По Птицеву велению

В итоге, в казино идут все четверо. Четверо, потому что неуёмная Пчёлкина умудрилась оставить в квартире Грома жучок, и едва узнав об их авантюре позвонила Грому на телефон, сказав, что тоже хочет участвовать и у неё уже есть приглашение на открытие, по которому она может провести ещё кого-нибудь. Димку утащила Пчёлкина, подбирать костюм. Пообещала не сильно измываться над мальчиком, но в это как-то не верилось. У Разумовского тоже было своё приглашение. По крайней мере, об этом сообщила Марго, разбиравшая всю его почту. И он тоже мог взять с собой кого-нибудь, но Гром отказался – чудо, что про них до сих пор никто не узнал в прессе. Игорь не боится. Но подвергать опасности свою рыжую душу ещё сильнее он не хочет. Тем более, разделившись, они смогут узнать больше. Стонеру снова приходится попариться с очередной его причудой, про себя возмущаясь, почему этим не занимается Разумовский.

***

Игорь чувствует, как нервозность колет рыжие виски, когда он выбирается из автомобиля. Мир дробится, идёт маревом расползающихся бархатными лоскутами личин. Ноздри хищно раздуваются, чувствуя сквозь амбру, мускус, и прочие благовония гнилостный душок сероводорода. Внутри, несмотря на шум и гам, на блеск и позолоту, дышится легче – здесь. Правую лопатку тянет вверх, в сторону второго этажа, где из-за одной из колон видится рыжий огонёк волос. Однако, первым Гром сталкивается с Пчёлкиной, суетливой лисой лепящей жучки на золочёную решётку. Майор аккуратно подхватывает её под локоток, напоминая об истинной цели их злоключений. Дубин мается где-то в метрах тридцати от них в окружении моделей, выглядя как молодой преуспевающий бизнесмен, которому очень не повезло с избалованной жёнушкой. Игорь возвращает рыжую, потрескивающую бусинами пропажу, уточняя, есть ли успех. Димка улыбается, шёпотом сообщая, что Марго нашла ещё два холодильника. О большем поговорить они не успевают – Игорь чувствуют, как невидимые перья встают дыбом за секунду до того, как слышится треск и крик. Паника распространяется шаровой молнией – мгновенно, во все стороны, охватывая всех вокруг. Охрана бестолково мечется, только подставляя себя под удар заполонивших здание бандитов. Серёжа выскакивает сбоку, откуда-то из вип-зоны, мгновенно выхватывая Грома взглядом, но толпа разделяет их в разные стороны. Где-то за спиной Игоря и Димы любопытно шебуршится Юля, сетуя на плохой обзор. Честное слово, даже если бы эту девушку поймал маньяк и начал расчленять заживо, она наверно и это снимала бы. Игорь прикрывает глаза, смотрит вскользь, подсчитывая, изучая, планируя. Здесь слишком много людей, он не может позволить им пострадать, насколько бы плохими они не были. А главное, он не может. И уж точно он не позволит навредить своей душе. Разумовский дергает уголком губ, незаметно кивает, и внутри становится щёкотно и тепло от нежности. А затем Сергей шагает вперёд, предлагая бандитам переговоры. Будь на Игоре сейчас фуражка, он уверен, она бы либо слетела с его головы от возмущения, либо он её сам сожрал, лишь бы не выдать себя матом. Серёжа, да твою ж… крылатую задницу! А вот крылья он упомянул явно зря… - Ну конечно, Сергей Разумовский. – Гром чувствует каждый нарочито-тяжелый, вальяжный шаг по ступеням так, словно тот поднимается по его позвоночнику тревожным набатом в череп. – Кто ещё попытался бы уладить дело миром с теми, кто из всех языков знает только язык силы? Чумной доктор, точно король, спускается к своим подданным, останавливается перед поджавшим губы Разумовским и снимает маску. Улыбается, подмигивает, вглядывается в удивлённое без меры лицо напротив. - А впрочем, я только за. Я скучал по тебе, Серёжа. Гром был готов увидеть под ней кого угодно: внезапно ожившего Волкова, пустой череп, очередную демоническую харю, вроде тех, что сейчас суетливо прячутся между заложников и бандитов. К ухмыляющемуся Серёже, по-птичьи склонившего голову вбок и сузившему глаза в хитром золотом прищуре – нет. Кто-то приглушённо, тихохонько, но в наступившей тишине – оглушительно, матерится. Мат, это Гром всегда подозревал – сильнейшее из заклинаний. Какой-то хмырь из толпы отмирает, распихивает всех, подходя к лестнице ближе. - Так, какого хрена, а? Ты из какого легиона, пернатый? Мы так не договаривались! Лицо Птица искажается, течёт талым воском в отвращении, но секунду спустя он снова улыбается. Смотрит на Разумовского виновато, пожимает плечами, работа, мол, отводит взгляд, смотря на продолжающего чего-то требовать утырка. А после поднимает руку, подносит ладонь ко рту, и выдыхает. Золотистый всполох выдоха разгорается искрами, злыми огненными пчёлами, охватывающими огненным коконом кричащую фигуру с головой. Первой сдаётся человеческая личина, сползает каплями раскалённой пластмассы, чёрной от жара. Рогато-клыкастая тварь, видимая сквозь пламя, визжит на ультразвуке, но быстро стихает, осыпаясь черным… нет, не пеплом. Черным с ядовитыми индиговыми бликами песком. Только пламя всё не унимается, стихает, но не гаснет, чадными змейками аккуратно обегая толпу по кругу под изумлённый шёпот. Омертвевший Разумовский вскидывает голову, поворачивается к Птицу, крича: - Остановись! Хватит! Ты уже стольких людей убил! - Людей? – Птиц смеётся звонко, хлопает пальцем в перчатках по губам. – Вот как раз людей я ещё не трогал. Только всяких тварей, тянущих к тебе загребущие ручонки. Полукровку-Гречкина, семейство голгофинянинов, суку-суккубшу – это да. Они – моя работа, моя забота о тебе. – Птиц невесомо, не касаясь, обводит лицо Сергея кончиками когтей, отводит солнечные пряди за ухо. А у Разумовского внутри что-то трещит. Подожжёнными балками, костяными сводами, рушится, падает, осыпаясь обломками ангельских крыльев. Хищная, непрошенная нежность отзывается в памяти сотней мелких, необъяснимых моментов близости. Что… Неужели?.. Разве такое возможно?.. - Кто ты? – Шепчет он, не осознавая, насколько близко оказывается, настолько, что рыжие волосы переплетаются собственным под порывом жаркого марева. - Я – это ты. А ты – это я. И так всегда было… - Это даже не шёпот, не клёкот, не иной звук. Это прикосновение голосом, уловимое только на ощупь. – Я всегда был с тобою рядом, я всегда был тобой. – Птиц улыбается, жмуря до злых влажных капель в уголках глаза. - Праведники… Вы всегда сгораете первыми… « Жила-была искра. Искра спала на кончике спичечной головки, ожидая пробуждения. И однажды озябшие маленькие пальчики вытащили спичку, чиркнули о борт коробки, поджигая. И Искра стала Огоньком. Огонёк был робок, но стоило ему вдохнуть воздух, разгораясь, он вытянулся, счастливо рассмеялся искрами и пропал в голубых, как небо, глазах. Огонёк разросся, силясь обнять теплом фигурку, жадно пожирал дерево, но не трогая маленьких пальчиков жаром, не обжигая. Прерывистый выдох чуть его не потушил, чуть не выморозил стылостью, но Огонёк воспрял, только уверившись в своей цели, тратя себя без остатка. Так он стал Пламенем. Пламя, живое, рыжее и до одури тёплое, заплясало, обхватывая язычками, согревая. Но сколько бы оно не пело гулом, сколько бы не касалось, согреть вымороженную зимним холодом и людским равнодушием душу так и не смогло, даже начав лизать кожу и кости. Пламя родилось несколько мгновений назад, оно ещё не знало разницы между живым и мертвым, не понимало её, пока голубые глаза не исчезли, обратившись в пепел. Пламя гудело, пламя ревело, бессильно облизывая мостовую, шипя от влаги. Пламя не понимало, почему это произошло, как этому позволили случиться, как он не смог спасти…Полное ярости, пламя рвануло вверх, рассыпая себя во все стороны, разбрасывая собственные части, поджигая всё вокруг. Так Пламя стало Пожарищем. Его жадные руки-языки, ржавые перья, дотягивались до всего, что могло гореть, пожирали, оставляя только обезумевшее от боли тепло. Множество душ согрело это Пожарище, вычистив от грязи, вытравив жаром начисто, так, что не осталось ничего…» Серёжа задыхается от боли в пылающем золоте, захлёбывается чадом горящего города. Птиц выдыхает ему в губы, горячечно до горечи, выпрямляясь, мажет кончиками когтей по щеке теплом: - В последний раз я даю тебе выбор: стань тем, кем должен, стань мной – и я пощажу остальных. На этот раз. – Птиц великодушно обвёл ладонью помещение. – Что скажешь? - Мы все знаем, что одного здесь ты убьёшь точно. – Гром выступает вперёд, крепче сжимая в ладони тяжёлый стакан, готовясь к броску. - Гром… - Игорь никогда не думал, что его фамилию в принципе возможно прошипеть, но у Птица получается. Он медленно ведёт головой по кругу, поворачиваясь к нему, подавляя гневный клёкот в горле. – Так и быть, отпущу и тебя. Но больше пощады не жди. - А я не о себе говорил. – Майор кивает на свою душу. – Ты его уничтожишь. Снова слышится треск – недовольное пламя темными змеями бежит к нему, и трещит потолок, продавленный телом со сверкающими льдисто-голубым татуировками. Бесобой в полёте хватается за крылья Птица, оттягивая, и четырёхкрылая рапида светлым нимбом прорезает основания у самой спины, обрубая их. Птиц переходит на вой, сгибаясь колесом от боли, огонь стремительно скапливается возле него, вспыхивая черным солнцем, и всё трое исчезают в нём. Сергей закрывает лицо руками от жара, падая кувырком с лестницы. Время наращивает бег, восполняя зажатые в одном взгляде четыре дня пожара. - В атаку! Гром бросает стакан на бегу, вырубая того бандита, что пытается прикончить свалившегося Разумовского. Казино окончательно превращается в поле боя, где Гром только и успевает, как защищать Серёжу от последователей Чумного. И хоть сила переполняет его, но их столько, что надолго его не хватит, но этого и не надо – вскоре двери сносят во второй раз бойцы омон. Серёжа повисает на его руке как раз за секунду до того, как увлёкшийся соулмейт ломает Стрелкову нос.

***

Гром с усталым интересом наблюдает за тем, как Шмыг собирает в объемистый мешок черный песок. Данила с Андреем ещё не объявились, но бес успокоил его, сказав, что у них и не так бывает. Жаль только, Птица, судя по всему, обезвредили они лишь временно, потому что понять, что это за тварь, им так и не удалось. Где-то сбоку Серёжа рьяно пытается вернуть его на работу, угрожая Стрельцову тем, что не видать лысой морде участия в «Часовом». Лысой мордой, конечно, Серёжа его не называет. Но Гром буквально чувствует, как слова щекочут кончик языка. Также, как и щёку – ласковое прикосновение когтистых пальцев. Серёжа бессильно валится на соседний стул, удерживая себя прямо только вцепившимися в сиденье пальцами. Вместо него Стрельцову на мозги уже слаженно капают, пробивая темечко, Дубин и Пчелкина. Он – найденными на кухне казино холодильниками номер 5 и 6, она – очередным требованием ответить на вопросы о ходе дела. От них не спасает ни оскал, ни звания с властью, ни верный Мишаня, которого оба оттёрли куда-то Стрельцову за спину. Под рыжими лохмами – клубок думных мыслей-змей, темных, светлых, разных. Губу прикусывает – и снова, аккуратно, тянет за хвосты, как за ниточки, вытаскивает бережно из клуба, осматривает, гладит, изучает. - Праведники сгорают первыми. – Выдыхает он и машет головой. Ужики до полозов ещё не выросли, ниточки не сходятся, не дотягиваются мысли до реальности. Серёжа ерошит волосы, жмурит глаза до дымных кругов и успокаивается. Он ему нужен. Слишком отчаянно, больше жизни, больше любых жизней. Больше собственного существования, иначе бы так не рисковал. Ни один демон ни для одной души, сколь бы праведной она не была, такого не сделал, нет. Да и говорил же Радов, что не демон он… Но и человеком никогда не был. Он просто… пламя. Живое пламя. Игорь бодает своим лбом его плечо, обрывая мысль. Верно. Пока Птиц не вернётся, толку от мыслей не будет, одни переживания. Серёжа улыбается, кивает, и Гром встаёт, подавая ему руку. Ладонью вверх. - Игорёк, ты что, меня на танец приглашаешь? – От смеха ноют отбитые о ступени рёбра, но это ничего, ребра – не шея, зарастут. Но руку в ладонь вкладывает, сжимая сам. Он-то не против, правда, танцевать Разумовский не умеет, совсем. - Я бы пригласил, но в этих туфлях только по стеклу танцевать. – Игорь улыбается, тянет на себя. Сбитые костяшки покалывают от пролитого на них алкоголя. А другой рукой лица касается, вторит чужой ласке, сам успокаиваясь. Если бы в одиночку всё это встретили – свихнулись бы оба. А так, душа ширится, к другой части тянется, бремя разделяя. Прав, Прокопенко, прав – сил столько, словно на всю вечность хватить должно и ещё останется. Но оно и верно – опыта у него поболе, чем у них с Серёжкой будет, он тётю Лену больше сорока лет назад отыскал. Рука об руку, плечом собственным чужое подпирая, они выходят из казино. Голубые глаза, прищурившись, смотрят в небо, силясь различить сквозь хмарь звёзды. Голубые глаза смотрят на переплетённые пальцы и улыбаются искрами. - Пошли домой. И не разобрать, кто сказал – голоса у обоих схожие, хриплые от усталости. Они идут, накрепко сцепленные руками и душами, выравнивая ход сердец.