Coda

      В отношениях с Кристен Крингл Нигма всегда чувствовал над собой тень бывших кавалеров, незримое присутствие тупорылого Тома. И каждый день того периода Эд становился объектом для сравнения. Отличался ли от офицера Догерти и вообще половины рода человеческого, чем именно, играли ли различия в его пользу? Каждый маленький шажок, каждая чашечка кофе, любезно сваренная на работе, создавала образ хорошего бойфренда, этот образ, как оказалось, был намного важнее всех подарков, коими он одаривал даму сердца. Быть хорошим парнем, а не просто совершать хорошие поступки. К такому примерному выводу он пришел за время своих коротких, трагически окончившихся отношений.       Эдвард Нигма не ожидал, что лучший друг и романтический партнёр предстанут в образе одного человека.       Пингвин знал его как облупленного, и посему Эд даже не мог попробовать представиться с лучшей стороны. Он даже не мог предположить, с какой стороны гангстер знал его больше: с лучшей или с худшей. Что он вообще знал о нем и о его жизни? А может покровительственное отношение было полностью обосновано?       Рассказ о перемещении во времени был чудным проявлением доверия, но вместе с тем заставил Эда Нигму сомневаться в собственной личности и возможностях так, как он ранее и не представлял. Не говоря о том, что психические отклонения были у него и раньше. Сейчас они жутко усложняли всю картину. Он бы хотел реагировать на все адекватней, но не мог. Было ясно лишь, что за такую дружбу следовало бороться, и того парень и придерживался.       Мысли беспокойно роились в голове, он переворачивался с боку на бок в попытках уснуть. Вспоминал все сказанное за день, и такой вдруг искренний разговор с Освальдом на веранде. Сейчас до него начала доходить простая истина: отстаивать свою независимость и при этом обижаться на отставку Короля Готэма было просто глупо. Он выставлял себя идиотом снова, и снова, и снова с тех самых пор, как Кобблпот появился в его жизни.       «Что есть у бедного, чего желает богатый, и то, от чего можно умереть, если это съесть».       Он глядел на невысокого мрачноватого гангстера перед собой, на чьем лице было нескрываемое раздражение, пытался держать себя в руках, но губы сами растягивались в широкую улыбку. Он был так счастлив и взволнован. Эд только-только закончил читать тайком взятые файлы об Освальде Кобблпоте, как увидел того шагающим прямо по полицейскому участку. Не иначе это был знак свыше.       — Вы загадали мне загадку, — с некоторой растерянностью произнес Кобблпот.       — Угу-м. Так вы сдаетесь?       — Послушай, приятель… — начал гангстер тоном, не терпящим возражений.       — Ничего! Ответ: ничего, — перебил криминалист с самодовольной улыбкой.       Необычное знакомство перебил звон будильника. Эд застонал, сел на своем месте, измученно потирая глаза, растерянно обвел взглядом свою комнату в особняке Фальконе. Медленно, очень медленно до него начинало доходить, что проведенный день в участке полиции был ненастоящим. Но ощущался он поразительно достоверно, несмотря на то, что Пингвин бы не стал так просто заходить в святая всех святых готэмской полиции. Абсурд.       Нигма затем с лёгкостью задвинул мысли о странном сне на задворки своего сознания, день предстоял долгий, дел было много, Фабрика Загадок все больше и больше принимала желаемый вид, так что парень не стал более отвлекаться. Возможно, уже сегодня он сможет доделать проводку и подключить все здание к электросети. Работа также помогала отвлечься от переживаний, возникших вместе с этими странными платоническими отношениями.       Он любил Освальда, в этом не было никакого сомнения. Ценил его деловую хватку, находчивость, харизму, был благодарен за всю заботу. Однако интимного аспекта отношений между ними не было. Ох, нет, Эд знал свою сексуальную ориентацию, так что все было просто отлично.       Ну, наверное, он не мог сказать с точностью, потому что не мог знать содержимое чужой головы.       В очередной раз Нигма уставился куда-то в пустоту. Он терял столько времени, предаваясь этим безуспешным размышлениям. С самого начала он решил, что большую часть Фабрики Загадок соорудит своими руками. Велика была возможность, что это место не будет выдающимся эстетически… или эргономически, или экономически. Но это будет его место. Одна мысль об этом несказанно радовала.       Наша любимейшая Королева Нэрроуз выразила свою волю, мои друзья. Она хочет закрыть Фабрику Загадок. Что вы об этом скажете?       Эдвард вдруг побледнел, вскочил с места и начал стягивать с себя рабочий комбинезон, прыгая на одной ноге и чуть ли не падая. Ему нужно было поговорить с Освальдом немедленно.

***

      Пролетая по холлу особняка Фальконе, Нигма краем глаза заметил Мартина, одиноко сидящего в столовой. Время было уже послеобеденное. Мальчик задумчиво макал крекеры в йогурт. Зрелище было необычное, так как здоровое питание по распорядку, пожалуй, было незыблемым правилом, установленным Кобблпотом. Ничего больше его так не заботило: ни внешний вид, ни режим сна, ни поведение и успеваемость в садике, если честно. Эд постучал костяшками по косяку, привлекая внимание Мартина.       «Мартин? Что происходит? Где Освальд?».       «Наверху спит», — прожестикулировал Мартин.       Что-то точно было не так. В этом парень уверился, когда Пингвин никак не отреагировал ни на стук, ни на осторожное «ты в порядке?». Так что Нигма просто распахнул дверь спальни, готовый увидеть что угодно.       Оз свернулся у самого угла своей большой кровати, натянув на себя одеяло и уткнувшись носом в подушки. Он едва ли отреагировал на вторжение в свою комнату, лишь моргнул тяжёлыми опухшими от плача веками. Выглядел чрезвычайно несчастно. Осторожно, так, будто бы приближаясь к раненому зверю, Эд подошёл к кровати и сел на самый краешек.       — Освальд, что происходит? — прошептал он.       — Я просто… я просто не выспался и захотел остаться в кровати подольше, — сипло ответил Кобблпот.       — Почему ты плачешь?       Эд не стал бы врать, при виде зареванного лица лучшего друга он ощутил огромную жалость и при этом злость. Он бы заставил страдать любого, кто выбил Оза из колеи.       — Зачем я решил бросить свой трон?       — Ты что… жалеешь о своем решении? — не веря услышанному, изумился Эд.       — Я занимал это место так долго, что вовсе забыл, каково иметь другую жизнь. Какие амбиции я теперь могу иметь? Каким человеком буду, чего теперь хочу от жизни? Почему вдруг так переживаю?       — Верно, ничего кроме уверенности в решениях я за тобой не замечал.       — Я ненавижу это. Пребывать в сомнениях.       — Тебе повезло, что я чертов эксперт в вопросах самоидентичности, — произнес Эдвард, и гангстер не смог не усмехнуться. — О чем ты мечтал до того, как тебя увлек этот безусловно увлекательный путь покорения криминала?       Кобблпот уставился на него пустым взглядом, силясь вспомнить, какова была его жизнь много-много лет назад. Очевидно, безуспешно.       — Я не помню. Не думал, что я приду к этому решению добровольно. Раньше я решал отступить, только оказавшись на самом дне, искалеченный, в глубочайшей тоске и озлобленности на всех вокруг.       — Но ты всегда вставал на ноги.       — Но я всегда вставал на ноги… — меланхолично повторил за ним Освальд.       — Кхм, я задам другой вопрос, — он поправил очки на носу, — что помогало тебе встать на ноги? Может… терапия? Препараты? Хороший психиатр?       Освальд поднял на него свои стеклянные бледные глаза. Он отлично помнил то, состояние беспомощности, и потерянности, и обиды на судьбу, которая разрушала планы и смешивала его с грязью. Эта тяжелая давящая боль в груди, вызванная тоской и разочарованием. Когда он горевал по убитой маме, будучи не в силах подняться с кровати в квартире Эда, когда существовал в Аркхеме, избитый и измученный Джеромом. Тогда-то на помощь и приходил этот невыносимый очкастый психопат.       Освальд придвинулся поближе и уткнулся в бедро лучшего друга в приливе нежности. Нигма неловко похлопал того по плечу, не уверенный в том, действительно ли его слова помогли. Тишину нарушило продолжительное урчание в животе.       — Знаешь, что ещё ты мог бы сделать… — начал Освальд.       — Да, я понял, — Эдвард начал вставать с кровати.       — Прямо сюда. Пожалуйста?       К этому обеду, принесенному в постель, присоединился и Мартин. Они сидели в окружении подушек и тарелок в таком же добродушном настрое, как и раньше, до всей неразберихи с Изабеллой, и Эд, глядя на улыбку своего лучшего друга, уже не захотел рассказывать о своих видениях.       Но это совершенно не улучшило ситуацию. По ночам Нигма видел все больше странных событий, а днём его преследовали ассоциации, и чем больше он пытался найти этому логическое объяснение, тем сильнее у него начинала болеть голова. Он начал избегать сна и стал раздражительным. При одной мысли о том, что следовало бы обратиться к психиатру, ему вдруг становилось невероятно дурно и страшно, так что он попытался справиться с этим состоянием своими силами.       — Что это? — спросил Освальд из-за спины, напугав парня до чёртиков. Эд с испугом захлопнул дверцу шкафчика на кухне.       — Обезболивающее. У меня мигрень.       Это было чистейшой правдой, и ему не стоило волноваться, будто бы его только что поймали на месте преступления. Он набрал воды в стакан, повернулся к Освальду, попытался открыть баночку таблеток, и она выскользнула из вспотевших ладоней, с громыханием начала скакать по столешнице. Кобблпот протянул ее смущенному Эду. Скрывать что-либо было попросту невозможно.       — Скажи, происходит ли что-то, о чем мне следует знать?       — Да, — со вздохом ответил Нигма, признавая свое поражение, — меня начали преследовать некие видения.       — Вроде галлюцинаций?       — Я не уверен. Я начал видеть их во сне. Некоторые образы. События… Мне становится все сложнее и сложнее различать их от настоящих событий. Вроде конфабуляций. Я боюсь, что это может быть началом амнезии…       — Погоди, погоди, — остановил его Освальд и с тревогой спросил, — конфабуляции? Можешь описать мне одну?       — Я видел нас в школе, — неуверенно начал Эд, — не в той, где был Мартин. Обычная школа. Ты читал сказки второклассникам. Сказал, что мэр Обри Джеймс безграмотный, а потом… пригласил меня на ужин. Ты выглядел очень взволнованным.       С каждой секундой Кобблпот впадал в больший и больший ужас, его кровь отлила от лица, и Эдвард тут же пожалел о том, что решился рассказать об этой чертовщине.       — Это не конфабуляция, — прошептал он, — это настоящее событие. Но не из этого времени.       — Все, что я видел! — даже не стал заканчивать фразу Нигма. Все бессонные ночи, страхи, сожаления, взявшиеся из ниоткуда, начавшие терзать его душу. Он уверил себя в том, что начал бесповоротно терять разум!       — Ты расстроен?       — Да! Или… я не знаю! Просто шизофрении было достаточно!       — Ты хотел ведь знать об этом.       — Ты прав, но, — сконфуженно ответил Эдвард, пытаясь подобрать нужные слова, — хотел знать, но не видеть и не чувствовать ещё больше обиды и сожалений. Потому что из всего, что было, грёбаная школа показалась самой приятной. Почему я не могу вспомнить немного радости?       — Эдвард, мне жаль.       Он снял очки, со злостью и разочарованием выдохнул, помассировал виски. Если та жизнь, никаким образом не исправленная Кобблпотом, настоящая, независимая была лишь чередой неприятных воспоминаний и ошибок, которые Эдвард делал по своему желанию, то может быть, нежелание Освальда говорить об этом было оправданным. Почему он просто не мог быть счастливым человеком?       — Что бы тебя ни расстроило, что бы ты ни увидел, мои поступки, свои поступки… Это не так важно. Понимаешь? — мягко произнес гангстер и аккуратно положил руку на плечо друга, — я не держу на тебя зла.       — Я в порядке. Правда. Спасибо, — решительно произнес Эд и убрал руку Освальда. Он разберётся с этим. Проанализирует, рассмотрит информацию с разных сторон, так же, как это было с тем перемещением во времени, и, в конце концов, вновь обретет спокойствие.       Это не имеет значения. Нет, значение просто огромное.       Что это значит: «Я починю тебя»?! Ты сломал меня! Заставил убить всех этих людей. Из всего, что ты сделал со мной, это самое жестокое.       Еда перестала иметь вкус, дни и ночи слились в одну абсурдную мешанину, как долго он уже был на фабрике, сделал ли что-то полезное?       Я был потрясающим. Я был гением! Сейчас я не могу даже аптеку ограбить.       Новенькая плитка в ванной комнате была такой холодной, такой приятной для разгоряченного тела и сознания. Он сидел на полу, слегка постукивал головой о стенку, уверенный в том, что вот-вот поток ментальной чертовщины закончится. Свет электрических лампочек отпечатался на сетчатке. Цветные круги перед закрытыми глазами были лучше чем то, что начало его преследовать.       Знаешь, почему я никогда не смогу полюбить такого человека, как ты? Тебя охватывают эмоции. Страх, ненависть, злость… Любовь. Ты просто избалованный ребенок, закатывающий истерику всякий раз, когда тебе не удается завладеть тем, что хочешь.       Какой человек станет кидаться подобными обвинениями? Я знаю тебя, Эд.       Не было бы никакого Загадочника, если бы не я! Убив меня, ты никогда не станешь прежним, Эдвард.       Он кинулся к рядом стоящему унитазу, и слезы тут же брызнули из глаз то ли из-за того, что содержимое полупустого желудка обожгло горло, то ли из-за жуткой жалости к себе, тупой, иррациональной, постыдной, потому что перед его взором стояла картина утопающего агонизирующего Освальда, протянувшего к нему руки из последних сил, чуть не доставшего пальцами до поверхности мутной побагровевшей воды, и все, что он почувствовал тогда, да и сейчас — жалость к себе. Как же больно ему было убивать лучшего друга! Ну почему, почему этот Пингвин решил все испортить!       «Я не хочу-у этого! Я не хочу быть человеком, способным на такое!» — проскулил Нигма, прекрасно осознавая, что это нытье не изменит ровным счётом ничего. Он хотел бы встать на ноги и прополоскать горло от мерзкой желчи, но вместо этого просто завалился набок, упал на холодный кафель, притянул к себе ноги и закрыл глаза от слепящих лампочек.       Что за лажа.       На плечо опустилась теплая рука, начала поглаживать с какой-то материнской заботой, затем зарылась в спутанные волосы, и Эдвард почувствовал, как страдания стали отпускать его, и все проблемы начали отходить на дальний план, уступая место глухой бесчувственности. Лицо оставалось мокрым от слез, но глаза осушились до неприятной рези. Он обернулся, надеясь все же увидеть хоть кого-нибудь.       Только пустая комната и еле слышный шум ночных улиц Готэма. Верно, другому справиться с подобным вряд ли было под силу. Нигма мрачно попытался привести себя в порядок и, слегка пошатываясь, отправился в комнату. Сил ни на что больше не оставалось, и хотелось лишь поскорее закрыть уставшие глаза.

***

      Из приоткрытого окна доносились крики детей, которые радостно предавались внешкольным развлечениям. В конце мая погода стояла довольно жаркая. Толстая муха билась о стекло в десятке сантиметров от проема, кроме ее жужжания было слышно лишь редкое перелистывание бумаг школьным психологом. Эдвард сосредоточенно рисовал на большом листе бумаги. Неторопливо водил кистью с сочной зелёной гуашью, иногда терялся в своих мыслях, наблюдая за тем как вода в стаканчике-непроливайке становилась ярче и ярче.       В обычной школе уроки рисования должны были закончиться несколько лет назад. Среди одноклассников Эдварда рисованием также никто не занимался, у них не было ни способностей, ни желания, никакой пользы от этого процесса они не получали. Только Эд отличался от них.       В первый раз он в издевательской манере начиркал шариковой ручкой свой портрет, ухмыльнулся и сказал: «в моем психическом видении конструктивизм не поощряется». Все дальнейшие рисунки, сочинения и анкетки отправлялись в толстенькую личную папку. Он даже придумал несколько планов, чтобы украсть папку и почитать, что там всё-таки о нем написали.       Сегодня он рисовал идеальный, по его мнению, мир. Этот рисунок должен был пополнить его личный проект, состоящий уже из идеального индивида, идеального дома, идеальной семьи, к этому прилагалась галерея выдуманных животных, от насекомых до хищников, с названиями и описаниями.       — Когда я закончу рисовать, я буду свободен? Вы перестали давать мне даже САН.       — Я уже узнала все, что мне нужно, Эдвард. Ты хочешь погулять с ребятами? — не отрываясь от бумаг, спросила психолог.       — Нет.       — Головоломок больше нет, но я могу поискать, чем ещё тебя можно занять.       — Давайте ещё раз Айзенка. Или Кеттелла для взрослых.       — Ты ведь понимаешь, что мне придется проверять твои тесты? Конец года, — с лёгким раздражением возразила женщина.       — Это ведь ваша работа. Мое пребывание здесь перестало быть продуктивным. Вы меня тут держите, чтобы я был отдельно ото всех. Это нехорошо для моей социализации.       — Ты действительно хочешь обсудить свою социализацию? С теми самыми одноклассниками, которых зовёшь олигофренами.       — Я не знаю, кто назвал их олигофренами. Они тупы от того, что живут в детском доме. Унижать их — жестоко, — ответил Эдвард с еле заметной улыбкой, предвосхищая все нотации.       — Мне нравится, когда ты рисуешь. У тебя к этому может быть талант, — перевела тему психолог, тут же сводя на нет зарождающийся спор. Подросток недовольно выдохнул.       — Я ненавижу рисовать, — бросил в ответ Эд, — я весь год просто прикалывался над вами, вы ведь анализируете эти рисунки.       — Да, — невозмутимо произнесла женщина.       — Красный и черный — типа агрессия.       — У тебя преобладает зелёный.       — Это мой любимый цвет.       — Или ты стремишься к безопасности и спокойствию. Видишь, рисунки говорят правду. Я уверена, что ты бы не стал заниматься тем, что тебе не нравится.       — Как мне может что-то нравиться в этом треклятом месте?       — Ты никогда не просил помощи и не говорил, что у тебя есть проблемы. Как я тогда могу помочь тебе?       — Да потому что это бессмысленно, — не выдержал Эд.       — Уточни, что бессмысленно.       — Все. Проблема в том, что я просто нахожусь здесь.       — Так ты станешь счастливее, когда выпустишься? Чем ты будешь заниматься?       — Не знаю, — ответил подросток, начиная про себя закипать.       — Ты очень умный мальчик, Эдвард, — произнесла женщина со вздохом. За год совместной работы ей удалось лишь скорректировать внешний фасад Нэштона, устранить скандалы, бойкоты, срывы уроков, но внутрь себя тот никого не пускал.       — Я должен радоваться этому? Может, я был бы счастливее, если бы был как они, — он подбородком указал в сторону окна.       Ох, вот это уже было что-то новое. Обычно мальчик ставил себя на ступень выше всех окружающих, у него был острый ум, который он демонстрировал при всяком случае. Он весьма справедливо требовал к себе особенного отношения: на фоне ребят, которые росли здесь почти с самого рождения, он выглядел взрослее, хоть и скатывался в детские капризы. Такие же, как и в этот раз.       — Мои родители были очень умными людьми. И сейчас они в могиле, ни одного совета мне не оставили. Вы много видели успешных выпускников детских домов? — голос Эдварда задрожал то ли от гнева, то ли от печали.       — Ты винишь родителей за то, что оказался здесь?       Я виню себя.       «Нет», — уже в дверях бросил он, быстро протирая щеку. Все это время он так хорошо держался, занимался откровенной ерундой, отшивал все попытки залезть в душу и, в конце концов, сдался. Он мог жалеть себя, или винить себя, иного ему не было дано. Он не задумывался о том, что будет делать после совершеннолетия, потому что цинично представлял, что окончит свою жизнь в петле или от последствий алкоголизма, так что он просто жил и ждал этого момента, и огрызался на сверстников, которые о таком даже не задумывались. Счастливые кретины.       Ну или Эдвард мог не ждать выпуска и сбежать прямо сейчас. Этот план он держал на экстренный случай, и теперь этот случай настал.

***

      К ночи, когда температура снизилась и стало откровенно неприятно, стало ясно, что план был не просто трудный, а крайне трудный. Эдвард неплохо умел вскрывать замки и обкрадывать, допустим, что таким образом он мог обеспечивать себе заработок, но существовать на улице он был не готов.       Ему представилось, как воспитатель будет ухмыляться, когда он вернётся обратно в приют, поджав хвост. Скорее всего Эд ещё и понесет наказание, и это будут не простые посиделки с уставшим психологом после уроков. Ну уж нет.       Хорошо было бы прибиться к группе таких же беспризорников, выживаемость в коллективе очевидно была лучше, может, если бы он очаровал их, оказался полезным, они научили бы как выживать и не попадаться ювеналке. Эдвард глядел в сторону свалок и гаражей, где уже горели костры в бочках и виднелись тени бродяг, теребил лямку сумки и до крови зажевывал губу. А ведь у него не было никакого оружия, даже ножа. Господи, вся его жизнь превратилась в абсурд.       Он не смог заставить себя подойти.       Он бродил и бродил по трущобам Готэма, пытаясь найти место, где ему было бы не так страшно заснуть, и мысленно смирился со своим поражением. Ему следовало вернуться обратно, пока он не подхватил здесь пневмонию. В какой-то момент Эдвард видимо провалился в сон, потому что следующее, что он смог осмыслить, — пробуждение в мягкой и теплой кровати.