни. И, наверное, он бы сейчас отдал все, лишь бы готовить ей утром яичницу и видеть, как она на него смотрит. Но она была где-то далеко. А ему казалось, что он слышал, как она дышит. За сотни километров от него. Ему казалось, что только что он чуть не умер. Но сейчас он вновь засунет руки в карманы и направится в резиденцию. А маленькие равняющиеся на него генины будут смотреть на него и мечтать стать таким, как он. Сильным, умным шиноби, которые не знает, что такое слабость. Ведь шиноби не плачут…?

***

— Какаши, я хочу пить. Я сейчас вернусь, никуда я не уйду. Он поднял голову и посмотрел на нее. У него был щенячий, побитый взгляд. Он не хотел расставаться с ней ни на секунду, потому что боялся вновь влюбиться в одинокую тишину. Он привстал и взглянул в окно, на ночное небо, усыпанное звездами, и на луну. А Сакура сидела на кровати, боясь с нее встать. Она боялась, что он сойдет с ума, если повернется и не увидит ее. Какаши опустился обратно на кровать, и его голова легла на ее коленки. Серые глаза прошлись по очертаниям ее лица, освященных луной, по неидеальным линиям, которые были для него самой красивой частью ее тела. Сакура положила руку на его растрепанные волосы и убрала одну прядь с лица. Она гладила его по макушке, будто Копирующий ниндзя, бывший Шестой Хокаге и герой войны действительно был щенком, которого всю жизнь били, и только сейчас он познал ласку. Он прикрыл глаза и повернулся на бок, уткнувшись носом ей в живот. А она продолжала перебирать его серые волосы, заправлять их за ухо, смотреть, как он улыбается, когда ему щекотно. В мире было так много мест, а ему все-то надо было быть рядом с ней. Казалось, время в Конохе остановилось. Казалось, они оба были настолько счастливы в эту минуту, что лучше уже не будет. Казалось, что эти секунды просто невозможны, что кто-то вот-вот их заберет. Казалось, это намного больше, чем «переспать».