Система Крида

      Берна Крид возвращалась домой. По три дня на неделе она вела в Школе Ксавье и её филиалах занятия по ориентированию на местности и выживанию в экстремальных условиях. Работа совсем не напрягала её и даже очень нравилась: когтистая женщина любила общаться с людьми на вольном свежем воздухе. И теперь, проезжая мимо знакомой лесной местности, могла бы не спешить и насладиться видом тёмной хвойной зелени по сторонам от дороги, но…       Берна Крид торопилась. И не только оттого что соскучилась за три дня по мужу и малюткам-дочкам, а в основном из-за беспокойства, навязчивого такого и неотступного, которое вечно не давало покоя. И не в том было вовсе дело, что с детьми могли произойти неприятности — об этом-то волноваться не приходилось, ведь девочки не болели и всё на них заживало мгновенно, да и нянек вокруг хватало. Переживать приходилось как раз о няньках и обо всех прочих окружающих.       А вся беда была в том, что кое-кто слишком сильно любил своих когтистых чад, обожал до такой степени, что от этого становилось дурно всем вокруг.       Признаться, Берна и не думала, что Крид станет столь любящим и заботливым отцом: что не будет лениться укачивать днями и ночами, что станет приматывать к себе и гулять с младенцами по лесу, что начнёт всё свободное время проводить с детьми и тем вызывать в жене ревность пополам с умилением. И всё бы хорошо, да Вик совершенно не умел воспитывать. От слова совсем. И без всякой оглядки на права других людей, без мыслей о том, что девочкам потом в любом случае придётся жить в обществе людей, позволял им буквально любые, и отнюдь не всегда невинные, шалости. Система воспитания по методу Виктора Крида предусматривала лишь одно правило: «Обожаемым дочуркам можно ВСЁ!» — и заботливый папа неукоснительно следил за его исполнением.       Берна уже не обращала внимание на то, что комната близняшек напоминала нечто постапокалиптическое, а супружеская спальня Кридов не далеко ушла от неё. Пытаясь бунтовать против этого беспредела, женщина каждый раз замечала в глазах своего мужчины не только запредельное упрямство, но и затаенную боль. «У них будет детство», — говорил он, и Берна, у которой перед тем наготове была громадная куча аргументов, раз за разом отступала, памятуя о том, что увидела когда-то в детских воспоминаниях мужа. Да, он глубоко страдал от каждой строгости в адрес дочерей и как малое дитя радовался вместе с ними во время игр, но согласиться с таким положением вещей Берна всё равно не могла.       Нотации Виктору читать было бесполезно, вещать о правилах человеческого общежития тоже. Удалось лишь уговориться чаще выводить детей в лес, а если погода плохая, то по возможности ограничиваться двумя помещениями: супружеской спальней и детской.       Сегодня с самого утра шёл дождь, и Берну не покидали дурные предчувствия. Перед кем сегодня придётся краснеть, кому с горем пополам зашивать одежду или покупать новую, кому, сгорая от стыда, обрабатывать раны? Или в какое помещение, в конце концов, отправить Вика для очередного косметического (дай бог не капитального) ремонта?       Нет, разумеется, с тех пор, как близняшки сильно поцарапали Кристину, Вик, очень уважавший невестку, немного поостыл в своём стремлении создать малышкам все условия для жизни без правил, но Берна всё равно волновалась.       Съехав с дороги, миссис Крид докатила до небольшой насыпи между двумя высокими соснами, дождалась, пока одна из разработок неутомимого МакКоя откроет перед ней въезд в подземный гараж и, оставив там автомобиль, вернулась под угрюмую морось снаружи.       Старшей женщине в семье Кридов подумалось, что под таким несильным дождичком да ещё под кронами деревьев вполне можно было бы и погулять с детьми, особенно если учесть их устойчивость к всевозможным простудам. Берна внутренне понадеялась, что так оно, возможно, и есть, однако принюхавшись хорошенько, поняла, что напрасно тешит себя верой в лучшее.       «Ох, Витенька, наказание ты моё…» — сокрушенно покачала Берна головой и решительно (уж будь что будет) зашагала к такому же потаённому входу в Берлогу.       Как и Карточный Домик, обиталище Росомахи, его семьи и подопечных было очень тщательно скрыто от посторонних глаз и хоронилось под совсем уж неприметным валежником, парой упавших замшелых стволов и земляным настилом. Ну чисто берлога, что тут ещё скажешь!       Крид приблизилась к знакомому куску дернины, потянула за услужливо торчащую из неё коряжку, дверка, точно в старой сказке, отворилась и впустила женщину внутрь. Тут, соседствуя с материалами, которые посоветовал прагматичный Хэнк, упрямо красовались корявенькие панно из шишек и прочего природного материала, коряжки вместо вешалок и пара дубовых, судя по запаху, колод, служивших тумбами — словом, изнутри Берлога дышала атмосферой леса вокруг.       Берна с внутренним трепетом отметила, что царапин на покрытии стен занчительно прибавилось по сравнению с виденным три дня назад, и торопливо пошла в ту часть обширной землянки, где находились две комнаты, отведённые Кридам.       Пробираться потихоньку Берна умела как никто другой, но на Кристину вопреки всем своим опасениям всё же напоролась. После того, как двойняшки расцарапали той все руки до локтей, выпрашивая вкусненькое, и на раны пришлось накладывать швы, мать этих двух когтистых бестий стала испытывать неловкость перед ятровкой. Виктор, обожавший невестку, наверное, разве что чуть меньше своих маленьких хулиганок, после этого, конечно же, присмирел, стал больше беседовать с дочерьми и лучше за ними следить, но у миссис Крид всё равно при встрече с женой Росомахи всегда немного холодело внутри. И сегодня без этого, увы, не обошлось. Напрягшись, одна молодая мать со смущенной улыбкой поздоровались с другой и спросила:       — Скажи честно, Кристи, за эти дни есть покусанным или поцарапанные? Или погромы какие? Или порча имущества? И ничего не преуменьшай, пожалуйста. Я должна знать всё, чтоб с этим бороться.       На самом деле, Берна задавала эти вопросы каждый раз, как возвращалась в Берлогу. Хоулетт, как и её муж, врать не любила, но при этом была донельзя деликатной и всегда говорила правду, просто сильно смягчала её.       — Ой, да скажешь тоже! — махнула та рукой, на полноватом предплечье которой всё ещё виднелись шрамы (уж как их Вик тогда едва ли не зализывал — Берна чуть не сгорела со стыда пополам с ревностью). — Мой оболтус и то хуже себя вёл, когда со всеми подряд подраться норовил.       Берна улыбнулась. Двойняшек Крид с «оболтусом» Хоулеттом одних без присмотра никогда не оставляли, потому что, как ни воспитывал его строгий отец, как ни умасливала лаской мать, а способность вести себя прилично и не взрываться от всякой чепухи он при двоюродных сёстрах терял сразу и начисто. Впрочем, ему всё равно была интереснее мужская компания, и он чаще всего обретался среди отцовских учеников.       Немного успокоенная заверениями Кристины, Берна Крид снова ощутила внутри нечто похожее на панику. Нет, опасности, конечно, она не ощущала, но из-за двери в детскую до чуткого слуха когтистой женщины долетали такие звуки, от которых становилось не по себе.       «Да что ж вы там такое творите-то?» — мысленно вопросила она у милосердно прикрытой двери и, едва сдержав тяжкий вздох, неслышно приотворила её…