Большой взрыв

      Ямач осторожно оглаживает корпус гитары. Он не прикасался к ней слишком давно: месяц назад был траур, еще раньше — Чукур и война. Ямач даже чувствует что-то напоминающее вину…       Он бегло осматривает гитару, подключает ее к усилителю, подкручивает анкер. Прислушивается к звучанию и, наконец, кивает.       К этому времени за окном начинает смеркаться. Белый корпус гитары все сильнее выделятся в темноте, и Ямач, отложив ее на центр кровати, подходит к занавескам, чтобы раздвинуть их. Там его уже обыденно встречают панорамные окна, приоткрытая стеклянная дверь на балкон — и вид на притихший в вечернем тумане Алтындере. Горы, разрезанные долиной пополам, укрыты цепями застывших в безветрии сосен.       Ямач засматривается, точно в первый раз.       Развернувшись, он возвращается к кровати. Садится, берет гитару обратно…       Дверь в комнату бесшумно открывается.       Ямач сидит к ней спиной, но знает, что это Арык: никто другой сюда прийти попросту не может. Этот коттедж принадлежит Эрденетам, когда-то давно Огедай купил его, потому что часто ездил в Трабзон на деловые встречи, а ни одна из местных гостиниц ему не приглянулась. Решение Арыка остановиться здесь показалось Ямачу вполне естественным — и неожиданно совпало с тем, что он представлял себе перед отъездом из Стамбула.       Конечно, они не находились в глуши: в самом Трабзоне оставались люди Арыка. Они вели наблюдение за портом, в котором застряло золото Эрденетов, и с ними нужно было постоянно поддерживать контакт. Коттедж находился в двадцати минутах езды от города — вполне достаточно для того, чтобы не возникло трудностей, если нужно срочно туда вернуться.       Ямач оборачивается на звук. Арык закрывает дверь, проходит дальше в комнату… Достав пистолет из-за пояса, кладет его на тумбу, а затем подходит к мини-бару. Извлекает оттуда бутылку рома и стакан, наполняет тот на треть.       Арык падает в кресло напротив Ямача и расслабленно откидывает голову.       Ямач сочувствующе поджимает губы.       Арыка не было часа четыре, если не больше, и, судя по всему, слежка за происходящим в порту выдалась отнюдь не увлекательной. Арык всегда старался участвовать во всех делах сам, даже несмотря на то, что рваться в бой пока не приходилось. Всю эту неделю Ямач составлял ему компанию, но сейчас необходимости не было.       Это — их последний вечер в Трабзоне. Арык говорил что-то о похожей ситуации в Орду — но сначала, разумеется, отдых.       Тихо, стараясь не распугать тишину, Ямач спрашивает:       — Как все прошло?       Прокрутив стакан с ромом в руке, Арык переводит с виду спокойный, даже безмятежный — и совсем немного уставший — взгляд на Ямача. И пожимает плечами:       — Они разгружают золото. Судя по всему, завтра фурами отправят в Стамбул. Утром наберу Огедая, наконец обрадую.       Ямач кивает. Значит, все их усилия не прошли зря.       Он замечает, что Арык его внимательно разглядывает. Его взгляд скользит по лицу Ямача, задерживаясь там, — и, наконец, натыкается на гитару. Брови Арыка вздымаются в легком удивлении.       Он хмыкает:       — А ты чем тут занимаешься?       Ямач покачивает головой.       — Так… Пытаюсь наверстать упущенное.       Он и вправду пытается. Конечно, вряд ли это возможно… Вряд ли он хоть когда-нибудь сможет выбросить из головы три адских года, которых у него забрала яма. Все это навеки заключено в его голове: и гора трупов, свежих на вершине и давно разложившихся у основания, и вода, с которой, необратимо рассеиваясь, смешивается кровь, и он, Ямач. В ней задыхающийся.       — Сыграешь?       Голос Арыка вытаскивает его наружу.       Не то чтобы Ямач никогда об этом не думал… Просто слышать подобную просьбу — все равно непривычно.       Но Ямач не против. Совсем не против.       Он молча, неторопливо проводит пальцами левой руки по грифу, правой — касается деки и струн. Пальцы ложатся на них так естественно, так правильно, что в груди у Ямача щемит. Он опускает веки и чувствует, что его брови непроизвольно сдвигаются. Воспоминания отдают свечением, подозрительно напоминающим приглушенным светом клубов, где когда-то давно выступал Ямач.       Но сейчас все по-другому. Сейчас он сидит напротив Арыка, все еще ощущая его сосредоточенный взгляд, и больше вокруг — никого. Через приоткрытую дверь с балкона тянет прохладным ветром. Снега в Трабзоне практически никогда нет, но приход зимы чувствуется и так.       Ямач дотрагивается до нужных струн наощупь.       Он даже не задумывается о том, что он хочет спеть. В музыке он привык руководствоваться инстинктивным поведением. Оно практически никогда его не подводило — и сейчас, перебирая струны, он чувствует, что делает все как надо.       Что слова, которые он с легкостью воспроизводит по памяти, на редкость правильные.       Сердце по какой-то причине все еще щемит — но это так, детали.       Он никогда не исполнял эту песню перед кем-то другим. Знал наизусть, как и многое из репертуара Mor ve Ötesi, но… слова именно этой песни всегда казались ему чем-то личным. Тем, чем почти невозможно делиться с посторонними.       «Hayaller hayalmiş       Hiç durmuyor zaman       Ya bırak beni burda ya hapset hayatına».       Сдерживаться почему-то трудно. Голос опасно натягивается, вот-вот начнет дрожать, а сердце стучит где-то в ушах. В голове клубятся силуэты, фантомные перешептывания. Они все чего-то хотят, требуют, отчаянно цепляются за Ямача… Он только покачивает головой, небрежно отмахиваясь.       «Artık kabullendim kötünün iyisindeyim       Yağmur saklasın yağmur gizlesin».       На окраинах Чукура подозрительно бесшумно. Тусклый свет фонарей и светильников у мансардных окон падает на местами облупившуюся краску стен домов и наслаивающиеся друг на друга надписи.       Но Ямач здесь — не за этим. Ямач догоняет стремительно удаляющуюся тень.       На небе расцветают молнии, дождь опускается пологие крыши, на побитую плитку.       Первый, безумный поцелуй лишает дара речи.       «Seni özlüyorum imkansız       Seni arıyorum imkansız       Seni görmek imkansız».       Ямач открывает, наконец, глаза.       Вспоминая.       Осознанно или нет, но большинство его мыслей возвращаются все туда же. Рана слишком глубокая, чтобы бесследно затянуться спустя месяц с небольшим. Так или иначе, она изредка дает о себе знать.       Ямач невесело хмыкает.       Из размышлений его снова выдергивает приглушенный голос Арыка:       — Почему?       Ямач поднимает голову.       Арык смеряет его долгим, до невозможного внимательным взглядом. Добавляет:       — Я ведь нашел.       И Ямач понимает: Арык думает о том же.       О бесконечной, холодной ночи и предрассветном небе, которое решило абсолютно все. Когда Арык искал Ямача — и нашел под десятком дул пистолетов бойцов Дженгиза и Чагатая, почти заживо погребенным в яме с трупами.       Сердце Ямача сжимается. Он откладывает гитару и, опустив локти на колени, прячет лицо в ладонях. Но легче не становится. Словно наяву он видит тот лес, те сизые облака, чувствует разрывающее чувство вины, сожаление и — крепко сжимающие его тело руки Арыка.       Уже сложив ладони в замок, Ямач снова решается на него взглянуть. Арык задумчиво проводит большим пальцем правой руки по стакану с ромом и, приблизив его ко рту, делает глоток. Его кадык поднимается и опускается, сам Арык опять откидывает голову на спинку кресла.       Ямач долго не может собраться с мыслями. Те тяжелые, неподъемные, не спеша ворочаются в голове.       Ямач, наконец, говорит:       — Прости меня.       Говорит:       — Я… должен был уйти из Чукура раньше.       Слова растворяются в тишине. Комната почти погружается во мрак: небо за окном неуклонно темнеет, опускается на горы, сгущая краски.       — Разве ты смог бы? — пожимает плечами Арык.       Ямач смотрит на него практически беспомощно.       Арык произносит это так, как будто все в порядке. Как будто действия Ямача для него вполне понятны, объяснимы — даже когда они не понятны и не объяснимы самому Ямачу.       Этот парадокс ему никогда не разрешить. Арык с самого начала до скрипа зубов, до глухого бешенства во взгляде ненавидел Чукур, но, похоже, смирился с тем, какое место он занимал в жизни Ямача. Вот так просто — потому что Чукур был Ямачу дорог.       В Чукуре не было будущего. Ямач не мог не отомстить за Селима, а когда Дженгиз и Кулкан положили с десяток людей в отместку за сожженные фабрики, не мог не отомстить снова. Это был порочный круг, из которого не виделось выхода.       Ямач до сих пор иногда не может осознать, что свободен. Не может поверить своим глазам, каждый день засыпая с Арыком на одной кровати. Порой пробуждается посреди ночи, как раньше…       Ямач усмехается, отрицательно ведя головой:       — Не смог бы.       Он поднимается с кровати, проходит вперед и останавливается справа от кресла. Спиной найдя опору в виде комода, замирает так. Смотря в никуда — а точнее, в противоположную стену, — признается:       — Но хотел бы.       Если бы энтропия могла обернуть время вспять, если бы Ямач мог что-то изменить… Неужели он не стал бы гоняться за Селимом и Джумали, пытаясь их образумить? Позволил бы чукурским отвечать за свои поступки самим?..       Он не уверен.       Но одно он знает точно: он бы не оттолкнул Арыка тогда, в роковой вечер. Не развернулся бы после того, как тот поцеловал его у всех на виду, и ни за что в жизни не погнался бы за Чагатаем.       Ямач бы не пережил это снова — и не дал бы пережить Арыку.       Он не замечает, когда Арык успевает подняться с кресла. Когда становится напротив, когда его задумчивый голос раздается так близко, что пробирает до мурашек:       — Что поделать, Ямач Кочовалы. Иногда мы не можем поступать, как хотим.       Ямач хмурится. Переводит взгляд на Арыка — тот все такой же неопределенный, обтекаемый. Ямач засматривается.       Он не пытается спрятать едва проглядывающуюся улыбку:       — И это говоришь ты?       Та, правда, выдается не то чтобы веселой.       Но Арык будто не обращает внимания. Лишь слегка щурится, а в его глазах загораются озорные огоньки. Накренив голову, он хмыкает:       — С тобой я ничего поделать не смог.       Это… странно.       Но Ямач уже привык.       Привык, что если Арык рядом — то ему почти мгновенно становится не так паршиво.       Он усмехается уже более искренне и в то же время слегка кривится:       — Я отчаянно сопротивлялся.       — Я бы так не сказал.       Они оба умолкают — только тишина в комнате не тождественна тишине в мыслях Ямача. Строчки из песни почему-то до сих пор гуляют там…       «Gördüm ki çıkamazdın gölgesinden sırrımın       İmkansız aşkımın».       Конечно, тайны больше нет, по крайней мере между ними обоими. И все же Ямачу кажется, что он никогда не сможет выразить словами всю глубину своих чувств.       Арык тем временем вдруг произносит:       — Мне понравилось. Не пойму, с чем ты смотришься лучше: с гитарой или оружием.       И следом расплывается в лукавой ухмылке:       — Значит, из-за нее ты на спор разделся и пробежал по улице?       Ямач, точно находясь в полудреме, реагирует не сразу. Но, когда еще раз прокручивает в голове последние слова Арыка, — притворно-разочарованно стонет, отворачиваясь:       — Ну нет, Арык…       Ямач ведь так отчаянно наделся, что Арык забыл. И дернул же Ямача шайтан тогда, в Галатской башне, все рассказать…       Впрочем, снова переведя взгляд на Арыка, Ямач уже не без улыбки закатывает глаза. В зрачках Арыка привычно намешано сколько разного, что распознать все его эмоции сложнее, чем ту же теорию струн, — но Ямач отчетливо улавливает там беззлобную издевку.       Под аккомпанемент насмешливого — Ямач уверен — «Что?» он утыкается лбом Арыку в плечо и, обвив руки вокруг его спины, остается так стоять.       Арык тоже не отстраняется. Притискивается ближе, точно так же обхватывая Ямача своими руками, и уже знакомо поглаживает ладонью по позвоночнику. Там тотчас разливается тепло — и Ямач удовлетворенно выдыхает.       Тоска нехотя отступает, остатки вины тоже. Ямач хочет сыграть Арыку что-нибудь еще, но, пока есть возможность, решает насладиться его теплом подольше.