По Птицеву велению

На следующий день у Разумовского была запланирована поездка в «Радугу». Он часто навещал альма-матер, не для публики, просто навещая, приглядывая за приютом и его воспитанниками. Учитывая то, что приходить в гости с пустыми руками воспитанный и добрый мальчик Серёжа считал неприличным, свободные руки Грома очень пригодились при выгрузке подарков из машины. Игорь понимает, почему тот так дорожит такими возможностями – детские лица чисты. Ни один из воспитанников Радуги не несёт в себе тьмы, её разрушительных, диких отпечатков. Для Разумовского видеть мир, каким он есть – дорогого стоит. Во всех смыслах. С воспитательницей Сережа и вовсе обнимается, легко-легко, аккуратно, не взваливая на хрупкие плечи лишний груз, но тепло без меры. Грому кажется, что женщину на несколько секунд окутывают теплые светлые крылья, но он не знает, правда ли это, или просто навеянная теплом встречи иллюзия – он только учится видеть мир иначе. Пару часов спустя, после чаепития, Разум ведёт его по зданию, проводя экскурсию. Игорь идёт за ним следом по светлым коридорам, прикрывая глаза, чтобы чётче ощущать проступающие из чужой памяти воспоминания. - Может быть, в этом наша сила? Разумовский смеётся, качает мандариновой на свету головой. -Игорюш, вот сразу видно, что ты почти не интересовался родственными душами. У нас у всех такое происходит, когда души ещё крепче срастаются. Игорь кивает, радуясь, что даже в этом месте, не имея родителей, Серёжа был счастлив. Душу наполняет тихая, светлая грусть. Особенно при взгляде на фото вихрастного темноволосого паренька, чем-то неуловимо напоминающего самого Грома. - Представляешь, все считали нас родственными душами. – Серёжа улыбается совершенно неловко и прекрасно. – Только мы никогда ничего не слышали, сколько бы за руки не хватались. Да и Олег всегда считал, что его родственная душа поспокойней должна быть, не такой шебутной. Игорь видит Волкова – деловито нахмурившего брови, нагладко выбритого, приехавшего на побывку и заставшего Разумовского попытке снять кота с дерева. Кота спасли, но Серёжа обцарапался весь, и Олегу пришлось обрабатывать его ссадины и синяки. Спокойный, но неуловимо суетный в своей защите и заботе, темный, ему точно не подходил яркий, слепящий собой Разумовский. Нет, тут нужен был кто-то другой, совершенно на него непохожий, светлый, но мягкий, суетный снаружи, но собранный внутри… Серёжа смеётся, кивает, соглашаясь с его мыслью. - Да, надо бы их познакомить… - На светлое лицо слетает тень от чужого крыла. – Знаешь, а я ведь так и не верю, что он мёртв. Знаю – но не верю. И теперь уже кивает Игорь. Ему совершенно понятно желание Сергея, но при этом он и сам не чувствует, что Волков мёртв. Не чувствует – и всё тут! - Мы можем проверить. Послать дополнительный запрос или напрямую связаться с военными той территории, где его потеряли. Такое же уже было, и не раз. Может, он действительно жив? Голубые глаза вспыхивают аквамариновыми звёздами. Восторг и надежда омывают сердце теплым бризом, когда улыбающийся Серёжа переплетает их пальцы. Приятная щекотка смешивается с вибрацией от звонка телефона. Игорь свободной рукой вытаскивает из кармана Разумовского смартфон, переводя звонок на громкую связь: - Да, Марго? - Игорь, он вернулся.

***

В башню они приходят вдвоём, вопреки всем обещаниям. Ни Игорь, ни Серёжа, просто не могут рисковать чужой жизнью, не имеют на то права. Птиц даже не смотрит на них, стоит, прислонившись к скосу некогда выбитого собственным телом окна, шарит хищным взглядом по городу, ощупывает свои владения. - Здравствуй, Сергей.. Гром, привет! – Отозвался он, вскидывая когтистую длань в воздух. - Не хочешь, чтобы я здравствовал? – С удивительно спокойной для себя улыбкой спросил у него тихо Гром. - Ты даже представить не можешь насколько. – Птиц склонил голову, упершись лбом в стекло. – Ты говорил, что я его уничтожу, но для меня – это ты его убиваешь, гасишь мой свет. Последние слова он прошептал, в одно мгновение оказываясь перед Разумовским. От болезненной, сковывающей душу нежности на хищном лице становится не по себе от смущения. Серёжа краснеет, мнётся, моргает, но взгляда не отводит, даже когда Птиц ведёт кончиками пальцев по его щеке. - Ты поэтому хотел его убить? Потому что праведники сгорают первыми? – На удачу, по наитию, по тонкой, как свечной фитиль без воска, нити понимания спрашивает Сергей. Птиц морщится, вдыхая сквозь зубы, жмуря глаза. - Я не позволю этому произойти с тобой. – В следующую секунду Птиц поворачивается к Грому, улыбаясь, и вытянув вперёд руки, бросается на майора. - Нет! – Черные крылья, ещё больше тех, что были, одним мощным взмахом опрокидывают Сергея в сторону, на диван, а сам хохочущий Птиц крепко обнимает Грома, прижимая к себе. Ещё один взмах – и стекло разлетается осколками, искрами смеха обезумевшего Птица. Игорь поневоле испытывает восторг – летать ему нравится, хоть с этим чувством он знаком плохо: без крыльев летать – только падать. Игорь крепче хватается за пернатые плечи, и Птиц улыбается ему, почти ласково, обнимая в ответ ещё крепче. Чтобы через секунду развеяться дымом.

***

Серёжа воет, сползая с дивана вниз на пол. Он одной ногой в могиле, он одной душой вне тела, и это больно, больно, умирать в одиночку, да ещё и не самому, душу рвать, то ли чтобы отпустить поскорее, то ли чтобы удержать хоть на секунду в искарёженном, разбитом от удара теле. Он слышит, как Игорь умоляет отпустить его, но Сергей не может. Он не может жить в пол-сердца, едва узнав, как жить с полным. - Тише, тише… Всё уже закончилось. – Воркующий Птиц обхватил его за плечи, помогая встать, и подвёл к разбитому окну. – Смотри, видишь? Теперь ты свободен! Мы свободны! – Воодушевлённо вещал дух, обнимая его всё крепче, шепча всё нежнее. За его теплом почти не чувствовался стылый могильный холод утекающей из тела крови. Почти. Почти. Сергей посмотрел на делёкую темную точку внизу, после чего кивнул Птицу, признавая: - Да. И с улыбкой шагнул вперёд. В небо.

***

Птиц пытался его остановить, подхватить, но Разумовский только смеялся всё громче, отбиваясь от него руками и ногами. Ветер забивался под одежду, а Серёже казалось, что это Игорь обнимал его со спины, силясь прикрыть собой от удара. Нет, не казалось – так и было. За горестным криком Птица, сам удар о землю Серёжа пропустил. Лишь в груди на секунду стало тесно-тесно и жарко, отдаваясь горячей волной влаги в горло и рот. Игорь был рядом, только руку протяни. Серёжа и тянул, не чувствуя, но видя гаснущим взором перебитые, расцарапанные о темные перья подрагивающие пальцы. Боли нет. Только из груди торчит какой-то штырь, истекая новыми каплями крови при каждом вздохе. Игорь переплетает свои, полупрозрачные пальцы с его. В голубых, до сих пор голубых глазах – упрямство пополам с любовью. И там, где синяя кромка чужой сущности касается кожи, медленно, в такт гаснущему сиянию, заживают ранки и царапины. Игорь готов. Ко всему готов – и что сам сгорит, но Серёжу с того света вытянет, и что Разум, устав, за ним пойдёт. Он готов. Он верит своей душе, и как бы не хотел, чтобы тот жил, за них двоих жил, он примет всё, что Серёжа ему даст. Он верит. Гений Разумовский или нет? Всё не может быть так просто. Всё ещё проще. Серёжа пытается улыбнуться. Уголок губ кривится, выпуская очередную ярко-алую струйку, которую заботливо стирает подушечка когтистого пальца. Ладони, аккуратно обхватившие лицо, медленно поворачивают его вверх. Птиц уже не воет, не ревёт, не бесится. Просто дрожит всем телом, и не может, не может его отпустить. Серёжа чувствует, как по его коже, вместе с синим электрическим бликом начинает скользить пламя, прижигая раны, и вены бурлят от наполняющего их огня. Пальцы с тихим хрустом встают на место. Серёжа снова поднимает руку, сам касаясь лица Птица. Черные перья щекотно покалывают подушечки пальцев. Он не злится, не боится. И даже прощать Птицу Серёже не за что – тот сделал только то, что должен был. И будь Сергей на его месте… Наверно, он поступил бы также. Черные губы бессильно дрожат, даже когда Серёжа приминает их пальцем. Тише, тише, это не так страшно, как кажется. Да и умирать – совсем не больно. Больно – не жить. Но ты же это знаешь, верно? Ты знаешь это лучше всех… …И тогда тоже было больно? Когда, к скале прикованный, печень клювом разрывал? Или тебе её разрывали?.. Ладонь приходит на шею, гладит мелкие черные перышки, пригибая к себе. От Разумовского пышет жаром так, что от кожи пар идёт, и кровь осыпается на глазах бурыми хлопьями, - ещё немного и загорится изнутри от чужой силы, распирающей его. Серёжа приподнимается, наполовину стягиваясь со штыря в груди. И тогда появляется боль – глухая, еле различимая, просто знак того, что он ещё жив. Жив вопреки всему. - Я не умру. – Улыбаясь, выдыхает он в черные, подрагивающие губы. – Мне есть, ради кого жить. – Серёжа прижимается губами к его, целует, одновременно обнимая Птица всё крепче, вплавляя огненную сущность в своё тело.

***

Вспышка, следующая за этим, так же сильна, как и взмах белыми крыльями, от которого Игоря заново выбрасывает в собственное тело. Небьющееся, разбитое сердце отдаётся в грудине влажным комом. Тело ощущается смутно, гибкой клеткой, мясной марионеткой, разбитым сосудом. Гром видит только потому, что умер, так и не успев закрыть глаза. А над ним – Серёжа. Или Птиц, не разобрать – черты лиц слиты воедино, острые скулы хтония приподнятый из-за мягкой улыбки его души. Серёжа улыбается, одновременно плача. Волосы огненным золотом, ангельским нимбом развеваются по ветру, мягко обрамляют рыжими волнами лицо. По щекам, сливаясь на подбородке, текут слезы: из хищно-желтого– черно-алые, из небесного-голубого – прозрачно-золотые. Капли падают, вплавляются в тело с тихим шорохом белых крыльев, обнимающих его. Кровь земли, вода мертвая – тело исцеляет, кровь небес, живая, – душу к телу заново привязывает. Серёжа размыкает губы, и Игорь чувствует, что взлетает: песень вместе с кровью течет по венам радостью, безграничным счастьем, любовью, что смерти сильнее. Серёжа наклоняется ближе, смотрит глазами самоцветами, продолжая петь всей своей душой, всеми душами на три голоса. Ведёт пальцами по синему контуру духа, выходящего за пределы тела, замирает на секунду, целует, заново вдыхая в тело жизнь. «Спящий дремлет, засыпая всё крепче под блаженную вещую песнь, под ласку черной от перьев длани. Сон его будет долог, сон его будет вечен, ибо всякий, кто решится его разбудить – сам таковым станет. Песень впитывается в плоть, в основы миров, сковывает вечность нерушимым обещанием черного стража Ирия: «Аще человек глас ея услышит, пленится мысльми и забудет вся временная и дотоле вслед тоя ходит, дондеже пад умирает, гласа её слышати не престает» Пламя вкидывает крылья, обнимая разом все миры своим теплом. И на секунду, все засыпают, даже боги, прекращая вечные попытки потревожить чужой сон. Пламя клокочет, заново обретая хрупкую, тонкую, что перо, плоть, обращая золотой взор вниз: На землю Эдема ступил человек. Кончик черного пера скользит по кожей, кровью чертит долгий, вечный узор миров. И золото волос выцветает, сменяясь мертвенной белизной. Это больно, это бесконечно больно, вписывать себя в ткань мироздания, становясь с ним единым целым. Пламя размыкает черно-полночные губы, не поёт, гудит мерно меж ними, мяучит, и боль сменяется наслаждением. Голос его способен подарить вечное блаженство, но им и так вечность здесь куковать. -Кто ты? Пламя смеётся, облачаясь из вечного света в чад чернёной пеплом брони-оперения. - Али не узнал меня, Иванушка? Сам же ловил, да к седлу клетку прицепив за собой таскал, сам мои слёзы, найдя, испивал. Сам плоды, кровью моей взращённые, с серебряных ветвей срывал. Пламя скалится, гриву рыжую поправляя. У Пламени нет имени, слишком много их, в песню-оковы вписанных, заповедных. Да и нет того, кто стал бы его звать, некому – у Ирия изначально был лишь один страж, не требовалось более. До поры, до времени. До Пробуждения. Он его привёл сюда, он направил. Единственного, кому хватит сил разделить бремя стражей вечного сна. Не обитатель мертвого мира, сам – его обитель. Черный коготь ведёт по груди, разрывая чадную плоть, заново выпуская свет узкой кромкой, белым клиновидным, клинковидным пером. Очин оброрачивается рукоятью, пух по бокам – гардой, опахало – узким, острым до прорехи в гобелене многомирья клинком. Таким что смертная плоть, что божественная – всё едино. Золотящийся изнутри клинок ложится в ладони, легкий, как перышко. Пламя довольно рычит, складывая за спиной дымные крылья. - Теперь ты готов. Никто не сможет тебя победить… Кроме тебя самого. Вещая песень срывается с черным губ нежданным, непрошенным пророчеством. - Что ты делаешь? Остановись! – Ирий дрожит, Спящий ворочается во сне, тонком, как никогда. Пламя спешит, идёт по небу волнами северного сияния, спешно меняя облик, скользя в прореху во времени следом. Каждый удар рапиры отзывается в собственной сущности, выбиваясь искрами, отголосками, язычками пламени, расшвыривая его душу клочками по всему многомирья. К тому моменту, как ему удаётся найти Стража, две одинаковые фигуры застывают, зеркально нашпилив друг-друга на острие. Пламя разрывает души, отличные только возрастом, в стороны, забирая старшую с собой вместе с собственным отпрыском. И уже в Ирии, убедившись, что оба как-бы человека пришли в себя, Пламя с удовольствием отвешивает своему Стражу пощёчину. - Идиот, что за идиот… - Парадокс корёжит, крылья осыпаются сожжёнными перьями, веки дремлющего дрожат, как и твердь, готовые распахнуться. Черный страж Ирия косится на дрещь молодильного яблока, то ли сестру, то ли внучку, щурится, на царевича, хмыкает, качая головой, и шагает обратно в свет. Песнь его будет вечной. В отличии от него самого. Он не умеет существовать иначе, не отдавая всего себя. И сейчас – он просто поёт, отдаёт каждую свою частичку, каждую искру своего огня, вписывает осколки чужой души в каждый из доступных ему миров, чтобы те продолжали жить, а не умирали, столкнувшись с сущностью убийцы богов. Он будет жить, даже начисто стертый из памяти своих хранителей и мира. Пусть никто и никогда не будет знать его имени, но он будет частью самой жизни, самой смерти, всего сущего. И в каждом из миров, как бы отличны они не были, будут следы его существования. Будут сны. И будут сказки. Про живую и мертвую воду. Про вечное пламя, воскресающее в себе самом. Про птицу – вестницу подземного мира. Про пение, что слаще любого мёда. Про черную тень за плечом святого… Ведь праведники вечно сгорают первыми. Видел сам, не раз, не два, то даря им свой огонь, то из груди его вырывая, освещая мрак вокруг, указуя путь. Видел, выжигая миры дотла и поднимая их из пепла одним движением крыла. Видел столько раз, что в какой-то момент стал нести не только жизнь, но и смерть, сам, лишь бы защитить тех, кто засыпал под твои песни, тихонько ютясь под горячий пернатый бок во сне…

***

Птиц на выдохе, медленно, открывает глаза, оглядывается, опускает взгляд ниже. Под его ладонями, на покрытых черными перьями коленях, лежат две убаюканные головы одной души: черная да рыжая. - О, Спящий… - Хриплый голос возносит мольбу в небо смутно-довольным клёкотом, поглаживая упрямые светлые головы. – Что за идиоты… Небо сонно улыбается Огню предрассветной синью.

***

Данила спешно дожёвывает пиццу, после чего, держа изгрызенный, исходящий сыром кусок в руке, указывает им же на нахохлившегося Птица: - То есть, этот гад оказался… Жар-птицей? От этой постановки духа и Радова передёргивает одинаково сильно – оба, к сожалению, знают, как в сказках всё было на самом деле. - Даня, давай без фольклора. – Просит Андрей. – Но да, судя по всему, он является некоторой разновидностью фениксов. - То есть, убить нельзя. – Делает вывод Рыков. - То есть, убить можно, но не следует: сущности подобного рода являются константой мира и напрямую связаны с его душой. – Поясняет Инок. - Уничтожишь – и это существенно скажется на стабильности мира. Убьёшь одного, а взамен, например, получишь двух Антихристов. Разом. Теперь уже передёргивает Бесобоя, и он тянется за ещё одним куском пиццы, а Разумовский неловко улыбается – даже изрядно ослабленная версия о настоящей сущности Птица звучит невероятно. К счастью, что Радову, что Рыкову, к невозможному не привыкать. Они сами – как те фениксы, не живут, а сгорают каждый миг, всю грязь из миров выжигая. - Получается, он так и продолжит колобродить? – Уточнил Бесобой уже спокойнее. Убедившись, что Птиц не демон и не схожая тварь, он успокоился – не ветеринар, чай, за безумными пернатыми присматривать. Да и поголовье питерских демонов тот неплохо прорядил, облегчив ему работу. Птиц скалится, а Гром хмурится, цыкает на него, поясняя: - Скажем так, мы договорились, что больше шум поднимать не будем. – Андрей кивает, полностью с тем согласный. И он, и Данила, занялись этим делом исключительно из-за его странности, голословности и нескольких почти невозможных магических деталей, что успешно разрешились раскрытой природой Птица. До убитых нелюдей им особ дела нет, скорее, наоборот, впору Птицу спасибо говорить, раз избавил от очередной головной боли. - Тем более, люди придумали кучу других способов уничтожить ближнего своего. – Мурлычет Птиц. Не огонь – так вода(не мертвая, так живая или святая, какая-нибудь точно подействует), не клинок – так песня. Можно даже не убивать, так, голову заморочить, оставив навечно блаженным идиотом, раз уж Серёжа так не любит убийства. Ну, или в самом крайнем случае врага можно попросту запугать так, что тот сам кинется искать Игоря Грома, чтобы написать чистосердечное. Благо, его память помнит много, очень много страшных вещей из всех миров. Сергей выдыхает, качает головой, кладёт свою ладонь поверх чужой когтистой длани, и Птиц тут же теряет свой боевой настрой, воркует, кладёт голову ему на плечо. Полное огня сердце поёт, тихо-тихо, наполняя счастьем духа целиком, по самую рыжую макушку. Игорь косится на них сбоку, передёргивает плечами, копчиком чует, что умиротворенный Птиц только прибавит ему работы. Андрей смотрит на Грома с пониманием, встаёт с дивана, кивая всем троим, тянет Данилу со Шмыгом за собой. - Ладно, раз с этим мы разобрались, нам пора. Даня, нам ещё куда в этом мире надо? - В Мак неплохо был сходить. А то Волк нам обоим своим нытьём плешь проест – в кои-то веки оказались в мире, где есть макдональдс, а ему хавчик не захватили… - Деловито бормочет Бесобой, одновременно машет рукой на прощание Грому и Разумовскому, пока Андрей распахивает иглой портал. Птиц щурит золотые очи, тянет так ехидненько вослед: - Яре и Сюте, сестрице моей, привет передавай. Да и её полудуркам-суицидникам – тоже. – Всё-таки, любит он их, идиотов. Всех их любит. - Погоди, что? – Инок вскидывает голову, поворачиваясь, осознавая, но Птиц только машет в воздухе ладонью, зашивая прореху в ткани миров, смыкая портал. И смеётся, снова смеётся. Игорь косится на него, беззвучно спрашивая у Серёжи, нормально ли это. Невесомо легшая между лопаток темная ладонь и кивок успокаивают, хоть и не слишком, поэтому Разумовский встаёт, подходит к нему и смыкает их руки. Душа к душе тянется, переплетается, теплится робким сдвоенным огоньком, и Пламя затихает, смыкает золотые очи, засыпая в своём крохотном подобии, снова становясь искрой, согревая приютившие его души теплом. Его сон вечным быть не может, и, когда-нибудь, он снова проснётся, чтобы отразить удар спасая чужую жизнь, или нанести свой, обрывая её, но… Пока длится песень, он будет жить. Жить и любить, закрывая этот мир крыльями от всех невзгод, баюкая своей песней. Точнее… они.