Coda

      В хирургии был важный день. День, к которому персонал готовился долго. Уже больше месяца сплетники города и досужие члены криминальной империи обсуждали несчастный случай, захвативший все внимание Короля Готэма. У публичных фигур, таких как Освальд Кобблпот, личной жизни просто не существовало, и когда в их семейных делах наступала черная полоса, словно почуяв кровь, тут же собирался народ, что был бы не прочь воспользоваться ситуацией и изменить строй, сложившийся в мегаполисе.       Поговаривали, будто бы кто-то совершил попытку устранить сына мистера Кобблпота и его лучшего друга Эдварда Нигму. В Центральной Готэмской больнице все происходящее словно по прямой трансляции становилось известно горожанам. Столь ожидаемой ярости и показательных убийств из жажды мести так и не произошло, и Готэмская полиция спустя несколько недель выдохнула с облегчением. Судя по всему нападающий уже был убит, и личность его была людям совершенно неизвестна.       Как бы то ни было, Освальд Кобблпот на некоторое время отошёл от своего обычно дотошного правления, и горестно и измученно посылал всех к черту, не имея никакого желания обсуждать насущные дела. Едва в головах подчинённых выстроился план дележки города, на сцене появилась Мария Мерседес Муни, личность ещё более противоречивая, чем сам Пингвин. С каждым днём её хватка становилась сильнее и сильнее, и планы людей по захвату трона Готэма быстро сошли на нет. Пингвину, кажется, было все равно.       Когда уже подходило время официальных заявлений, действительно ли Освальд готов был уступить свое место мисс Муни или же он готов был объявить войну, мистер Кобблпот лишь уведомил администрацию нелегальной клиники о том, что последующее лечение своего друга он планирует у них. Заручившись поддержкой доктора Хьюго Стрейнджа. Что вызвало некоторую хорошо объяснимую панику.       Важный день настал, и Пингвин ещё раз напомнил персоналу, что собственноручно снимет кожу с тех, кто допустит хоть малейшую ошибку при проведении операции. Поэтому, когда Освальд Кобблпот переступил порог клиники мокрый от дождя и хмурый и потерянный в своих переживаниях, напряжение можно было почувствовать в самом воздухе.       Его быстро усадили в удобное кресло, сняли с него мокрый пиджак и принесли горячую чашку чая. Тот не проронил ни слова, обхватил пальцами теплую керамику и выдохнул. То, что сказала ему Фиш про правление, вдруг неприятно застряло в голове, и Освальд всю дорогу силился понять, что именно его не устраивало. Осознание вдруг пришло.       Он больше не хотел быть Королем Готэма. Да, поставить город на колени или сжечь дотла — амбициозно и красиво, и быть, наконец, в одной лодке с Фиш (ирония) тоже идея отличная, но все естество оказалось против. И это чувство сопровождало его и раньше, ещё до всего ужаса с Изабеллой.       Освальд знал всё, что должно было произойти дальше, но сил переживать это уже совсем не осталось. Чтобы не свихнуться, нужно было начать новую, не похожую ни на что жизнь. Он поднял свой вмиг просветленный взгляд. Напротив него расслабленно сидела Ларк. Чудесная девушка, начавшая работать на него совсем недавно. Она быстро подхватила свою птичью кличку и стиль общения, и на голове её были короткие черные волосы, что возможно было каким-то подражанием боссу (Освальд, честно говоря, никогда не спрашивал, нравились ли ей птички до этой работы). Девушка уловила на себе взгляд, тут же приосанилась и поглядела на Освальда с немым вопросом. Хорошо было бы, если бы она продолжила работать и после того, как он отойдёт от дел. Может стала бы няней?       Тут же сидел и Гейб. Поедал сэндвич с ветчиной, нисколько не поддающийся общей взволнованной атмосфере. Гейб уже стал членом семьи Кобблпота, если взять во внимание, что собаки — это семья. Пока никто из подчинённых не догадывался о мыслях об отставке. Медсестра объявила, что Эдвард начал приходить в себя.       Хоть Нигма и вышел из наркоза, вскакивать с больничной койки, жать руку профессору Стрейнджу и горячо уверять Освальда в своем здоровье он не стал и вскоре провалился в сон. Наконец, можно было отправляться домой. Доходило до полуночи, и возвращаться в особняк, оставив Эдварда одного в палате до самого утра, Кобблпоту вообще не хотелось. Поэтому транспортировку поручил сильным, но нежным рукам Гэбриела.       «В мою спальню», — попросил Пингвин. Матрац там был удобнее, места больше и одеяло теплее, так как Освальд мерз большую часть своей жизни. Он не мог отделаться от беспокойства, ещё не до конца мог поверить в то, что Эд здоров, поэтому ему хотелось держать его поближе к себе. Если вдруг Нигме станет плохо посреди ночи, Освальд узнает об этом сразу же. И вообще вид любимой кровати был успокаивающим.       Он отпустил Гейба, с тоской поглядел на больничную пижаму, вид которой не переносил, но не осмелился переодеть Эдварда. Не хотелось его будить и бередить раны. Освальд укрыл его тяжёлым одеялом, сам разделся, завернулся в плед и улегся рядом. В темноте были еле видны очертания лица, но хорошо слышно дыхание. Спустя какое-то время и сам Освальд, убаюканный этим мерным дыханием, провалился в тяжелый сон без сновидений.

***

      Эдвард Нигма проснулся в испуге. Мгновения назад его сознание было захвачено вереницей бесконечных неприятных видений, было сложно вспомнить, что именно ему снилось. В голове остались лишь расплывчатые образы: темные улицы города, тошнотворно белые коридоры больниц и кровь, очень много крови. Сердце громко билось в груди, все тело было покрыто липким потом. Он сглотнул ком в горле и начал успокаиваться. Комната, в которой он проснулся, была ему незнакома, но её вид напомнил об особняке Фальконе. Эд поглядел в одну сторону и в другую. Освальд спал под пледом, ткнувшись носом в его плечо.       Конечно, это была комната Освальда. Очевидно, что днём ранее была назначена операция, профессор Стрейндж выполнил свою работу, и Пингвин тут же доставил его домой. Руки Эда забрались под ткань пижамы. Он аккуратно ощупал бинты, слегка надавил на живот и не почувствовал никакого дискомфорта. Каким бы ни был наркоз и обезболивающие, к этому времени они точно должны были сойти на нет. Эдвард Нигма был здоров, и это было чертовски странно.       Он попытался встать, но из-за долгих недель без движения и человеческого питания вообще, голова закружилась, и он рухнул обратно на подушку. Чем и разбудил Освальда.       — Хей, — как можно непринуждённее сказал Эдвард.       — Пришёл в себя, — констатировал Кобблпот.       — Затащил меня в свою постель.       Освальд потер глаза и усмехнулся. Да, он переживал больше, чем нужно, и не хотел теперь отпускать своего друга ни на шаг.       — Как ты себя чувствуешь?       — Я чувствую… ничего. Будто бы ничего и не происходило. А ещё я очень устал, сильно вспотел и хочу есть. А как чувствуешь себя ты?       — Какая разница. Это не важно.       — Выглядишь хреново, — честно отметил Эд.       Кобблпот выглядел так, будто бы его только-только вытащили из стиральной машины. На лице отпечатались складки одеяла, под глазами залегли синяки, волосы, вымокшие под вчерашним дождем, сейчас представляли собой жуткую конструкцию.       — Спасаю твою жизнь не для того, чтобы ты критиковал мою внешность, — буркнул он, — я сменю повязки.       — Я сам справлюсь…       — Мне всё объяснили, — проигнорировал его Кобблпот, — вот посмотри.       Он кинул в Эдварда рулоном водонепроницаемой повязки. Недешевая вещь. Как, должно быть, и все его лечение. Освальд тем временем аккуратно поддел и снял уже имеющуюся конструкцию на животе, тут же громко выдохнул. Эдвард заинтересованно приподнялся на локтях, чтобы получше себя рассмотреть.       — Ого, чёрт возьми. Это самый красивый шов, какой я только видел. Как думаешь, останется шрам?       — Я хочу, чтобы остался, — признался Нигма.       Какое-то время он просто наблюдал за тем, как сосредоточенно его лучший друг наносил на шов пронтосан. Все время, проведенное в больницах, Эд просто мечтал о моменте, когда, наконец, окажется дома, в настоящей кровати, а не больничной койке, вдали от медицинского персонала. Этот момент наступил, и отчего-то тоска стала лишь сильнее. Эдвард хотел, чтобы кто-то о нем позаботился, но не хотел, чтобы это был Освальд.       — Я хочу поговорить о том, что произошло.       — Ты знаешь, что я в этом не разбираюсь, — пробормотал Кобблпот, не отрывая глаз от живота. Он почти закончил закрывать рану.       — С Изабеллой.       — Действительно ли это стоит обсуждения?       — Все это время ты избегал даже произносить её имя. Настолько сильно я ранил тебя? Я не могу больше об этом молчать, Освальд, скажи хоть что-нибудь.       — Сказать, что ты совершил идиотский поступок? — он сел прямо и в его взгляде теперь было откровенное раздражение, — что ты мне сердце разбил и из-за тебя чуть не погиб мой сын? Что я смертельно устал за все то время, что пытался тебя на ноги поставить?       — Да.       — Я не понимаю тебя, Нигма. Не понимаю твоей гребаной тяги к самобичеванию, и не хочу этому потакать.       — Не в этом дело!       — В чём же тогда?       — Я не хочу чувствовать себя слабым! — в сердцах воскликнул Эдвард.       Именно это не давало ему покоя. Тихие вздохи, тактично отведенные взгляды. Как ты себя чувствуешь, Эд, все будет хорошо, Эд. Ни слова о том, что могло бы его расстроить, ни единого упоминания о происходящем в городе. Ведь от нехороших переживаний может ухудшиться и самочувствие. Стены палаты будто бы обернулись мягким покрытием. Он очень хотел бы кричать от невыносимой боли и ползать по белоснежному полу, пачкая всё вокруг своей кровью, и рыдать, и видеть слезы своего лучшего друга, и просить прощения так, как ему действительно это страстно хотелось. Но он не мог этого сделать, потому что Освальд сразу уверил его, что всё нормально.       — Так значит хочешь показать, какой ты крепкий парень? Что можешь переживать все эти… несчастья, мужественно стиснув зубы? Ну вперёд.       — Отлично, — огрызнулся Эдвард.       Кобблпот встал немного поодаль, сцепил перед собой руки, глядел на него выжидающе. Парень развернулся, опустил ноги на пол, сделал глубокий вдох и встал с места. В глазах тут же потемнело, но он упрямо скрывал свою слабость. Придерживаясь руками за изножье, он медленно обошёл кровать и остановился. До выхода из комнаты путь предстоял без какой-либо поддержки.       «В чём дело? Ты помнишь, где ванная комната», — подстегнул его Освальд. Эдвард сильнее вжал голову в плечи, и одно это движение тут же заставило Кобблпота пожалеть о брошенной фразе. Эд выглядел таким потерянным и вёл себя так невыносимо, потому что ему требовалась помощь как никогда. Конечно, он пытался пережить собственную неудачу в одиночестве, так, как делал это всегда в своей жизни. И именно в такие моменты его психика раскалывалась сильнее и сильнее, и Освальд не простил бы себе такое безучастное отношение к судьбе своего возлюбленного.       — Твоя гордость здорово портит тебе жизнь, — мягко произнёс Освальд, подныривая под его руку.       — Я не хочу, чтобы ты относился ко мне, как к ребенку, или будто бы я сделан из стекла, — признался Эд.       — Не буду, — улыбнулся гангстер в ответ, — помочь принять душ? Ох, точно, я спрашиваю, не потому что боюсь, что ты расшибёшь себе голову о кафель, а из-за того, что считаю тебя сексуально привлекательным.       — Справлюсь сам, — наконец, усмехнулся Нигма.       День сменялся днём, они много ели, часами лежали в кровати, по вечерам выбирались в сад особняка и сидели среди разросшихся кустарников, наблюдая за тем, как тени становятся длиннее, и не нарушали комфортную тишину пустыми разговорами. Эдварда постоянно клонило в сон, в полудрёме он размышлял, как Пингвину не становилось скучно находиться рядом в такие моменты и как он ещё не обеспокоился городом, оставленным на произвол судьбы. Это было чудное время выздоровления, когда можно было не беспокоиться ни о чём, кроме самих себя. Иногда все же Оз заводил разговоры, темой которых были не обеденные меню, телепрограммы и те странные цветы, что успела посадить Пеппер.       — Это план самого здания, я выкупил его полностью, а это первые наброски интерьера. Кое-какие идеи о работе клуба, — Освальд, сидящий на полу в окружении бумаг, протянул самые внятные рукописи Эдварду, который наблюдал за всем свесившись с края кровати.       — М-хм, — задумчиво промычал он.       — Что думаешь?       — Интересный проект, но я не могу понять, что именно ты хочешь от меня услышать. В Готэме ты можешь делать всё, что в голову взбредёт.       — Я хочу, чтобы это заведение действительно работало и приносило нормальный доход.       — Главным конкурентом будут Сирены. Владелица — Барбара Кин, если память мне не изменяет…       — Да, да, она вероятней всего будет недовольна, я её знаю. Конкуренция полезна для бизнеса, ведь так?       — Да, — усмехнулся Нигма, — уже есть название?       — Айсберг Лаунж.       — Потому что ты Пингвин? — шутливо поинтересовался он.       Кобблпот вдруг застыл на своем месте, затем просто кивнул, не отрывая взгляд от пола. Он спешно забрался на кровать и попытался перевести тему.       — Как насчёт тебя? Есть ли у тебя планы?       — Я часто думаю о той фабрике загадок, о которой ты говорил. В чем был её смысл?       — Понятия не имею, я был слишком занят, не следил за всеми твоими передвижениями.       — Верится с трудом, — улыбнулся Нигма, — чем я заслужил такую свободу?       — Лучше не знать. Я знаю, та жизнь не даёт тебе покоя, но я хочу, чтобы ты знал о ней как можно меньше.       — Мы бы могли достичь многого, если бы я знал, какой может сложиться моя жизнь…       — Тебя бы это тяготило, Эдди. Ты думаешь слишком много, — со вздохом произнес Освальд.       — Значит так выражается твоя забота? Ты обещал мне, что перестанешь держать меня за ребенка и контролировать всё, что я чувствую, — с неприкрытой досадой бросил Нигма.       Кажется из-за своей любви Освальд был просто не в состоянии поменять свое отношение, и будь они просто друзьями, то наверняка Кобблпот бы не стал скрывать каждое неприятное воспоминание. Но эта любовь будто бы давила на Эда: не спрашивай слишком много, не пытайся докопаться до сути, не нужно расстраивать нас обоих, ведь я люблю тебя и это все для твоего блага. Все это слишком напоминало Изабеллу, которая также снисходительно относилась к нему, уверенная, что отлично знает, каким он был на самом деле, что ему было нужно, какая жизнь бы ему подошла.       И Эдвард устал от того, что другие люди решали, какие чувства ему нужно испытывать.       — И я бы очень хотел, чтобы в этом была замешана твоя гордость. Чтобы ты просто не хотел рассказывать о своих ошибках и каким был уродливым в душе человеком. Это было бы лучше.       — Ты не знаешь, о чем говоришь, — ответил ему Пингвин с неменьшим негодованием.       Эдвард вглядывался в лицо своего лучшего друга, в дрогнувшее на момент веко и дернувшиеся губы, в вспыхнувшие в глазах эмоции, что можно было бы принять за ненависть, но это точно было чем-то другим. Уязвленное самолюбие? Отголоски чего-то враждебного, что было между ними в другой жизни? Чувства и эмоции были великой слабостью Пингвина, поэтому хоть таким образом Эдвард желал докопаться до истины. Без этого знания он просто не мог отстоять свою независимость, а без независимости отношения между ними были просто обречены.       — Все, что ты делаешь после возвращения домой, — делаешь мне больно и выводишь из себя, Эдвард, — дрожащим от гнева и обиды голосом произнес Освальд.       — Я не хочу, чтобы мое душевное равновесие контролировали. Даже из любви.       — Мне жаль, что ты видишь это в таком свете, — с возвращающимся самообладанием ответил Кобблпот, — возможно, я был слишком уверен в том, что в этот раз наши отношения не будут такими сложными.       — Возможно, тебе следует принять тот факт, что они должны быть сложными. Как бы то ни было, тебе следует выбрать объектом своей всепоглощающей любви другого человека. Своего сына, которого сейчас даже нет в этом доме.       В ту же секунду Нигма понял, что пересек черту. Конечно, он мог затевать конфликты с Пингвином и говорить на повышенных тонах, и даже открыто обвинять, но вмешивать в это отношения с Мартином ему точно не следовало. Особенно после того, как сам поставил жизнь ребенка под угрозу. Это заявление настолько задело гангстера, что тот даже отшатнулся в сторону, и если до этого чувства в нем горели огнем, сейчас в глазах не осталось ничего, кроме льда.       — Я не хотел заходить так далеко, прости, — тут же попытался исправиться Нигма и опустил свой взгляд.       — Нет, в этом ты оказался действительно прав. Ему помощь была куда нужнее, чем тебе.

***

      В первые дни после происшествия Мартин был чертовски подавлен. С апатией он глядел на докторов, едва слыша, что происходит вокруг, и шмыгал носом. Слёз уже не оставалось, но печаль так и не покидала его душу. Освальд отослал прочь медсестер, чтобы обработать ободранную спину своего сына самостоятельно. Самые глубокие ссадины он закрыл бинтами с пластырями. Он бы хотел сказать мальчику много нежных слов, но мог лишь держать того за руки в надежде, что тот поймет все его чувства. Спустя дни после проверок сурдологов стало ясно, что Мартин идёт на поправку. Он стал различать всё больше разных звуков, и Освальд, наконец, мог забрать его домой.       Однако в фойе больницы Мартин вдруг упрямо встал на месте, не желая идти за своим приемным отцом. И Освальд дёрнул его за руку.       Это было больно, и мальчик чуть не рухнул на пол, закусил губу, но всё также упрямо стоял на своем. Пингвин присел на корточки прямо перед ним и заглянул в лицо с таким выражением, какое Мартин не хотел бы видеть никогда в своей жизни. По губам было ясно слово «пошли».       «Эд», — также беззвучно ответил ему мальчик. Освальд мрачно снял с шеи своего сына блокнотик и написал размашистым почерком:       «Я говорил с ним. Ему лучше. Пойдём отсюда».       Обед в особняке Фальконе прошел в гробовом молчании. То, что Освальд извинился и сказал про самочувствие Эдварда, не принесло мальчику никакого облегчения. Не имея возможности все расслышать, он мог судить обо всем по мимике, и Пингвин точно не был с ним искренним. Освальда начинала мучить вина, смотреть на любимого мальчика вдруг стало очень тяжело, и он поскорее собрал грязную посуду, свалил в раковину и уставился куда-то в пустоту, чувствуя, как глаза защипали обжигающие слезы.       Его мама никогда в жизни не обходилась с ним жестоко, никогда не поднимала руку, никогда даже не повышала голос. Она была святой, и чем больше времени Кобблпот проводил со своим сыном, тем больше в этом убеждался. И отец был всегда так добр и безмятежен. Почему-то сам Освальд ужасно отличался от своих родителей. У него не было ни терпения, ни выдержки, и мелочи, даже если они касались Мартина, выводили его из себя. Впервые он засомневался в своем решении усыновить и оставить у себя мальчика.       Мартин не переставал беспокоиться об Эде. Для него тот был героем, человеком, рискнувшим своей жизнью, чтобы вырвать его из цепких когтей злой рыжей ведьмы. Кобблпот мрачно осознавал, что это глупо и неправильно злиться и обижаться на своего сына только лишь потому, что теперь объектом любви стал Нигма, но ничего не мог с собой поделать. В душе бессильно бурлила глубоко похороненная ярость: на всю эту идиотскую ситуацию, на то, что он снова до ужаса испугался потерять любимого, на то, что у него не было никаких сил, чтобы позаботиться о сыне, о котором он так долго мечтал. Никакие несчастья, случавшиеся с Готэмом, уже не шли в сравнение с этой проблемой, с этой гаммой чувств и эмоций, что накрыли его с головой, стоило появиться первой трудности в семье.       Он старался проводить все доступное время с Эдвардом, и когда доступ в палату оказывался закрыт, всё равно оставался в больничном коридоре. Мартин сидел немного поодаль и рисовал что-то в своем альбоме. Освальд спрятал лицо в ладонях и устало уткнулся в свои же колени. Так он и пытался справиться со своими переживаниями, пока на его плечо вдруг не опустилась чья-то рука. Он готов был со всей грубостью отогнать этого назойливого человека, но встретился вдруг взглядом с Ларк.       — Что-то случилось? — поинтересовался он.       — Нет.       — Это твой выходной, ты ведь знаешь об этом? Иди.       — Я подумала, что вам не помешает поддержка, — Ларк была обеспокоена и при этом смущена. Кобблпот всегда относился к ней с большой симпатией, но значило ли это, что она могла пересекать границы? Девушка готова была уже услышать отборную ругань, но босс просто измученно выдохнул.       — Психиатр бы тоже не помешал.       — Когда у моего отца случился инсульт, — начала она, — мне казалось, что никто вокруг не сможет мне помочь, никто даже представить себе не сможет, что я переживаю. Мы были так близки. И это правда, утешение здесь не поможет. Но можно отвлечься.       — Сочувствую твоей утрате, — с искренностью произнес Кобблпот и перевел взгляд на сына, — солнышку нужно это гораздо сильнее.       Наблюдая за тем, как его любимая подчинённая начала переписываться о чём-то с Мартином и как в его глазах тут же вспыхнул былой интерес к жизни, Освальд пришёл к другому непростому решению.       Поместье Ван Далей как и всегда встретило его с большим радушием, один лишь вид родителей оказался целительным бальзамом на душу, но мальчик был мрачнее тучи. За всю дорогу он не проронил ни слова, отстранённо обнялся с бабушкой и дедушкой, и сейчас сидел на кровати в отведённой ему комнате, сверля взглядом стену. Ему вовсе не хотелось ничего из этого, да, с Эдвардом случилась беда, но он думал, что вместе с папой они могли преодолеть что угодно. Ему просто хотелось, чтобы Освальд снова стал таким, как прежде, потрепал его волосы, сказал бы что-то хорошее и самое главное — не избавлялся вот так просто.       «Я собрал твои принадлежности для рисования в сумку, оставил её на столе», — со вздохом сказал гангстер и сел на кровать рядом с ребёнком. Тот никак на это не отреагировал.       «Ты должно быть злишься на меня. И я понимаю тебя. Но сейчас мы ничего не можем с этим поделать».       Но они могли! Могли бы взять себя в руки, начать заботиться друг о друге, оставаться семьей, несмотря ни на что. Мартин готов был сражаться с новыми трудностями, и он не понимал как такой человек, как Освальд Кобблпот, мог просто опустить руки и отослать его прочь. Они должны были быть вместе всегда!       «Мне нужно идти. Ты даже не попрощаешься со мной?», — спросил Освальд, встав на середине комнаты.       «Нет!», — категорично взмахнул рукой Мартин. Его лицо начало краснеть, он начал подыскивать в памяти те жесты, что знали они оба.       «Ты — плохой», — просто заявил мальчик.       «Я… плохой? Я делаю это для твоего же блага, Мартин. У меня нет времени и сил ухаживать за тобой, а тебе действительно не стоит больше быть в больнице! Я не пытаюсь избавиться от тебя, мне просто нужно время!».       Мартин вдруг широко замахнулся рукой. Если Освальд не мог понять его позицию из слов, то он готов был отстаивать её грубой силой. Однако в тот же момент в душе возник ужасный страх. Что случится, если он правда ударит своего приёмного отца? Мужчина мрачно глядел на застывшего в нерешительности Мартин.       «Давай, ударь меня, покажи мне, что ты действительно не способен решать проблемы, как взрослый», — подстегнул его Кобблпот.       На плечо пришелся довольно весомый удар. Пингвин закусил губу, уже зная, что на этом месте будет гематома.       «Лучше?», — просто спросил он.       Мартин горестно покачал головой, начиная плакать. На самом деле от этого ему стало только хуже. Он просто рухнул на колени, а затем съёжился у угла кровати. Освальд присел рядом с ним, с печалью размышляя, что мальчик был похож на него самого куда больше, чем он до этого представлял.       «Я вернусь за тобой. Обещаю».       Он заправил Мартину за ухо его вьющуюся челку и с тяжёлым сердцем вышел из комнаты. Это было крайне тяжело — быть родителем, не закатывать самому истерики, сдерживать и слёзы, и ругательства, мириться с тем, что иногда дети будут делать и говорить жестокие вещи. Гертруда у выхода из особняка глядела на него так, будто знала вообще обо всем, что было на его душе. Он бездумно шагнул навстречу, обвил её руками и опустил голову на её плечо.       — Я чувствую себя таким дерьмовым отцом.       — Он простит тебя, Оззи, — тихо ответила она и пригладила торчащие прядки на затылке сына, — он очень умный мальчик, и он любит тебя. Нам всем иногда бывает нужна помощь.       Освальд смущённо отстранился, запустил руку во внутренний карман своего пальто и вытащил небольшой конверт.       — Можешь отдать это, когда ему станет получше? Когда посчитаешь нужным. Я не хочу уезжать без прощания.       — Конечно, сынок. Береги себя. И передай от нас привет Эдварду.

***

      Мартину нелегко было себе в этом признаться, но с бабушкой и дедушкой ему действительно становилось лучше. Первое время он не мог избавиться от мыслей о своих взрослых. Был конец мая, обычно мрачноватые окрестности поместья Ван Далей расцветали сочными зелёными красками, небо было поразительно голубого оттенка, а в саду к большой неожиданности расцвели старые заросли сирени, такие высокие и широкие, что туда могли легко залезать мальчики лет шести. После Готэма окрестности казались пустыми, беззвучными, но стоило только Мартину прислушаться, как он начал улавливать пение птиц, жужжание трудолюбивых пчел, шум листвы, потревоженной ветром. Жизнь Элайджи и Гертруды была такой же неспешной и умиротворяющей.       Они завели привычку устраивать долгий полдник на веранде, заваривать чай и кофе без конца, выносить граммофон. Мартин садился в плетёное кресло неподалеку с альбомом для рисования, что дал ему в дорогу Освальд. Бабушка часто просила его помочь на кухне, с некоторым удивлением мальчик обнаружил, что она помнит огромное множество детских игр и сказок («я не могу перестать представлять Освальда маленьким мальчиком, наверно поэтому все ещё держу это в памяти»). С ней было просто хорошо. Как будто он знал её с самого раннего детства, всегда любил есть её вафли, всегда немножко раздражённо выдыхал, когда Гертруда начинала рассказ с «давным-давно».       Дедушка же как будто всегда был удивлён его встретить, разглядывал с пристальным интересом. В отличие от Гертруды он никогда не имел дела с маленькими детьми, не занимался воспитанием своего сына, так что не мог так моментально влиться в новую семейную жизнь. Он неловко поправлял очки, приосанивался и, предварительно прочистив горло, сообщал Мартину что-нибудь интересное. Хотя его представления об интересном весьма отличались от представлений Гертруды. Он мог говорить, что обметка петель на высококлассной рубашке всегда выполняется вручную, разные мануфактуры в давние времена имели своих представителей в Готэма и родоначальники Ван Дали были авантюристами. Он хорошо разбирался в искусстве, объяснил, как были созданы все витражи в доме, к каким эпохам и стилям относились разные вещицы и разъяснил, что натюрморт — это мёртвая природа. Даже показал старые картины с черепами в большой книге про искусство. У этой книги были плотные матовые страницы, которые мальчику было даже страшновато перелистывать. Но дедушка всецело доверял ему, так что Мартин мог рассматривать какие угодно книги и картины.       Засыпать на новом месте было сложно. Хоть особняк Фальконе был не менее старым, он казался более… живым. Шумы с улиц Готэма всегда пробирались сквозь стёкла высоких окон, Эдвард и Освальд довольно хаотично приходили и уходили из дома в любое время суток, появлялась прислуга, члены банд, какие-то деловые папины партнеры. А старый дом Ван Далей поскрипывал под натиском ветра и подвывал в плохую погоду, убаюкивающего шума машин просто не было. Каждый вечер Мартин пил горячее молоко или чай, и Гертруда укладывала его спать.       Ночью тоска возвращалась, потому что никакие больше события дня не могли его отвлечь от воспоминаний о том, что было на Гранди-стрит и после.       «Я скучаю по нему», — признался Мартин уже в кровати.       «И он по тебе скучает, это точно», — улыбнулась Гертруда.       «Я помню, как начала ходить на долгие-долгие смены, когда Освальд был таким же, как ты. Я возвращалась глубоко за полночь, а Оззи всё сидел у двери, отчаянно борясь со сном, и дожидался меня. Я часто вспоминала, как он смотрел на меня в те моменты, когда я возвращалась домой… Печальный, но вместе с тем очень ободряющий вид, верное напоминание, ради кого я живу и тружусь. Ты выглядишь уже таким взрослым мальчиком, уверена, что ты понимаешь, о чем я».       Мартин кивнул и задумчиво опустил глаза на блокнот. Затем написал закономерный вопрос.       «А дедушка?».       «Элайджи не было рядом, так что почти всю жизнь Освальд провёл без отца. Это долгая история».       После этого Гертруда погасила свет и мягко закрыла за собой дверь. А Мартин в своей грусти перестал жалеть себя и свою безрадостную долю.       Ну а затем оказалось, что готовить печенье и при этом грустить было совершенно невозможно. Это был первый раз, как Мартин своими руками осуществил весь процесс (не без помощи бабушки, конечно), он работал с большим усердием, высунув кончик языка, раскатывал тесто, а потом все примерял к этой массе резные формочки, стараясь расходовать тесто максимально экономично. Это действо настолько захватило его, что он не заметил, как бабушка тихо выскользнула с кухни, а затем чьи-то руки подняли его высоко в воздух. Он испуганно пискнул и вдруг оказался лицом к лицу с Освальдом. Не веря своему счастью, он крепко обвил папину шею. Это был чудесный момент семейного воссоединения, и прошлые обиды испарились в ту же секунду.       «Не поверишь, кто стоит прямо за тобой», — улыбнулся Кобблпот. Мартин стремительно обернулся, слез с рук и кинулся с объятиями к смущённо-радостному Эду.       А затем они сидели за столом и говорили, говорили, говорили… Мартин без конца тормошил бабушку, чтобы она рассказывала про все интересности, произошедшие за эти недели. Вместе с этим каждый из них наносил на остывающее печенье разноцветную глазурь. Мальчик все смотрел на то, какие узоры и цвета выбирали для печенья члены семьи, и пытался подражать каждому.       — А что отец?       — Ох, он точно вернётся к ужину. Сказал, что вырабатывает деловую хватку, снова знакомится с Готэмом, — немного насмешливо произнесла Гертруда, — суматошный он в последнее время. Знаете, я почти скучаю по тому времени, когда он находился в реабилитации.       — У-мхм, — неопределенно хмыкнул кто-то из парней, и женщина тут же вскинула голову.       — Боже правый, простите. Эдвард, я не хотела тебя задеть.       — Я в порядке, — уверил ее Нигма и вернулся к каллиграфическому выведению знака вопроса.       — Ты выглядишь таким здоровым, что я все забываю о том, что произошло. Чудеса медицины. Надеюсь, все же, что вы успели за это время набраться сил и прийти в себя. Мы с Мартином здесь отлично провели время.       — Да, мам, мы набрались сил и прояснили несколько вопросов, — буднично ответил Освальд, намазывая глазурь на печенье в форме сердца. Нож в его напряжённых руках вдруг разломал сердце на две половинки, и он расстроенно отложил их в сторону.       Застолье было во всех смыслах приятным, они расположились на веранде, неспешно ужинали, то и дело откидываясь на спинки плетёных кресел. Мартин снова достал альбом и начал рисовать, иногда поглядывая на Эдварда, который как и он, почти не участвовал в разговоре. Эдвард перехватил его взгляд и просто подмигнул.       — Что думаешь? Он и правда выглядит элегантно. Ради такого можно начать курить, — произнесла Гертруда, гордо показывая свой держатель для сигарет, затем затянулась и игриво выпустила струю дыма прямо в своего любимого. Элайджа засмеялся.       — О, дай мне попробовать, — попросил Освальд.       — Да ну тебя к чёрту, курение вредит здоровью, — она затянулась снова и добавила, — но выглядит классно.       — Что-то я за всю жизнь не припомню, чтобы ты высказывалась против моего курения.       — Какой пример мы подаем Мартину, дорогой.       — Возьмёт пример с Эдварда, он не курит и не пьет.       — Я принимаю ужасные жизненные решения, — тут же возразил Эд.       Это вызвало за столом новый взрыв смеха, но Нигма вовсе не чувствовал себя задетым. Мистер Ван Даль вдруг встал со своего места и с торжественностью произнес:       «Господа, дама… Члены моей семьи. Я хочу сделать важное объявление».       Глаза всех присутствующих обратились к нему, а Гертруда смущённо уставилась в тарелку и начала теребить бахрому салфетки.       — Не так давно я сделал предложение музе всей моей жизни, Гертруде.       — Элайджа, ну зачем так… — мягко одернула его Капельпут, пристыженная и вместе с тем радостная.       — И ты молчал все это время?! — удивился Освальд.       — Я хотел собрать всех вас вместе!       — Вы будете устраивать свадьбу?       — Ну, мы ещё выясняем моменты, — ответила Гертруда.       — Значит деловые переговоры в Готэме это организация свадьбы, — подытожил Нигма, — мои поздравления.       Так разговор перешёл в иное, более романтическое русло. Мистер Ван Даль поделился своими размышлениями о создании свадебных нарядов. Это вполне могло бы оказаться самым ярким проектом всей его жизни. Освальд же как-то совсем затих и погрузился в раздумья. Дождавшись паузы, он привлек внимание всей семьи:       «У меня тоже есть важное объявление».       Установившаяся тишина была до ужаса взволнованной. Сидящие за столом начали переглядываться, а затем устремили взгляд на Эда. Тот нервно заерзал на месте, то ли от того, что стал центром внимания, то ли от какого-то нехорошего предчувствия.       «Я больше не буду Королем Готэма».       После этих негромких, но важных слов Мартин тут же начал озираться в попытке понять, что это значило. Глаза Гертруды засияли и она восторженно сложила руки перед лицом, Элайджа был так же озадачен, как и сам Мартин, а Эдвард нахмурился.       — Кто же займет твое место? — спросил мистер Ван Даль.       — Мисс Муни.       — Оззи, я безмерно рада! Твой образ жизни такой опасный и непредсказуемый, наконец, можно будет выдохнуть спокойно. Чем будешь заниматься?       Остаток вечера прошел в обсуждениях насущных вопросов, Айсбера Лаунжа, дел ателье, ресторанов, которые можно рассмотреть на грядущую свадьбу. Только Нигма оставался молчаливым.       Вскоре настало время собираться домой, и Эдвард вызвался помочь собрать все вещи, которыми обзавелся мальчик за эти неожиданные каникулы у бабушки с дедушкой. Пришлось пройтись по большей части комнат. Всякий раз он погружался в раздумья о том, что мог бы оставить, ведь Эд резонно заметил, что сюда Мартин будет возвращаться ещё не раз и до дома на самом деле рукой подать.       Мартину тем не менее было очень интересно, почему мужчина был так недоволен отставкой папы и почему не сказал никому о своем мнении. Эд педантично складывал одежду мальчика в чемоданчик и поднял глаза, когда Мартин легонько хлопнул его по локтю.       «Ты недоволен решением папы».       «Да», — просто ответил Нигма.       «Почему?».       Мужчина снова нахмурился и закусил губу. Очень хотелось отмахнуться от вопросов Мартина и от любых вопросов вообще. Эд и сам-то толком не разобрался, отчего в очередной раз злился на своего лучшего друга.       «Привык думать, что мы партнеры. Теперь я буду работать один, а он будет строить из себя семьянина».       «Это не плохо», — не совсем уверенно написал мальчик. Он был рад тому, что так Освальд наверняка будет проводить с ним больше времени, и их жизнь будет не настолько опасная. А ещё он думал, что Эд искренне любил всю семью папы, ведь он так мило общался и с Гертрудой, и с Элайджей. Неужели это было неправдой?       «Но это не то, что мне нужно. Мне был нужен Освальд… — начал Нигма и вдруг осекся, — это сложный вопрос».       Мартин начал рыться в сумке с принадлежностями для рисования, открыл папку с листами, выудил письмо в конверте и просто протянул Эдварду. Тот сел на кровать, поправил очки и погрузился в чтение.       Радость моей жизни,       моим сердцем овладевает тоска, когда я думаю о расставании с тобой и о том, что нам не удалось понять друг друга. Но я просто не мог уехать, не оставив тебе послания.       Так же как тебе неведомо, что значит иметь родителя, так и я не представлял, каково воспитывать ребенка. Нас не было друг у друга целых шесть лет, и эти разногласия, я уверен, первые из многих, что будут в нашей жизни.       Но никогда я не сдамся и не перестану любить тебя, как отец, и в этой, и в любой другой жизни я готов ради тебя пожертвовать всем. Мир вокруг тебя непредсказуем, зачастую жесток и безмерно огромен, и тебя будут окружать разные люди. Те, с которыми придется бороться, и те, кому можно доверять.       И я прошу тебя доверять мне. Иногда может показаться, что обстоятельства всегда плохие, а планы и надежды рушатся, и ничего больше не поддается контролю. Я знаю это как никто другой. Любовь к своим ближним, к семье, помогает выжить человеку в такие темные и сложные времена. И ты помогаешь мне, даже когда мы не вместе.       Помни, что ты любим.       И я надеюсь, что связь между нами никогда не оборвется, а только станет крепче.       Твой Освальд.       Эдвард возвращался к последним строчкам, перечитывал их, и в его душе волной стало подниматься какое-то грустное и щемящее чувство. Он часто заморгал, затем и вовсе начал тереть пальцами закрытые веки, сбивая свои очки наискосок, сделал глубокий вдох. Они закончили свои сборы как раз к тому времени, как у ворот особняка появился водитель.

***

      Заснувшего в дороге Мартина Пингвин сам отнес на своих руках в спальню. Через каких-то пару лет он уже не сможет вот так легко поднимать его в воздух, носить из комнаты в комнату. Мальчик рос быстро. Может ему ещё не хватало того опыта, что был у других детей, не хватало любви и доверия к миру, но он был очень умён, и Освальд чувствовал, что к десяти, двенадцати годам перед ним уже будет совсем другой человек. У него будет свое устоявшееся мировоззрение и отношение к семье и ко всем людям вокруг, и пока Мартин ещё мал и готов внимать, Освальд старался оставить в душе побольше своей любви. Видит бог, в этом Кобблпот был не очень хорош. Куда лучше это получалось у родителей.       А иначе такой пытливый ум, оставленный без человеческого тепла, мог сам на себя навлечь большие беды.       Эда уже точно нельзя было изменить, будь они врагами, друзьями, любовниками, переигрывая одни и те же события по-разному всякий раз, они возвращались к тому же, и Освальд раздосадованно и горько обозвал себя идиотом за то, что вдруг увяз в своих фантазиях, где он успевает спасти всех вокруг. И родителей, и ребенка, и любимого человека. А они все оценят его усилия и чистоту помыслов, и вселенная благосклонно дарует ему постоянный хэппи-энд.       Он стоял в полной темноте, на террасе, устало глядел в черноту сада, потирал сонные глаза, докуривал сигарету перед тем, как пойти спать. Точно не ожидал увидеть возле себя Нигму, который весь вечер был демонстративно мрачнее тучи. Вселенная ещё и не даёт никаких передышек.       — Вечер добрый, — сохраняя нейтральность, произнес гангстер.       — Такой хороший был день, а ты один здесь стоишь и грустишь, — вдруг ответил Эд.       — С чего ты вообще пришел к такому выводу?       — Начинаешь дымить, как грёбаный паровоз.       — Я ожидал, что ты утопишь сейчас меня в осуждении и щедрой порции «расклеился, как кусок дерьма и бросил свой трон, несмотря на потрясающее преимущество, ты ведь уже не сможешь измениться, Освальд».       — Ты обо всём уже сказал сам, — пожал плечами Нигма, — но я бы не стал этого делать.       — Ох, почему же? — гангстер затушил сигарету и снова вперился в темноту сада.       — Я не хочу контролировать твою жизнь. Так же как и ты пообещал, что дашь мне свободу.       — Хреново у меня получается.       — Я понимаю, что чувства… — начал Эдвард и замолчал, подбирая про себя правильные слова, — делают выполнение этого обещания таким трудным. И я должен принять это. Пытаюсь.       — Ты был тогда прав, Эд, — устало признался Освальд, — я отношусь к тебе, как к ребенку. Из-за всей этой временной чепухи, и из-за того, что я вроде намного старше и ещё из-за многих других причин. Застрял в иллюзии, что тебе это нужно, привык думать, что знаю тебя очень хорошо. А теперь есть Мартин, мой настоящий ребенок, и я вижу эту пропасть между моей высокомерной уверенностью в том, что я отлично могу заботиться о других, и моими настоящими мотивами и навыками. Я просто чертовски. Хочу. Чтобы. Меня. Любили. И все.       Воцарилась тишина. Кобблпот, наконец, повернулся к своему собеседнику. Не без страха перед тем, что именно он увидит на лице возлюбленного, будь это гнев и осуждение, жалость, безразличие. Эдвард глядел на него очень серьезно, даже с грустью и молчал. И это бывало редко, молчаливость точно не была его чертой, и это значило, что он переживал в себе какой-то конфликт, может даже полностью уходил в беседу с другим Эдом, а может он уже принял какое-то важное решение и оттягивал момент.       — Давай уже, говори, — не выдержал Пингвин.       — Я прочёл письмо. Мартин дал его мне.       — Только не смей просить за что-то прощения. Меня стошнит, если этот хоровод виноватых продолжится.       — Ты делаешь всё верно. У тебя хорошо получается, — произнес Эдвард, слегка краснея из-за дурацких формулировок.       Освальд хмыкнул, прекрасно понимая, что имеет Эд в виду, прислонился к нему и положил голову на плечо. Это становилось привычным жестом для них двоих.