День, в который я отдал Ему свою душу
5 июля 2021 г., 17:59
Иногда мне кажется, что я выбрал неправильный путь. Что та дорога, по которой я иду — желание добиться справедливости — приведет меня совсем не туда, куда я изначально хотел.
Мне говорят, что я не прав. Мне говорил об этом отец, и теперь его же слова постоянно повторяет Хастур. Он говорит, что я неправильно мыслю и должен одуматься. Что Гавриил скоро убьет меня, если я не перестану думать о том, что его власть должна быть разрушена.
Я говорил ему, достаточно собрать лишь силы полиции, чтобы сломать власть этого человека.
Но ему бесполезно было говорить.
Хастур был сломлен Гавриилом много лет назад. Вероятно, его когда-то так же, как и меня, избивали в переулке. Скорее всего Гавриил тоже приглашал его в свой клуб. Неизвестно, какой рычаг давления он выбрал для Хастура, но я уверен, так и было. Может, это связано с тем, что где-то в Лестере живет его дочь, к которой он ездит всего лишь один день в месяц.
Хастур не кажется злым или глупым. Он не кажется меркантильным и хитрым. Нет, я вижу лишь усталого человека, поломанного жизнью, который лишь пытается забыться посредством алкоголя и порошка.
Мне жаль его.
Но смотря на него, я понимал, что не хочу себе такого будущего. Я либо одержу победу над Гавриилом, либо умру от его руки.
Третьего не надо.
Дождь заливает улицы, а у меня нет зонта, поэтому я весь вымок до нитки. Я не знаю, почему решил пойти домой под дождем, прямо сквозь переулки Сохо — это одно из самых глупых решений в моей жизни. Просто я снова не чувствую ничего, у меня такое ощущение — будто все эмоции погасли, оставляя странную пустоту.
Сегодня на работе Вельзевул сказала мне, что дело об убийстве расследоваться не будет, потому что…
Дальше я просто не стал ее слушать, обернувшись и уходя прочь. Кому это вообще нужно, если в очередной раз я слышу «потому что…»
Я пытаюсь почувствовать хоть что-то вместе с ледяными каплями, проникающими под одежду.
Каждый день на работе я словно теряю очередной осколок моей души, поражаясь тому, насколько безразличны все эти люди стали друг к другу. Насколько они лишены понимания и хоть какого-то минимального желания помочь.
Нет, есть лишь первобытное желание сожрать друг друга. Подставить, убить и закопать. Как бы сильно ты не хотел спасти их.
Они не хотят спасения даже для самих себя.
И мне давно уже кажется, что что-то исправлять уже поздно и даже на грани апокалипсиса никто из них не помог бы другому выжить. Демоны бы вылезли из преисподней, а люди бы сталкивали друг друга вниз, чтобы спасти собственные души. Не понимая, что, насытившись одними, демоны бы все равно полезли и к ним.
Господь свидетель — этому миру уже давно пришел конец…
Дождь настолько сильный, что стук капель об асфальт и лужи, крыши и металл вокруг заглушает любые звуки, которые можно услышать на улице. И я слишком поздно слышу шаги за спиной. Зато очень хорошо чувствую, как ко мне подходят со спины и накидывают удавку на шею. А после, как идиот, забывший о правилах самообороны, пытаюсь схватиться за нее, прекрасно понимая, что это неправильно, что нужно ударить того, кто сзади.
Но эта сила такая большая, что я не могу сопротивляться ей, задыхаясь и чувствуя, как панически бьется сердце. Пытаясь ухватиться за чужие руки, сжимающие на моей шее то ли леску, то ли проволоку. Узкую настолько, что еще немного и вспорется кожа.
Этот кто-то очень большой и сильный, прижимающий меня к себе, и я не могу сопротивляться, как-то совсем по-детски барахтаясь в его хватке.
Я думаю.
Что недостаточно силен для того, чтобы справиться не только с ним. Но еще и со всей этой чертовой жизнью. С человеком в сером костюме, возомнившим себя Богом, который может сбрасывать ангелов с небес, предлагая им немного помучиться в глубокой яме.
Человек, захвативший власть в Сохо, я действительно пытался добраться до тебя на протяжении всех этих месяцев, найти доказательство, уничтожить твоих людей, но ты в буквальном смысле неуловим. Ты много раз пытался убить меня, подсылая людей, я успел обойти все больницы этого мертвого города.
Но на этот раз я готов признать — ты победил.
Забирай ее.
Я расслабляю пальцы, чувствуя, как они холодеют, а мир перед глазами заплывает мраком, погружая в блаженную тьму.
В следующий миг я слышу звук быстрых шагов, выстрел, а после хватка на шее становится слабее, и я рефлекторно вырываюсь, судорожно глотая воздух и разворачиваясь.
Человек, который душил меня, теперь лежит на земле, совсем недвижимый, а дождь слишком быстро смывает кровь с его лба, где пуля прошла навылет, стирая остатки этого преступления.
Над ним стоит Ангел с пистолетом в руках. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, я вижу капли крови, расползающиеся по его белоснежному пальто.
— Слишком часто тебя пытаются убить, Кроули, — выдыхает он как-то слишком устало.
Как будто на моей щеке все еще нету шрама от его руки.
Я хрипло выдыхаю, чувствуя саднящую боль в горле, а потом делаю несколько шагов ему навстречу, хватаю за воротник светлой рубашки и рывком прижимаю к стене ближайшего дома этого узкого переулка. Вблизи снова заметно, как капли дождя размазали тоналку на его лице, и сквозь нее просвечивают фиолетовые синяки. Капли стекают по светлым ресницам, а его беленькие и наверняка крашеные кудри слиплись, обрамляя лоб.
Азирафель открыто смотрит на меня, вежливо позволяя прижимать его к стене и сдавливать пальцами горло, несмотря на то, что он только что спас меня от смерти.
Должен же хоть раз это делать я, а не он.
— А не странно ли, что каждый раз, когда меня пытаются убить, ты, Ангел, оказываешься рядом?
Господь, какой же он непередаваемый! Я ведь впервые прикасаюсь к нему сам. Сжимаю в руках, вплотную прижимая к себе.
Я бы держал его вот так хоть целую вечность.
Да, я должен думать о том, что чуть не отдал душу Богу, что меня чуть не задушили, а этот мерзавец, очевидно, ведет против меня собственную игру. Но жизнь быстротечна — вот меня душили, но я все еще жив. И надо продолжать жить дальше, потому что вот Ангел — и он в моих руках. Не сопротивляющийся и впервые открытый для разговора.
Уже не я связанный перед ним на стуле, не он, душащий меня в туалете ресторана. Нет, в этот раз все будет иначе. Теперь я не позволю ему воздействовать на меня, потому что сила на моей стороне, а он всего лишь спас мне жизнь.
Малая цена за мой поврежденный его улыбкой рассудок.
Я два месяца не мог забыть нашу последнюю встречу в Ритце, думая об этом мерзавце и вспоминая все, что произошло. Думал об этом каждый день, каждую ночь. И наконец-то он вылез из своей тени.
Азирафель приоткрывает рот, отводя взгляд, словно не знает, что на это ответить. У него кровь на руках — происки самого Дьявола, вещественное доказательство, маленький элемент, пачкающий его белые крылья.
— Но я всего лишь пытаюсь тебе помочь, — говорит он.
Это странно. Где самодовольство? Где игривая улыбка? Почему он выглядит так… искренне? Неужели достаточно простой дрочки в туалете, чтобы сбить с него эту спесь? Или он уже достаточно наигрался, и ему стало скучно?
Слишком много вопросов, и ни на один я не могу придумать ответ.
— Ты даже себе помочь не можешь, — я киваю на синяки на его лице. — И я уверен, это меньшее, что Гавриил с тобой делает.
Ангел обиженно поджимает губы.
— Мне не нужна помощь, — выдыхает он, и вдруг отвечает на тот вопрос, который я так часто задавал ему раньше, — мне нужен ты, Кроули.
Мои пальцы сжимаются на его воротнике сильнее, когда он произносит это. Не этого ответа я все это время от него ждал.
Несмотря на то, что ночами представлял его, лежа в постели, пытаясь повторить ощущения нашей прошлой встречи, я совершенно не желал услышать нечто подобное. Потому что в таком случае дороги назад не существовало. Потому что, услышав это всего один раз, я буду думать об этом, и все, абсолютно все, что я буду делать дальше, будет рождено из этих несложных слов.
— Зачем?
Он пытается потянуться ко мне, видимо, намереваясь повторить свой фокус в ресторане, но я вжимаю его в стену сильнее, не позволяя двинуться с места. Я настолько сильно хочу обездвижить его, что выставляю вперед колено, и невольно раздвигаю им его ноги.
Это получается непроизвольно.
Азирафель даже вздрагивает от этого действия.
— С тебя хватит всех этих игр, Ангел. Мне достаточно всего, что ты уже сделал, поэтому в этот раз ты не исчезнешь по щелчку пальцев. Не скроешься, оставив мне очередной шрам, и ничего у меня не заберешь. Ты ответишь мне, наконец, ради чего все это, иначе, клянусь, я задушу тебя прямо здесь, и твоему боссу придется коротать вечера в одиночестве.
Ангел улыбается. Безумная улыбка вновь скользит по его лицу, и совершенно невозможно разобрать, что сейчас происходит в голове этого маленького гадкого садиста.
— Я не знаю, — отвечает он, отчаянно усмехаясь и бегая блестящим взглядом по моему лицу, — просто, когда я вижу тебя, я не хочу, чтобы ты умирал. Просто ты очень красивый, и тебя хочется несмотря ни на что.
Я прикрываю глаза, но Ангел этого не видит. Я вдруг чувствую жгучее желание снять очки и посмотреть на него по-настоящему.
Еще ни один человек не вызывал у меня желания снять перед ним очки.
Добровольно.
Азирафель словно читает мои мысли и поднимает руку, тянется к очкам и медленно снимает их. Небо Лондона заволочено тучами, а потому мне не больно от солнечного света.
Он смотрит на меня с искренним восторгом.
Но кажется мне таким же поломанным, как и Хастур. Просто не до конца. Что-то есть в его взгляде, что так не дает мне покоя — и это его боль из-за той жизни, в которой он существует.
— Ты совсем не боишься умереть, Кроули, — говорит он тихим голосом, — а это значит, что ты и не жил никогда.
— Попробовал бы ты сам прожить мою жизнь, — я сжимаю пальцы на его воротнике сильнее, когда он совершенно безбоязненно, словно для него все это не является угрозой, снова дотрагивается до моей щеки, мягко оглаживая тонкий шрам, который оставил мне.
— А ты мог бы прожить мою, — предлагает Ангел, безумно сверкая глазами, — если я скажу, что в ней происходит только плохое, ты поверишь? Захочешь убивать любого, каждый раз, когда твоему боссу станет скучно? Продумывать до мельчайших деталей, как не дать поймать себя полиции, а потом не убить Гавриилу? Может, тебе даже понравится глотать любой яд, который тебе предложат?
Азирафель завороженно тянется ко мне, привставая. Я невольно ослабляю хватку, пристально глядя в эти голубые глаза.
Глаза, как говорится, зеркало души. Но его отражают безумие, которое лишь иногда разбавляется чем-то светлым, но тут же угасает.
— Может, тебе бы даже понравилось, когда Гавриил брал тебя независимо от времени и места… — шепчет он мне в самое ухо, продолжая поглаживать по щеке, и даже дождь на коже перестает казаться таким ледяным.
В глазах Азирафеля мелькает что-то странное. Он смотрит на меня удивленно и испугано и даже отводит взгляд. Он кажется таким живым и невинным в этот момент, что я сглатываю, не понимая, как этот человек может совмещать в себе столько эмоций.
Но именно это меня так восхищает.
А потом Ангел улыбается привычной улыбкой. Он тянется ко мне, и я совсем отпускаю его, позволяя приблизиться. Еще ближе.
Когда он целует меня, единственное, что я делаю — жадно обхватываю его плотнее, притягивая к себе и вжимаясь в его мягкое тело. Он целуется так самозабвенно, словно это для него непозволительная роскошь. Обхватывает меня за шею, прижимается к груди и засовывает влажный язык мне в рот.
Азирафель такой внезапно страстный, совершенно не ангельский. Он тянет меня на себя, заставляя прижать его к этой стене, и не замечает даже, как бьется о нее затылком. Мне как-то тоже на это плевать, потому что это наш первый поцелуй, который возбуждает в разы сильнее, чем его ладонь, обхватывающая мой член в ресторане.
Я провожу своим языком по его и резко отстраняюсь.
Азирафель смотрит на меня непонимающе, словно сделал что-то не так и теперь не знает, как это исправить.
— У тебя… разрезан язык, — удивленно говорю я. Не так легко этому удивиться, когда ни разу в жизни подобного не ощущал. Странное ощущение в собственном рту. — Как у змеи.
Он приоткрывает рот, стыдливо отводя взгляд, и даже прижимает к губам пальцы, и я вдруг со страхом осознаю, что, кажется, задел его.
— Маленькая прихоть Гавриила…
Азирафель внезапно отпускает меня и сильнее вжимается в стену. А я все это время просто не могу оторвать взгляд от его влажных губ.
— Покажи.
— Что? — переспрашивает он, удивленно смотря на меня.
— Покажи его. Высунь язык.
Азирафель мнется пару мгновений, а потом высовывает изо рта кончик раздвоенного языка, не очень уверенно проводя им по губам.
Это выглядит настолько порочно, словно этот Ангел — древний искуситель, а я невинная жертва — попавшаяся ему случайно под руку.
Я не удерживаюсь и склоняюсь над ним, проводя по его языку своим и снова затягивая в поцелуй.
Азирафель удивленно стонет, а потом обнимает меня и снова льнет ко мне. Так пылко и страстно, больше не стесняясь и желая отдаться влечению.
Очень сложно сказать, сколько мы так простояли под дождем, не отрываясь от стены и влажно целуясь, словно никогда в жизни не испытывали этого по сути обычного чувства.
Я все не мог отстраниться от него, наслаждаясь его телом, податливостью, тем какой он на самом деле гибкий и покорный, если обнимать его и сжимать пальцами талию. Словно вовсе не тот человек, который был со мной в Ритце. Сбросивший маску дерзости и пафоса и показавший свою истинную сущность.
Такого так и хотелось поставить на колени. Он словно сам просил об этом, так развратно постанывая и облизывая языком мой рот.
Просил, стонал и подставлялся под любые мои ласки, которые я готов был дать ему со всеми любовью и страстью, на которые только был способен.
***
Я привел его к себе домой. Ангела. Убийцу, которого ищет вся полиция, который настолько хитер и гениален, что до сих пор никто даже не знает, как выглядит «тот самый Ангел». Это я знаю, что у Ангела невероятно мягкие белые волосы, которые так приятно сжимать пальцами, и эти прекрасные голубые глаза, которые могут принадлежать только созданиям, которые, возможно, действительно живут на небесах. Господь, если ты и вправду существуешь, ты зря упустил этого Ангела из-под своего крыла. Прямо на эту грешную землю, чтобы он попал в руки к такому, как я, как Гавриил, чтобы он, по каким-то неизвестным причинам стал убийцей в руках человека в сером костюме. Как он говорил — это лишь способ выживания. Азирафель невероятно соблазнительно стонал, раздеваясь посреди моей комнаты, пока я не выпускал его из объятий. Он — как прекрасное маленькое божество, которое даже кажется кощунственным трогать лишний раз и пачкать это тело грехом. Кем бы он при этом ни был. Становится передо мной на колени, расстегивая пряжку на моем ремне. — Надо же, как ты покраснел, — говорит он, выпуская мой член изо рта и поглядывая блестящими глазами. — А я, случаем, не сорвал твою невинность? Я на это лишь усмехаюсь. — У меня было много женщин, — и Азирафель мягко улыбается мне в ответ, — но с парнями, увы, не доводилось. Его глаза загораются еще большим блеском. — Чем же я заслужил такую честь, — говорит он, одновременно с этим облизывая головку своим нечеловеческим языком, и я впиваюсь в его светлые кудряшки. — Ты необычный. Невероятный, таких, как он, мне кажется, не бывает на всем свете. Азирафель поднимается, облизывая блестящие от слюны и смазки губы, и садится ко мне на колени, обхватывая бедрами талию. — Тогда ты не против, если я буду сверху? — шепчет он, потираясь ягодицами о мой член. — Все что угодно, Ангел. Ты можешь взять меня за руку, можешь коснуться груди, чтобы почувствовать, что в ней уже давно не бьется сердце. Можешь заглянуть мне в самую душу, я готов открыть ее для тебя. Я бы отдал ее тебе, если бы не продал давным-давно. Даже Бог в небесах не нужен, чтобы исполнить то, чего отчаянно хочет душа. Для этого нужен всего лишь Ангел, которому достаточно лишь простонать. Ты — мой личный Бог, и я готов встать ради тебя на колени. У меня даже голос сбивается от того, как он сжимает мои плечи. — Азирафель, — поправляет он, прикрывая глаза. Мне кажется, если когда-нибудь мне приставят пистолет к виску, и, как принято говорить, вся жизнь пронесется перед глазами, единственное, о чем я вспомню, этот момент. Когда Азирафель опускался на мой член, обняв меня руками за шею, тяжело и сбивчиво дыша. Как он жмурился и довольно стонал, потираясь о мой живот и оставляя на нем липкую смазку. Как продолжал быстро и тихо шептать мое имя, словно читал молитву. Наверное, я должен был чувствовать себя игрушкой в его руках, неким средством удовлетворения. Но я чувствовал себя самым счастливым человеком на этом чертовом свете. Везунчиком, в руки которому попал Ангел. Ангел с поломанными крыльями. Я нащупал у него на спине два длинных шрама. Он вздрогнул, когда я провел по ним пальцами, опускаясь ниже, укладывая ладони ему на ягодицы. Наверное, я еще никогда в жизни не получал настолько яркий и безумный оргазм. — Ты вернешься? — спрашиваю я, когда он смотрит в зеркало, осторожно завязывая бабочку на шее и поправляя воротник рубашки так, чтобы не было видно засоса, который я случайно оставил ему. — А ты хочешь? — он оборачивается. Я стою в одних штанах, и у меня зудят царапины на груди, которые он оставил мне в порыве страсти. — Хочу. Азирафель удивленно вздыхает, быстро моргая и как-то неуверенно приоткрывая губы. Что, Ангел, неужели все твои любовники ограничивались только одним разом? А я бы наслаждался вечно, ведь за один раз тобою просто невозможно насытиться. — Тогда я вернусь, — отвечает он. И он возвращался. Так часто, как только позволяли его положение и моя работа. Возвращался, отдаваясь мне так самозабвенно, словно это был последний раз, когда мы могли быть вместе. В каком-то смысле нас обоих могли убить в любой момент. Поэтому эта страсть, это отчаяние, с которыми он порою двигался на мне, были полностью оправданы. Азирафель каждый раз словно загорался, стоило ему только сбросить рубашку и прильнуть ко мне в поцелуе. Шептал те слова, которые звучат только тогда, когда заходит солнце. На его теле постоянно что-то было, что он изо всех сил старался прикрыть. То синяк на щеке, то разбитая губа. То ссадина на груди, то новый порез или шрам. С каждым разом меня все больше злило осознание того, что все это с ним делает Гавриил, который вроде как ценит его невероятный талант — убивать каждого, кто ему неугоден, но в то же время обращается с ним хуже, чем с домашним питомцем. И на каждый мой вопрос — почему он не уйдет. Азирафель отвечал. А куда? Он говорил, что больше ему попросту нечем заняться, а боль — это то, чего он уже давно на самом деле даже не чувствует. Отличный бонус, чтобы терпеть такого, как Гавриил. И в этом я как никто другой его понимал… У нас не было возможности встречаться нормально. Либо моя квартира, либо отели. Ведь глаза Гавриила были везде, даже Хастур в последнее время стал поглядывать на меня так, словно бы он что-то знал. А мне было откровенно плевать. Я готов был забрать Азирафеля из рук этого мерзавца, готов вытерпеть что угодно. Гавриил и так имел на меня зуб, так что я ничего не терял, трахая его любовника. Это Гавриил терял отличную возможность познать любовь этого нежнейшего на свете существа. Которое он опустошил до такой степени, что Ангел улетел в тот рай, который посчитал для себя более приятным. Только всему хорошему рано или поздно приходит конец.***
Мы стоим в старой церкви, рядом с телом убитого священника, и Хастур в кои-то веки выглядит удивленным. — Это очень иронично, согласись? — говорит он мне, задумчиво оглядывая вспоротую шею. — Ведь его убил Ангел. Я оборачиваюсь, видя, как Азирафель сидит в стороне, на длинной скамейке, равнодушно оглядывая витражи на окнах. Не удерживаюсь и подхожу к нему, садясь рядом, оставляя судмедэкспертам их работу. — Почему ты каждый раз возвращаешься? Ангел поворачивается ко мне и смотрит на меня. — Чтобы проверить, поймают ли меня, — отвечает он. — Ведь если нет, значит, я хорошо выполнил свою работу. — Ты никогда не задумывался, что это небезопасно? — А что, ты собираешься арестовать меня? — спрашивает он. — Мы уже решили, что этого не будет. Но знаешь, мысль, что ты наденешь на меня наручники на глазах у всех и прижмешь к себе… так возбуждает. Мы бы хоть раз обнялись на людях. — С тобой можно говорить серьезно? — я тяжело вздыхаю, отворачиваясь от него и смотря на Хастура, все еще разглядывающего труп. — Я серьезен, как никогда, Кроули, — говорит Ангел и опускает взгляд на мою ладонь, которая лежит так близко к его бедру. — Я устал. Невероятно сильно устал, Кроули. Мне больше не хочется ничего, и, если бы не встреча с тобой, я был бы даже рад, если бы в какой-то момент, играя со мной в русскую рулетку, Гавриил выиграл. Азирафель редко что-то говорил о своей жизни. Как правило, все его слова были лишь о том, как я красив, как он хочет меня и все в таком духе. Он готов был говорить о чем угодно, только не о себе и не о том, что происходит вокруг нас. — Все было бы куда проще, будь я действительно ангелом, — говорит он с особенным отчаянием в голосе. — Знаешь, помощь людям… звучит намного лучше, чем просто бессмысленные убийства. Возможно, я просто выбрал не тот путь. Но ничего уже не изменить. В этот момент я понимаю, как же сильно Гавриил измучил его. По тому, как он вздрагивал, когда я трогал его в постели, я даже понимал, что именно тот с ним делает, как обращается. От того, как Азирафель блаженствовал, беря все в свои руки и двигаясь на мне, какое непередаваемое счастье было на его лице. Я понимал, как Гавриил на самом деле с ним жесток. Иногда я думал, что для Азирафеля я всего лишь некий способ компенсации, и все его слова, которые он шептал мне на ухо, лишь простая манипуляция, чтобы ее получить. Но даже если бы это было истинной правдой, а не моими домыслами, я бы не позволил ему уйти из моей жизни. И даже мысль о том, что сделает со мной Гавриил, узнав, чем я занимаюсь с его ангелочком, меня не пугала. Гавриил вообще не пугал меня с самого начала. Настолько Азирафель поселился в моем разуме со своими голубыми глазами и безумной улыбкой, шепча мое имя. Ангел Господень. Моя маленькая личная одержимость. Настолько, что я даже не задумался, что если в какой-то момент Гавриил об этом узнает, он мне отомстит. Ведь Гавриил хотел убить меня с самого начала. — Знаешь, когда я был ребенком, — говорит Азирафель, задумчиво глядя на витраж церкви. Его ладонь лежит на скамейке, так близко к моей. Вокруг не так много людей, ведь это церковь, сюда не пускают просто так, после произошедшего. Но я все равно кладу свою ладонь рядом, едва касаясь его пальцами. Совсем невесомо. Это единственное, что позволено нам сейчас, — меня часто водили в церковь. Я обожал витражи с ангелами. Скажи мне, Кроули, какой мерзавец придумал для меня эту кличку. Это так ужасно. Я ненавижу ее. — Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Он смотрит на меня. Его взгляд так тяжело выносить. Одновременно безумный и такой красивый. Такой чарующий и такой несчастный. — Ничего, — говорит он и улыбается. Знакомой мне улыбкой, какая была на его лице в день нашей первой встречи. — Не изменить уже ничего. Он был не прав. Изменить можно было многое, просто он не хотел. Азирафель устал от всей этой жизни, действуя чисто механически, как заведенная кукла. Даже при том, что он в какой-то степени был гением, манипулятором, все это тяготило его. Он действительно не желал ничего, чтобы изменить. Ему было достаточно просто всех этих ночей уединения и наших объятий. Жадных поцелуев и прикосновений. Ему правда этого было достаточно, ведь он убедил меня в этом. И вера в это и стала моей ошибкой.***
Каждая история имеет две стороны. Если говорить банальным языком — черную и белую. И даже объяснять не нужно, что это означает, потому что этому учат еще в начальной школе, расписывая детям различия между добром и злом. Но вырастая, мы понимаем, что оказывается, все намного глубже. Что свет порой скрывает в себе тьму, которая разъедает его, как яд, а даже в самой мрачной тьме может жить капелька света, пытающаяся вырваться наружу. И сейчас, вспоминая всю эту историю, я отчетливо понимаю, насколько сильно я не замечал той самой обратной стороны, слишком сильно залюбовавшись на ту, что Ангел с таким достоинством демонстрировал мне. Понимаете, я видел лишь тень, отражающуюся от его истинного образа, который на самом деле так и не разглядел. Вероятно, я просто не хотел, потому что тот самый образ меня вполне устраивал. Вообще-то, я мог элементарно подумать. Я детектив, и это моя работа. Но дело в том, что я очень плохой детектив. Иначе я бы сразу понял, что происходит прямо перед моим носом. Однажды я пришел утром в участок и встретился с встревоженным и бледным Хастуром. От него так сильно несло сигаретным дымом, что хотелось спросить, а перестает ли он курить вообще хоть на минуту. Мне было больно на него смотреть, потому что таким я не видел его еще никогда. Я не успел спросить, что произошло, как рядом появилась наша начальница. Она выглядела такой же усталой, и что-то в ее взгляде выдавало какую-то непонятную эмоцию, которую я так и не смог считать. Она подошла к нам, окидывая меня пристальным взглядом, вздохнула, выпрямилась, а потом протянула мне в руки отчет, уже отмеченный красным штампом. — Гавриила убили, — произнесла Вельзевул. В первые секунды я даже не мог осознать смысл ее слов. Всевидящий Бог, абсолютный повелитель, этот человек, которому, казалось, было позволено все, безнаказанный, великий. Кто-то просто убил его? Это же было невозможно. — Кто? — спросил я, глядя на Вельзевул. Она уставшая, злая, недовольная тем, что ей прибавилось лишней работы. Вельзевул улыбнулась одним уголком губ. У меня даже мурашки прошлись по коже от того, как жутко она вдруг стала выглядеть в этот момент. — Открой дело, Кроули, — ответила она, продолжая стоять. — И прочти. Я кинул взгляд на Хастура. Он продолжал смотреть на меня нечитаемым выражением лица, и смысл происходящего начал понемногу до меня доходить. Открыв папку с делом, вместо описания трупа, я сразу увидел фотографии вещдоков. Среди которых узнал очки. Те самые — мои любимые, которые я хранил еще со школьного возраста, не расставаясь с ними ни на один день. Я выдохнул, глядя на это фото, слыша, как шевелится за моей спиной Хастур. — Это еще ничего не… — начал я, но Вельзевул перебила. Она сама перелистывала бумаги в моих оцепеневших руках, и я увидел пистолет. О котором я напрочь забыл. — А это оружие, из которого он был застрелен, — продолжила она, — а еще есть мотив, Кроули, ты почти год кричал, что Гавриила нужно убрать. — Но не убить! — воскликнул я, закрывая папку. — Я этого не делал, меня подставили! Вельзевул ухмыльнулась. — Я знаю, — говорит она, — иначе бы ты не стоял просто так здесь, а тебя бы привели сюда. Это дело пока не видел никто, кроме Хастура, который теперь главный по нему. Я повернулся к Хастуру, понимая, отчего он такой дерганный. Мне бы тоже было неприятно, если бы я вел дело собственного напарника. — Мафия ждет огласки, чтобы знать, кому мстить, — произнесла Вельзевул, смотря на меня, пока я вообще мог хоть как-то различать ее слова, — и мне бы не хотелось отдавать тебя им, поэтому… Вельзевул сделала паузу, и я пристально посмотрел на нее. — Поэтому я уже провел расследование, — закончил за нее Хастур, — причина смерти не выстрел. Гавриила отравили. Во всяком случае, именно так я напишу в деле. — Так что, если ты сможешь «найти» того, кто сделал это, Кроули, — продолжает Вельзевул, — ты останешься невиновным. А пока, дело уйдет в нераскрытые. А ты знаешь, кто у нас виновен во всех нераскрытых делах. Разберись с этим, Кроули. Мне больше не нужны проблемы с мафией. С Гавриилом было удобно, а договариваться с новым главой у меня совсем нет желания. — А кто новый глава? Я задал этот вопрос, хотя уже давно знал ответ. Должен был догадаться еще в тот день, когда он улыбнулся мне. Когда впервые произнес мое имя. Вельзевул ухмыльнулась, развернулась и ушла. Хастур положил мне ладонь на плечо, крепко сжимая. То ли знак поддержки, то ли угроза. Теперь не разобрать. Враги, как выясняется, повсюду. Опасность может подстерегать даже от самого близкого человека. — Любовники, — прошептал мне на ухо Хастур, склоняясь и сжимая пальцы сильнее, — предают в первую очередь. — К чему ты это? — Гавриил слишком ему потакал. А еще не ценил. Вполне естественно, что у Ангелочка в конце концов не выдержало терпение. — Причем тут я? — обернувшись, я вдруг заметил в его глазах понимание. — При том, что, когда трахаешь любовника главы мафии, не стоит оставлять следов на его теле, если ты не уверен, что один пользуешься им, когда папочка не видит, — голос Хастура снизился. — Меня могло не быть рядом, чтобы вовремя его оттащить. — Меня пытаются обвинить в убийстве, которое я не совершал, и вся мафия решит накинуться на меня, если… Мое яростное шипение перебила ладонь Хастура, которую он прижал к моему рту. — Да, если ты не перестанешь верещать на весь отдел, — ответил он, — это дело не будет предаваться огласке. Я позабочусь об этом. Отвернувшись от Хастура, я вырвался из его хватки. Предатель. Все это время был рядом, действуя за моей спиной.***
— Ты подставил меня! Азирафель оборачивается ко мне, когда я врываюсь в кабинет с шумом распахивая двери. Двое охранников по бокам от стола, рядом с которым стоит новый глава мафии, вскидывают оружие, но он одним жестом останавливает их. А затем машет рукой, намекая, чтобы они покинули его. Он ухмыляется, глядя на меня, когда мы остаемся одни, пока внутри меня кипит ненависть. — Я бы сказал, что «подставил», не слишком подходящее слово, — говорит Ангел, разводя руки в стороны. Делает вид, словно долго думает, а затем поднимает брови. — Скорее… воспользовался. Сжимаю кулаки, делая к нему шаг. — Ты так спокойно это признаешь? — выдыхаю я, глядя, как он с интересом прищуривается, следя за моей реакцией. — После всего… ты просто говоришь, что воспользовался мной?! Азирафель опускает взгляд, приоткрывая рот, а затем поднимает, довольно сверкая глазами. Очень резко меняясь в лице. — А разве не этого ты все это время хотел, Кроули? — говорит он, делая ко мне мягкий шаг. — Ты был единственным во всей полиции, кто открыто заявлял, что ему нужна смерть Гавриила… — Я не говорил смерть… — Ты подразумевал, — поправляет Ангел, подходя ко мне, привставая и приближаясь к моему лицу. — Ты жаждал этого всей душой. Возможно, ты не говорил, насколько это важно, но я знал… знал, что это именно то, чего ты хочешь. И так удачно получилось, что ты не мог об этом молчать. Он довольно улыбается, медленно обходя меня по кругу и останавливаясь за спиной. — Потому что никто бы не поверил, что какой-нибудь неизвестный мальчик из полиции вдруг пристрелил Гавриила, верно? — продолжает Азирафель, шепча мне на ухо из-за левого плеча. — Но никто не станет сомневаться, что это сделал ты. Человек, который в открытую заявлял. — По твоей вине мне грозит тюрьма, — говорю я низким голосом, когда он вновь встает передо мной небрежно поправляя края пиджака. — А если не тюрьма, то смерть от рук твоих же людей, которые будут мстить за своего босса. Ангел улыбается. — Нет, — отвечает он, — мои люди уже никому не будут мстить. Они будут делать все, что скажу я, потому что особо преданные Гавриилу люди, которые не хотели признавать меня новым главой… — Азирафель закатывает глаза, мягко качая головой, — уже ничего и никогда не сделают. Мафия моя. И будет делать все, что прикажу я. Поэтому… — он снова приближается ко мне и ухмыляется, — твоя безопасность в Сохо… полностью в моих руках. Я сглатываю. Это звучит как откровенный шантаж. — Это не отменяет того факта, что в полиции есть целое дело, по которому я виновен в убийстве. — Да, — Азирафель кивает, — маленький минус. Но не я ведь там должен быть, верно? — и виновато улыбается. — У всего есть цена, Кроули. И это самая малость, которую ты заплатил за то, что с самого начала перешел дорогу моему боссу. Он бы убил тебя уже через месяц, если бы не вмешался я. Если бы я не вмешивался каждый раз, когда Гавриилу надоедало твое упорство. Цена за жажду к справедливости. Цена за грех, который я совершил, когда познакомился с ним. — Кроме Хастура и Вельзевул никто не в курсе, — продолжает Ангел, — а они мои люди. Иначе как бы я узнавал о каждом твоем шаге? — он расплывается в довольной улыбке, а я прикрываю глаза. Предатели повсюду. — Хастур очень полезный, и ему нужно не так много, чтобы работать. А Вельзевул всегда готова сотрудничать, лишь бы никто не трогал ее людей и их семьи. Выгодное сотрудничество — всегда залог успеха. Поэтому и в полиции тебя никто… не тронет. Ангел замолкает, внимательно глядя на меня, проверяя дошло ли до меня все, что он объяснил. Но ярость продолжает застилать мне глаза. А потом, когда до меня доходит окончательно, я даже разжимаю кулаки, которые все это время сжимал. Исчезает все. Вся та гамма эмоций, которую я так остро ощущал, разлетается в один миг. И остается то самое, так знакомое мне чувство. Ничего. — Это значит… — начинаю я, и Азирафель с интересом прищуривается. — Что вся моя жизнь теперь зависит только от того, чего захочешь ты? — я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. Эти холодные голубые глаза. — Ты окружил меня со всех сторон, и одно твое слово — меня убьют или посадят. Этого ты хотел? Полного подчинения? — я выдыхаю с легким смешком. — Все это было лишь одной большой манипуляцией! Но зачем?.. Азирафель отводит взгляд. — Я никогда тебе не врал, — говорит он и делает ко мне шаг. Я должен отступить, оттолкнуть его. Черт возьми, застрелить прямо сейчас, потому что он заслужил, а потом позволить его людям убить и меня. Маленькая жертва за сотни спасенных жизней. Должен предпринять хоть что-то. Но не делаю ничего, когда он подходит ко мне и заглядывает в глаза, — все, что я когда-либо говорил тебе, абсолютно все, было правдой. — Тогда я не понимаю! — Я говорил тебе, что мы выживаем, и для меня это был единственный способ выжить. Ты был идеальным шансом избавиться от Гавриила во всех смыслах, и ты же стал идеальным методом, чтобы занять его место. Если бы я убил его просто так, все мотивы и обстоятельства бы указывали на меня, и никто бы из мафии за мной не пошел. Меня бы убили. А тебя не убьют. Я позаботился об этом. — Но какой ценой ты всего этого добился?! — я хватаю его за пиджак, толкая вперед, и он врезается в собственный стол. Стискивает его край пальцами, морщится, но перебарывает в себе желание сопротивляться. Прикрывает глаза и спокойно выдыхает. — У всего есть цена, важно лишь заплатить наименьшую, — произносит Ангел. — Я не виноват в том, что во всем моем тщательно спланированном плане, оказался непредвиденный изъян. — Какой? Ты же чертов гений! — Ты — Кроули. Все вертелось вокруг тебя, но я и подумать не мог, что все зайдет так далеко. Я не планировал спать с тобой, все было куда проще. И быстрее. Я полгода откладывал убийство Гавриила, только ради того, чтобы побыть с тобой дольше. Я сжимаю его пиджак сильнее. Азирафель не выдерживает и поднимает руку, касаясь моего запястья. — Не знаю, сколько бы я еще тянул, зная, что это продлит наши с тобой встречи, но Гавриил все узнал и… — он вздыхает, — пришлось действовать. Иначе бы он убил меня. — Я не собираюсь, — я встряхиваю его, и Азирафель вновь прикрывает глаза, — быть твоей послушной шестеркой. Ты не заставишь меня… — Ты можешь уйти, — Ангел спокойно отпускает меня и опирается о стол, — я тебя не держу. Клянусь, ни полиция, ни мафия, ни кто-либо другой во всей Англии не тронет тебя, где бы ты ни был. Мне не нужно от тебя ничего. Ты дал мне достаточно, и даже больше. Я не собираюсь держать тебя рядом, шантажируя твоей жизнью или свободой. Сжимаю губы, тяжело дыша, пытаясь убедить себя в том, что это не манипуляция. — Но, если ты вдруг решишь остаться со мной… — тихо продолжает Ангел, — я дам тебе все. Я никогда не врал тебе, когда мы оставались одни. Ничего из всего, что я говорил не было ложью. — И все это тоже ложь! Он опускает голову, скромно улыбаясь. — Ты можешь верить во что угодно, дорогой. Фактов это не изменит. Ни того, что ты нравился мне, ни того, что я делал все ради выгоды. Я готов отпустить тебя прямо сейчас и больше никогда не появляться в твоей жизни. А еще я готов сполна отплатить тебе за то, что ты помог мне занять место Гавриила. Ведь без тебя, у меня бы ничего не получилось. Ангел приподнимается, кладя ладони мне на плечи, и как бы сильно я не хотел отстраниться от него, я не смог. Когда он прижался к моим губам, я подумал лишь о том, как он прекрасен и мягок. Как сильно я хотел его и боготворил. Но Дьявола на самом деле тоже можно боготворить. Разницы нет никакой. — Поэтому подумай, прежде чем принимать решение, — произносит Азирафель, отстраняясь, мне в самые губы. Я сжимаю пальцы на его пиджаке сильнее. А потом со всей силы, что у меня еще осталась после осознания подобного предательства, бью его по лицу. Азирафель пошатывается, хватаясь за стол, и я отступаю на шаг. Он вскидывает на меня взгляд, моментально превращаясь в Ангела с блестящим от восторга взглядом и довольной улыбкой. И ничего не говорит мне, когда я молча отворачиваюсь и покидаю его кабинет.***
У меня такое чувство, будто вся боль этого мира лежит на моих плечах. Сердце стало тяжелым, а мир будто стал холоднее. Может, это ощущение моего Падения перед тем, перед кем падать я не хотел. Господь, почему за то, что я просто пытался, я Пал в твоих глазах? А может, все это лишь побочный эффект порошка, разбавленного в пенящемся шампанском. Современная личность будто обязана состоять из кокаина и марихуаны, чтобы не позориться перед папочкой в светлом костюме, заправляющим этим местом, в котором скопились все возможные грехи и пороки. Очень уставшим папочкой, который возомнил себя Богом. Богом этого маленького Ада под названием Сохо. Пьяным быть легко, тяжелее быть трезвым. Ведь так ты не настолько остро осознаешь то, во что вдруг превратилась эта жизнь. Сложно вообще сказать, где добро и где зло, ведь это Бог создал Дьявола, и кто из них в таком случае плохой парень? Умел ли любить Азирафель, ведь Бог просто уже успел устать от всего этого. Создав Дьявола, он отдал эту привилегию ему. Поэтому сложно сказать, кого из этих двоих я на самом деле повстречал в тот день в казино. Может, это вообще был просто потерявшийся где-то в Раю Ангел, который так и не смог найти дорогу домой. Я любил его. Если честно, я не знаю, были ли наши отношения всего лишь искусно созданной манипуляцией, несмотря на то, как отчаянно он убеждал меня в том, что его слова не были ложью. Но все это было настолько умело, что я не заметил, влюбившись в него. Ангел — хитрый манипулятор, искусно играющий человеческими жизнями. Он безумец, для которого нет рамок. Он может позволить себе что угодно, прекрасно зная, что в итоге никто не поймает его, а наказание не для него. Я встретил Ангела еще тогда в казино. Господь не помог мне, когда был так нужен, раздав неправильные карты. Это Ангел пришел ко мне, когда я был привязан к стулу и был готов умереть, протянув мне руку помощи, предложив сделку со смертью и вытащив меня из этой бездны, пообещав даровать мне свободу и жизнь. Дьявол в человеческом теле, взявший меня за руку и пообещавший мне Рай. Азирафель был совсем другим. Иногда у Ангела как будто случались порывы совести, страха и желания. И тогда просыпался Азирафель. Нежный и чувственный. Маленький Бог, уставший от жизни. Который, как я верил, умел любить. И теперь не разберешь, в кого из них я влюбился. В гадкого психопата Ангела, разрушившего мою жизнь и надевшего на меня ошейник. Или Азирафеля — которого я целовал ночами, который шептал на ухо мое имя. Две невероятных сущности, сошедшиеся в одном человеке. Нереально и непередаваемо. То, что невозможно забыть. От чего невозможно отказаться. Я любил его. Азирафеля, Ангела, это было не важно. Бога или Дьявола. Вы бы тоже полюбили того, кто смог заглянуть в вашу душу и не ужаснуться тому, что он там увидел. И не важно, насколько это взаимно. Можно верить во что угодно, можно отрицать, что Дьявол существует, но это, как сказал один Ангел, не изменит фактов. И факт в том, что сейчас я сижу в его клубе, в том самом кабинете, когда-то принадлежавшем Гавриилу, на мягком диванчике, на котором когда-то сидел он сам. Чувствую тело Азирафеля, сидящего вплотную ко мне и держащего бокал с шампанским в руках. Он довольно диктует условия своим людям, так пусто и преданно смотрящих на него. Так же когда-то они смотрели на Гавриила. Их преданность не стоит ничего. И единственное, что отвлекает меня от мерной речи Азирафеля, которую я точно так же пытаюсь понять, это его пальцы, сжимающиеся на моем колене и мешающие сосредоточиться. От Азирафеля тяжело оторвать взгляд. Он слишком великолепен в этом антураже. И мне даже не больно смотреть на него без очков, ведь ради меня свет в кабинете всегда приглушен. И когда Ангел, отпустив своих людей, с довольной улыбкой протягивает мне бокал с чрезмерно пенящимся шампанским, я думаю лишь о том, что хотя бы один из нас любил по-настоящему. Хастур был прав — мне не следовало лезть во все это. Но разве я хоть когда-нибудь кого-то слушаю? Даже если бы Бог лично шепнул мне на ухо правильный ответ, я бы выбрал тот, что устраивал лично меня. Я предпочитаю верить лишь в собственную истину. И в этой самой истине. Ангел тоже любит меня.
