Большой взрыв

      Но вселенная живее всех живых.       Когда смежные двери в кабинет Дженгиза распахиваются и оттуда выходит Арык — целый и невредимый, с вечно озорным блеском в бездонных глазах — челюсть Ямача отвисает. Сердце падает в эту бездну и тут же подпрыгивает, разгоняясь до второй космической, выходя в экзосферу. Ямач смотрит и понимает: он прикован к Арыку раскаленными цепями.       Тот как будто назло подходит настолько близко, что Ямач может почувствовать запах его одеколона. Он незаметно его втягивает и пораженно выдыхает.       Но Арык вдруг хмыкает и бросает Дженгизу небрежное:       — Не могу поверить, что ты отправил его на мои поиски.       Ямача передергивает. В этом тоне — ничего, кроме подчеркнуто сдержанной иронии. Дженгиз улыбается и приглашает Арыка присесть.       — Ты… — только и выдавливает из себя Ямач.       — Ты мне не нужен, — отрезает Арык. Говорит с нажимом, как будто делает одолжение.       Ямач замирает.       «Он мне не нужен. Да и почему должен-то?» — «Если я говорю, что нужен, значит так и есть».        «Отец, я все улажу. Не нужно вмешивать его в это дело».       Да, Ямач знает, что Арык был готов перегрызть ему глотку, только бы не дать подобраться к делам семьи. И почти перегрыз — приставил же нож, когда Ямач лежал на койке и утопал в крови, переполняющей яму. Но тогда, в кабинете… Впрочем, не важно. Ямач не хочет ворошить безумие.       Он криво усмехается. Все равно в этом нет смысла — после того, что сказал Арык.       Отчаяние огненной птицей бьется внутри, так яростно, что кабинет почти расплывается перед глазами.       Арык и Дженгиз все говорят о похитителе — им оказывается начальник охраны Дженгиза, Фехми. Горячо спорят, и Арык с трудом сдерживается, чтобы… Чтобы что? Ямач понятия не имеет, но напряженно вглядывается в побледневшее лицо Серен. Она берет Арыка под руку и выводит из кабинета, и напоследок Ямач пытается поймать на себе тот прежний, пристальный, взгляд. Но Арык не смотрит вообще.       Сердце ухает и падает обратно в бездну, досрочно оканчивая межгалактический дрейф.       Этим вечером Ямач не ночует в подсобке, любезно выделенной Дженгизом Эрденетом, а открывает бутылку пива и усаживается в костюме на пыльную мостовую. Люди снуют, даже не догадываясь, что в кармане дорогущего пиджака Ямача — целый арсенал. Но он пока не настолько отчаялся, чтобы закончить жизнь смертником. Просто отпивает из горла и смотрит на огни подвесного моста.       Перед глазами мелькает Арык — с жестокой насмешкой во взгляде. Ямач вспоминает тепло сильных ладоней и сдержанное бешенство в карей радужке. Он хотел уничтожить сумасшествие, пока до тянущей боли в мышцах сжимал ленту на шее Арыка. Хотел забыть, пока лежал на больничной койке, пока старался не пересекаться с Арыком в особняке. Тщетно.       Он вертит головой и хихикает себе под нос.       Этот вечер — стремительная, загоняющая сердце в пятки круговерть. Но вместе с тем он кое-что проясняет.       «Ты мне не нужен».       — А ты мне — да, — обреченно выдает Ямач и припадает к горлышку бутылки. — И я не ебу, что с этим делать.              

***

      Безумие, так и не вытравленное, побеждает. Принять это по-прежнему сложно, но теперь Ямач вынужден жить с ним. Оно путает мысли, мешает сосредоточиться, когда это больше всего нужно. Заставляет Ямача ненавидеть себя за то, к кому это безумие направлено.       Внутренний голос Ямача безапелляционно заявляет: «Ты тоже убийца. Ты положил голову на плаху за район, который зарабатывал себе на жизнь, продавая оружие и крышуя бары». И Ямачу на это ответить нечего.       Люди. Они все еще держат его, несмотря на то, что не позволяют и ступить в Чукур и шагу.       И трупы людей. Они тоже не отпускают: хватаются когтями за одежду и не дают выползти из глубокой ямы. То ли сон, то ли видение — Ямач все еще помнит о нем, но отмахивается. Время сглаживает углы, и полуденный ужас толщи воды и песчаного дна, вмиг темнеющих, становящихся кровавой ямой, больше так не пугает.

      ***

      Когда Джумали объявляет Эрденетам войну, Ямач просит Салиха обо всем докладывать. Просит стать своими ушами и глазами, ведь иначе иридиевый стержень обзаведется первой трещиной. Салих, как всегда, не отказывает. И в ту же ночь, когда он говорит, что в район привели породистую лошадь, Ямач вспоминает: Эмир говорил, что у Дженгиза есть конеферма. И говорил, что Арык был на ней частым гостем.       — Шимшек, — не скрывая недоумения, отвечает Серен на заданный невпопад вопрос. — Подарок дяди Дженгиза.       Ямач шевелит губами, пытаясь выдавить из себя скупую благодарность. Выглядит не впечатляюще. Серен приподнимает бровь и порывается что-то спросить, но Ямач уже бежит вниз по лестнице, чуть ли не спотыкаясь, и на ходу достает телефон.       — Салих, прошу, ответь… — шепчет он, пробираясь сквозь скопище охранников Дженгиза. Они, как обычно, стреляют своими подозрительными взглядами, и Ямача хватает лишь на ответное закатывание глаз.       — Шимшек, — на грани слышимости твердит он, усаживаясь в машину и чуть не забывая пристегнуться. Ремень как назло не попадает в замок, и Ямач нещадно матерится.       — Шимшек, — бормочет он, получив локацию от Салиха. Пункт назначения — какое-то частное фермерское владение. Это так похоже на чукурских — забрать то, что им не причитается, и сбагрить за ненадобностью. Раньше Ямач бы заливисто рассмеялся, но теперь убийственно таращится на запрещающий свет светофора.       Быстрее, быстрее…       Впереди пролегает лишь одна дорога, и та — местного значения. Ни свернуть, ни развернуться как следует, а ведь для лошади нужен длинный прицеп… Ямач сжимает руль.       На горизонте мелькает белое пятно, перекрывающее дорогу и больно похожее на легковушку. Ямач приглядывается и чуть не теряет управление.       Кабриолет Арыка. И сам Арык.       Ямач, благо, растерял еще не весь рассудок: вовремя останавливается, догадавшись, что Арык ждет вовсе не его, а чукурских, для которых, скорее всего, подготовлена засада. Зелени вдоль дороги предостаточно, если бы Джумали почаще думал головой…       Ямач снова покрывает трехэтажным матом несчастный ремень, пока выдергивает его из замка трясущимися пальцами, и буквально вываливается из салона. Кличка лошади все грохочет в голове.       Вид Арыка, вальяжно откинувшегося на дверцу и преспокойно щелкающего орехи, ударяет в мозг. Солнце и так палит безжалостно, а теперь и это… Ямач сглатывает, мажет по Арыку недоверчивым взглядом и в то же время бесстыдно пялится.       Тот закидывает в рот последний орешек и отталкивается от двери, подходит ближе. Взгляд его сдержанно-безжалостный.       — Что ты тут, блядь, делаешь? — щурится Арык. Подходит не то чтобы вплотную, но Ямач вспыхивает.       — Это ты что тут делаешь? — выдавливает из себя он. — Если ты хочешь вернуть Шимшек, перебив моих людей, то не надейся.       Зрачки Арыка хищно поблескивают на солнце. Ямач мысленно чертыхается. Знойный воздух собирается вокруг и давит на уши, превращаясь в хорошо знакомый гул.       — Твоих людей? — дергает бровями Арык. Запихивает руки в карманы и корчит гримасу. — Какое печальное зрелище. Называешь своими людей, которые тебя из твоего поганого Чукура метлой выгоняют?       Ямач почти скрипит зубами. Когда они сцепились в прошлый раз, Арык тоже пытался вывести его из себя. Только вот сейчас ему это удается лучше, потому что он буквально вскрывает еле успевшую покрыться коркой рану и садистки в ней ковыряется.       — Тебя это не касается, — цедит Ямач. Противоречивые чувства борются внутри него, усиливая гул. — Отзови людей, и получишь лошадь без крови!       — Мне плевать на твоих людей, — насмешливо отзывается Арык. И смотрит Ямачу за спину. — Вон и они, кстати. Можешь попрощаться.       Ямач разворачивается, и его глаза округляются. Навстречу едет фургон в сопровождении двух легковых авто, а в них… Ямач старается разглядеть лица, но из-за солнца ничего не видно. Впрочем, долго гадать не нужно: там ребята из Чукура.       — Арык!       Арык не слушает. Жестокий, кровожадный отблеск появляется в его глазах. Не такой, когда они с Ямачем бились в кабинете, — еще хуже. Эта мысль почти неосязаемая, но нервы Ямача на пределе, и он зверски хватается за нее, давя в кулаке. И понимает: Арык готов убить их. Арык хочет убить их.       Отчаяние скребется в темени, сердце грозит сорваться и беспомощно повиснуть на венах и аорте. Ямач жмурится и выставляет руки вперед, как будто это может как-то помочь.       — Нет-нет-нет, — мотает головой он. Арык даже на него не смотрит. — Нет!       Он кричит, как никогда не кричал. Иблис бы все это побрал, там же его ребята! Пусть они сто раз от него отказались — не важно. Все, что он делает, он делает ради них. Носит этот ебаный костюм, терпит ебаного Дженгиза. Пусть черные дыры затягивают Ямача сколько угодно, но он не позволит навредить Чукуру.       Ямач достает пистолет и ни секунды не колеблясь снимает с предохранителя. Арык, конечно, замечает это и тянется к спрятанному за пояс глоку, но останавливается: Ямач приставляет дуло к собственному виску. Это не русская рулетка, здесь нет ни малейшего шанса выжить, но ему как-то все равно. Он делает это ради Чукура.       Нет, это точно безумие. Вместо того чтобы наставить пистолет на самого Арыка, он предпочитает рисковать собой. И чем он только думает?       Но Арык внезапно поднимает правую руку. Неопределенно машет кому-то у обочины… Ямач оглядывается, но никого не видит.       Импровизированный «кортеж» тормозит. Чукурские выбегают и целятся в Арыка, он резко достает оружие и целится в ответ, на долю секунды стреляя в Ямача выразительным взглядом. Бешенство в этих глазах выплясывает пасодобль, но Ямач вздрагивает вовсе не поэтому.       — Это брат Ямач! — внезапно доносится до него одинокий выкрик.       Он словно приходит в себя после глубокого сна и бросается вперед. Оружие не опускают ни чукурские, ни Арык. Стоят и прожигают друг друга взглядами, пока к Ямачу выходит высокий худощавый парень — Хакан, что ли. Да, точно он.       Ямач прочищает горло и, поглядывая на Арыка, угрожающе замершего по правое плечо, говорит:       — Хакан, стой. Отдайте лошадь, и вам не навредят.       Чукурские переглядываются. На их лицах — непринятие, недоверие. Ямач морщится. Почти умоляет:       — Прошу, не делайте этого.       Вдруг он замечает шевеление сбоку. Арык опускает пистолет и идет вперед, невзирая на выстроившихся в ряд чукурских. Беспардонно оттесняет их, не оборачивается на их звонкое «Эй, ты!..» и подходит к окну фургона. Протягивает ладонь и смотрит ласково.       Ямач слишком далеко, чтобы разглядеть как следует, и все-таки что-то, кажется, эхом прокатывается по груди. Подарок отца.       Переварить произошедшее до конца не получается. И что это было? Возможно, в самый первый раз Арык не перерезал Ямачу горло лишь потому, что не хотел злить Дженгиза, но сейчас-то что? Неужели старик был настолько убедителен?       Ямач поднимает взгляд туда, где еще несколько секунд назад стоял Арык, но видит, как на дорогу выходят незнакомые люди. Похоже, те, что сидели в засаде. Они окружают фургон и нацеливают пистолеты на чукурских. Арык перемещается к капоту и наблюдает, как совсем еще молодой парень, водитель — как Ямач вспоминает, Омер, — спускается с поднятыми руками.       Арык что-то говорит, но Ямач не слышит.       И тут… Выстрел.       Ямач не успевает даже руку вытянуть. Омер падает и хватается за ногу, и протяжный стон прокатывается по всей округе. Ямач чертыхается и подбегает.       — Скажешь своему старшему, — безучастно оглядывает кровь на асфальте и распластавшегося Омера Арык, — что вы еще слабо отделались. Не нужно было трогать Шимшек. — Затем разворачивается к потерявшему дар речи Ямачу и приподнимает уголки губ в ироничной ухмылке: — И передайте, что живы благодаря вашему дорогому братцу.       Ямач проводит рукой по лицу. Арык проходит мимо, почти касаясь его плечом, и Ямача обдает легким ветерком. Но очередной стон раненого Омера отрезвляет. Ямач подхватывает его, зовет остальных. Правда, понимает, что лучше уйти: теперь чукурские точно не потерпят его присутствия.       Он возвращается к своей машине, борясь с мучительным желанием оглянуться, до побеления костяшек сжимает кулаки. Возненавидеть Арыка не получается даже сейчас.       Ямач отчаянно вздыхает, морально готовясь к ответному удару со стороны Чукура. Ведь Джумали Кочовалы не чувствует, когда нужно остановиться.

      ***

      К тому времени как Ямач возвращается в особняк, его почему-то опять встречает Серен. От нее он и слышит, что Дженгиз уже обо всем узнал.       — Каким образом? — спрашивает Ямач, хватаясь за ручку двери, но не торопясь зайти в кабинет.       Серен пожимает плечами.       — Не знаю. Но ты все правильно сделал… То есть, что помешал Арыку. Дядя и так разозлился.       Уже ночью до Ямача доходит, что на него повесили жучок. Зажим для галстука — кто бы мог подумать. Дженгиз ведь не мог знать, где находился Ямач в день похищения Арыка. Но примчался, хотя Ямач старался замести следы и даже купил новую симку.       Но найти способ, как лучше использовать козырь, Ямач не успевает. Когда звонит Салих, он стоит на террасе, как обычно пренебрегая выделенной Дженгизом подсобкой, и пытается надышаться свежим ночным воздухом.       — Наш брат Джумали совсем из ума выжил, — говорит Салих. — Днем притащили одного из парней, ну, тех, что везли лошадь.       — Омера, — говорит Ямач и невольно ежится: вина за простреленное колено, за спутавшее все карты безумие никуда не делась.       — Омера, — соглашается Салих. — Джумали собрал в кафе Метина и Салима. Они сказали что-то про конеферму… Я так и не понял. Сейчас я понятия не имею, где они… Сам поздно узнал. Но брат Джумали явно придумал очередной гениальный план.       Ямач утыкается пустым взглядом в собственные ботинки.       — Ямач.       Тишина.       — Ямач?       Он вытаскивает себя из лихорадочных раздумий.       — Хорошо, Салих, — произносит он. — Спасибо тебе. За все спасибо.       И сбрасывает, не дождавшись ответа. Набирает Серен — почему-то в голову приходит именно она. Все-таки не зря он записал себе ее номер, когда отправился с Салихом на поиски.       Оказывается, Серен сама подумывала позвонить Ямачу. А все потому, что буквально пять минут назад Арык сорвался с места и куда-то выехал. Она вышла посмотреть, что случилось, но Арыка уже и след простыл.       — Я подумала, что это может быть связано с Чукуром, — говорит Серен.       Ямач закусывает губу и пытается разложить все по полкам. Зарекается давать пустые обещания и сотрясать воздух, а поэтому признается, что не знает, где может быть Арык. Разве что… на ферме? Серен говорит, что проверит, и внезапно зовет:       — Ямач.       Он вопросительно хмыкает.       — Сегодня утром Арык вышел на человека, который его похитил, и этот человек сбежал в Чукур. Я, конечно, сказала, что вряд ли люди Чукура будут кого-то нанимать, но он не послушал. Захотел расправы.       Ямач сглатывает. Хмурится, теребит рукава пиджака. Хочется замахнуться посильнее и выбросить жучок на галстуке прямо в Босфор. Чтобы какие-то болваны из службы безопасности слышали все его разговоры? Гребаный Дженгиз, шайтан его раздери.       — Но когда он вернулся с Шимшек, то передумал. Сказал, что, возможно, здесь и вправду что-то нечисто, — продолжает Серен. — Я знаю Арыка, с него сталось бы поехать в Чукур с всего-то парой десятков людей. Но Шимшек для него многое значит. Спасибо тебе.       Ямач усмехается, но выходит как-то нервно:       — Да не за что.       — И еще… — уже тише добавляет Серен. — Если тебе вдруг понадобится помощь, ты можешь ко мне обратиться. Арык — мой единственный друг и настоящий брат. В нашем особняке последнее — редкость. Напади он на Чукур, дядя бы отослал его обратно… — Она запинается. — Договорились?       Ямач долго молчит, прежде чем ответить:       — Договорились.       А затем паззл складывается. Джумали, месть за Омера, конеферма и, наконец, звонок Арыку. Что-то должно было случиться — что-то, заставившее его посреди ночи сесть в машину и уехать.       И одну из догадок подтверждает сообщение от Салиха: «Джумали вернулся в Чукур».       Ямач непонятно зачем оборачивается. Кругом тихо и пусто. Тогда он смотрит вдаль, вниз по течению. Там полыхает, теряясь в уже привычных огнях ракетниц, Чукур. Отсюда его не разглядеть, но… Ямач чувствует.       Прежде чем ринуться к машине, он хватает зажим для галстука и в сердцах выбрасывает его в воду.       

***

      На окраинах Чукура подозрительно бесшумно. Тусклый свет фонарей и светильников у мансардных окон падает на местами облупившуюся краску стен домов и наслаивающиеся друг на друга надписи.       Ямач небрежно проводит рукой по исписанным шероховатым стенам. Давно уложенная, порядком расшатанная плитка стучит под ногами. Когда-то в прошлой жизни он мог пройти здесь без опаски. Сейчас, он уверен, ему удалось пробраться лишь потому, что все чукурские собрались у Джумали. Тот же не зря вернулся — значит, что-то придумал. И ждал Арыка, разумеется.       Ямач спускается вниз по улице, постоянно оглядываясь. Тревожно всматривается в переулки с мрачно нависшими тенями от фонарных столбов, но все же склоняется к тому, что Арык пойдет по главной улице. Прямо как тогда, в их первую встречу: ребята рассказали Ямачу, когда Арык уже ушел. И, похоже, Ямач на этот раз не ошибается. Он находит белый кабриолет у северо-восточных «ворот» Чукура.       Вокруг — ни души, а скупое бледное свечение только визуальное стискивает и без того узкую улицу. Казалось бы, совсем недалеко — пресловутое кафе, но дома в Чукуре расположены так, что любой шум в переулках поглощается. Самое то для перестрелок, разве что физически не разгуляться.       Ямач бросается к кабриолету. Заглядывает в салон, но никаких подсказок о местонахождении Арыка не находит. Чертыхается, борясь с желанием схватить заткнутый за пояс пистолет и выстрелить пару раз в воздух — чтобы самому оглохнуть, чтобы гильзы звонко ударились о потрескавшийся асфальт. Чтобы выпустить ярость, смешанную с отчаянием.       На этот раз, правда, судьба Ямачу благоволит. Он не знает, уж за какие заслуги, но… Пройдя в глубь Чукура и завернув за угол, он оказывается посреди улицы, граничащей с так называемой «центральной» — Демирджи Хасан, — у которой и располагается кафе. И видит больно знакомый силуэт.       Арык всего-то в нескольких метрах от поворота за угол. Идет, подняв голову, словно ищет что-то — или кого-то — на крыше.       В груди Ямача отчего-то громыхает, и он думает, будто грохот этот слышен даже в домах по бокам улицы. К счастью, здесь дома нежилые: после многочисленных погромов и перестрелок у кафе стариков переселили ближе к окраинам, а молодые — что ж, им, в отличие от Ямача, посчастливилось выбраться за пределы Чукура.       Ямач окликает Арыка. Ждет, пока ставшее колом в горле дурное предчувствие поутихнет, но Арык не спешит оборачиваться. Ямач беззвучно материт себя и свою медлительность и на негнущихся ногах настигает его.       Это было очевидно, Ямач должен был догадаться.       Кровь в Чукуре смывается новой кровью.       От Арыка Ямача отделяют какие-то жалкие полметра, а предчувствие все никуда не уходит. Тишина вокруг такая объемная, вакуумная, что страшно дернуться лишний раз.       — Арык, — еще тише повторяет Ямач.       Арык разворачивается и накреняет голову, впиваясь в Ямача колким взглядом. Дышит… как-то тяжело. Волосы взъерошены, в глазах засело что-то непонятное.       Ямач вздрагивает, когда на небе расцветает плетистый узор из молний, озаряющий приглушенно освещенный переулок. Следом все гаснет, и где-то за Босфором, над мерцающими небоскребами, грохочет гром.       Но в груди Ямача стучит сильнее.       Моросящий дождь капает на лицо, костюм и попадает на серую плитку. Ямач смотрит на Арыка — на то, как мелкие капли оседают на его растрепанных волосах.       — Ты, блядь, следишь за мной? — усмехается — нет, зубоскалит — он. — Целый день от тебя не могу отделаться.       Ямач рассматривает его лицо, но так и не может понять, что в нем переменилось.       — Арык. — Ямач выставляет руку вперед и медленно подходит. — Поверни назад. Я не знаю, что Джумали сказал тебе…       Арык покачивает головой и, таращась куда-то вниз, хмыкает. Хитрый прищур поблескивающих в тусклом уличном свечении глаз отдает кривизной. Неправильностью.       Ямач отчаянно пытается понять.       — Твой брат Джумали… — как-то злобно ухмыляется Арык, — ждет меня на крыше. Уж прости, не могу опоздать.       Он отступает на пару шагов, полубезумно глядя в сторону. Разворачивается и направляется к центральной улице.       Ямач сглатывает.       — Арык!       Он ни секунды не раздумывает — а надо бы, — хватая Арыка за предплечье. Тот стискивает челюсти, хотя Ямача не отталкивает. В черных как смоль зрачках — по-прежнему аннигилируют частицы, вспыхивают и остывают галактики. Космические тела срываются с орбит и беспорядочно мечутся.       Нет, Ямач никогда не поймет, почему именно Арык. Почему он, а не кто-то другой. Почему опасный блеск аккреционных дисков зрачков так притягивает, почему каждый раз заставляет задыхаться, как в припадке.       Хотя сейчас все немного иначе. Во взгляде Арыка спрятано что-то еще… Сдержанное бешенство сменяется странной, впитавшейся в кожу яростью — направленной не на Ямача, но оттого не менее пугающей.       И до него вдруг доходит. Этот взгляд — взгляд человека, с готовностью сиганувшего в пропасть. В яму.       Сердце судорожно сжимается.       — Шимшек? — пораженно шепчет Ямач, все еще удерживая Арыка за предплечье. — Джумали…       Арык давится смешком. Щурится, оглядывает Ямача, склонив голову набок.       — А ты что думал? Что твой братец, который стрелял в тебя, позаботится о чувствах лошади? — И расплывается в ироничной улыбке, видя заторможенную реакцию Ямача. — Ну уж нет, неужели и вправду думал?       Ямач трясет головой. Нет, Джумали не мог…       — Стой, он… — запинается Ямач, — он это тебе сказал?       Арык молчит. Даже не кивает — просто испытывает Ямача твердым взглядом.       — Нет, — говорит Ямач. — Он бы такого не сделал. Я не верю.       Арык поджимает губы в тонкой усмешке.       — Я рад за тебя. Но это мало что меняет. А теперь позволь-ка…       Но Ямач не отпускает — сжимает предплечье так, что ладонь начинает ныть. Опускает голову, не в силах больше смотреть. Плевать, что подумает Арык. Стиснув зубы, Ямач выдыхает:       — Ты умрешь. — Избавляется от кома в горле и добавляет: — Или он умрет.       Арык ничего не отвечает. Ямач не видит его лица: сосредоточенно разглядывает носки собственных ботинок и то, как пузырятся капли дождя, ударяясь о каменную кладку. Какое-то чувство диссонирует с режущей болью в груди. Он… словно разрывается надвое. Ионизирующие излучение эхом далеких звездных вспышек впивается в тело, а холод безучастного вакуума обманчиво заботливо укутывает.       Внезапно Ямач краем глаза замечает, как Арык шагает еще ближе. Ямач чувствует на себе его долгий, испытывающий взгляд. Дыхание отнимается. Подобная близость — триггер личного сумасшествия.       Сейчас Арыку нет нужды сбивать лицо Ямача в кровь, тогда почему он подобрался вплотную?..       — Ты… — осекается Ямач, подняв голову.       — Мне правда любопытно, как ты себе сам все это объясняешь, — как-то странно усмехается Арык.       Брови Ямача смыкаются на переносице.       — Что?       — То, зачем ты здесь. И то, что натворил днем.       Ямач отвечает не сразу.       — Я… защищаю Чукур.       Мысленно он проклинает себя за эту запинку.       — Эту яму? — Брови Арыка взлетают в фальшивом удивлении. — Точнее сказать, гору трупов.       Вместо воды здесь — море крови, вместо песчаного дна — чужие тела, и Ямач на самой вершине.       Если попытаться, он отыщет здесь всех, кого потерял.       Ямач вздрагивает, выныривая из нахлынувших воспоминаний.       Он и Арык все еще стоят слишком близко. Непозволительно близко. Ямач пытается не смотреть ему в глаза, но не знает, куда отвести свои. Он не понимает, что творит Арык. Не понимает, к чему все это. Хорошо, сам Ямач безумен, но Арык…       Наблюдая за потугами Ямача, он неожиданно хмыкает.       — Вот уж не знал, что Ямач Кочовалы так силен в самообмане.       Ямач хмурится.       Дождь окончательно утихает. Молнии все еще сверкают, но вдалеке, так, что раскаты грома почти не слышны.       Ямач чувствует дыхание Арыка. Дикий плющ знакомо обвивает тело, не дает сдвинуться ни на шаг. Ямач стоит у козырька обветшалого дома, почти подпирая хлипкую стену спиной, и не может оторвать глаз.       Почему-то ему кажется, что дышать одним, пусть и и обжигающим, воздухом, абсолютно естественно. Так же естественно, как утопать в поглощающих материю зрачках.       — Что тебе нужно? — вымученно произносит Ямач. Безумие продавливает стенки черепа изнутри, принося почти физическую боль. Если ничего с ним не сделать, оно вырвется наружу.       Ямач наблюдает за тем, как кадык Арыка непроизвольно дергается…       И забывает, как дышать, когда теплая ладонь с татуировкой на тыльной стороне ложится на шею. Большой палец Арыка замирает там, где поднимается и разветвляется сонная артерия.       Ямач не верит тому, что видит и чувствует.       — По-твоему, что это? — вдруг спрашивает Арык. Не уточняет, но Ямач, кажется, смутно догадывается.       И запоздало отвечает, сглотнув горячий ком. Выдает сдавленное и неуверенное:       — Это… безумие.       Арык пристально смотрит. Ямач, сам себе противореча, хочет прижаться к его ладони. Но сдерживается. Все еще не верит.       В голове засело равнодушное: «Ты мне не нужен».       Говорит опасливо, боясь выдать лишнего:       — Ты же хотел прикончить меня. Тогда, когда я лежал с пулевыми, пришел с ножом… И убил Эмира.       Думает: «Я тоже должен тебя ненавидеть. Только вместо этого ненавижу себя».       Арык пожимает плечами и как ни в чем не бывало отвечает:       — Убил бы снова. Если бы знал, что ты снесешь мне крышу.       Ямач застывает.       Неужели ему не кажется? Неужели это действительно происходит?       Арык ведь ясно дал понять, что чувствует по отношению к Ямачу. Его холодным тоном можно было резать металл. Да и так было правильно. В отличие от безумия, которое клубилось в мозгах Ямача.       Сгусток вины давит на ребра. Вины за вопреки всему схлопнувшуюся вселенную, за ранение Омера… Но безумие пробивается сквозь них, неугомонное. Не позволяет ненависти к Арыку вырваться и заставить Ямача отстраниться. Его сковывают раскаленные цепи.       Как такое может быть?       — Ты не сможешь меня остановить, — тем временем произносит Арык. Взгляд его на мгновение меняется. Становится тем самым, с пробирающей до костей яростью. — Даже Дженгиз Эрденет не смог.       Грудь Ямача сдавливает колющий спазм, когда Арык разворачивает голову и смотрит на щедро освещенную центральную улицу. Ямач не хочет думать о том, что Джумали ждет где-то там, на одной из крыш, чтобы…       — Ты так упорно сбегал, что я было повелся. Но раз уж ты здесь, то можешь отпустить эту свою яму хотя бы сейчас. Пока не возненавидел меня снова.       Ямач открывает рот, чтобы переспросить, но догадывается сам.       Арык не из тех, кто задумывается о поражении. Значит, он уверен, что выйдет из схватки победителем. Ведь… если Джумали погибнет на крыше, Ямач вряд ли позволит себе стоять к Арыку так близко, как стоит теперь.       Черные коллапсары затягивают все вокруг, и Ямача в том числе. Ему кажется, что после этой ночи рассвет не наступит. Отчаяние предстает свистом и грохотом разваливающейся вселенной.       Ямач беззвучно просит: «Не нужно».       Но помнит, как ласково Арык гладил Шимшек, как был готов перестрелять за нее чукурских. И помнит слова Серен.       «Подарок дяди Дженгиза».       Где-то рядом сверкает молния. Не одна из тех, что ударили в пол холдинга, — настоящая. Последующий рокот бьет по ушам, заставляет вздрогнуть. Из черной грузной тучи, которую принес ветер с пролива, вот-вот хлынет ливень.       Ямач смиренно подставляет лицо под первые капли.       Когда он думал, что Арык умер, сжавшаяся и взорвавшаяся было в холдинге вселенная исчезла вместе с ним. Но она восстала и принялась с новой силой подпитывать безумие. Это безумие слепящее, болезненное… И слишком напористое. Ямач пытался от него избавиться, но не смог. Получается, Арык тоже пытался.       И тоже не смог.       Арык вдруг тихо хмыкает. Режет без ножа:       — Я сам не знаю, что это. Но мне, в общем-то, все равно. В отличие от тебя, я не спасаюсь бегством. Я делаю то, что хочу.       Что-то ломается внутри Ямача. Бесстрашие Арыка перед лицом возможной смерти, его слепая решимость ржавым гвоздем впиваются в сознание. Ямач внезапно осознает: больше возможности не будет.       Он хочет спросить: «И чего ты хочешь?»       Но ответ приходит и так.       Дождь начинает лить как из ведра, и Арык толкает Ямача к стене дома, под козырек. Ямач ударяется головой, но ничего не ощущает, целиком отдаваясь опаляющей близости Арыка.       Его руки прижимают к себе, не причиняя боль, как в прошлые разы. Арык целует Ямача, и Ямач не закрывает глаза — наблюдает, как весь мир вокруг сжимается до сингулярности. Кладет руки Арыку на грудь, выдыхает в губы… Выходит слишком отчаянно, но Ямач надеется, что Арык не заметит.       Вокруг нет воздуха, только плазма, прямо как та, что течет по вольфрамовым сосудам. Тихий, сдавленный стон Ямача получается почти утробным, и он откидывает голову, ошалело всматриваясь в пустоту. Время и пространство искривлены настолько, что почти поломаны.       Ямачу кажется, что если он отпустит, то Арык больше не вернется. В принципе, так и будет — вне зависимости от итога схватки. Поэтому он прижимается теснее, обжигаясь о касания и рваные поцелуи.       Каждый такой поцелуй — словно разряд. Ямача уносит куда-то далеко, за пределы обозримого космоса… Бесконечно нужное, горячее и тянущее ощущение близости вынуждает прильнуть к Арыку сильнее. Они трутся друг о друга, стремясь освободиться от почти болезненного возбуждения. В очередной раз соприкасаясь с Арыком губами, Ямач чувствует, как сердце срывается куда-то вниз и марионеткой повисает на сосудах.       Он отрывисто дышит, мучительно сгорая посреди инфлирующей вселенной. Мертвой хваткой сжимает запястья Арыка.       Грудь того рьяно вздымается, взгляд жадно мечется по лицу Ямача. Интересно, что он видит в его глазах? Нейтронные звезды?       «Ты не сможешь меня остановить».       Ямач понимает, что Арыку не помешать. Если снова достать пистолет — так он с легкостью выбьет его. Попытаться вырубить — тоже нет. На помощь не придет ни одна оградительная стойка.       Шимшек важнее всего.       И Ямачу не остается ничего, кроме как в первый и последний раз втянуть необъяснимо близкий, сводящий с ума запах. Он закрывает глаза, слушая шум собственного сердца. То стучит настолько быстро, что иридиевый стержень почти трескается.       Арык молчит. Отстраняется, смотрит в конец переулка, что ведет к центральной улице. Сдержанное бешенство в его глазах снова меняет оттенок на тот, яростный. Ямач распознает его.       Арык делает шаг назад.       Ямач чувствует, что готов кричать. Почти бросается следом… но вдруг раздается звонок Серен.       — Ямач? Ямач, я на ферме. Арыка нет.       Молчание.       — Ямач, ты меня слышишь? Ты ничего не узнал?       Что-то щелкает в мозгу. Ямач бессмысленно смотрит в спину Арыка. Охрипшим голосом спрашивает:       — Шимшек… Шимшек там?       И ошарашенно выдыхает, услышав: «Да».