Большой взрыв

7 месяцев спустя

      С непривычки все здесь кажется чужим. Даже воздух пахнет по-другому — неопределенностью, какой-то давней, иррациональной, замшелой тревогой. Не слышно дуновения ветра, не поскрипывают доски старых, покосившихся домов, ночные тени не гуляют по крышам и не скользят по стенам заброшенных халуп.       Окраины Чукура застыли. Пустота не дышит — она молча доживает свой век.       Ямач был здесь давно, кажется, в прошлой жизни. Знал каждый переулок и улицу, каждый капилляр, вену и артерию, неизбежно ведущие к эспланаде. Здесь Ямача признавали лидером и проклинали, поддерживали ревом толпы и точно таким же ревом отталкивали. Под неровно выложенной плиткой скрывалась яма, и земля проседала, опадая в нее, точно в шахту.       Воды ямы всегда были стоячими, не любили изменений. Но, когда те случались, все отражалось на стенах. Посторонний понял бы с трудом, однако для местных каждый небрежно оставленный на фасаде символ был ясен как день.       Не стены Чукура — его Розеттские камни.       Правда, Ямач не сразу замечает, что надписей на них почему-то нет.       Лишь приглядевшись внимательнее, сквозь опустившуюся на Чукур полутьму и спустя долгие секунды размышлений… Все стерто, вылизано — даже здесь, на необжитых, аскетичных окраинах. Ямач отвык чувствовать Чукур так, как делал это раньше, но мозг все равно выдает ошибку. Как такое возможно?..       Облупившаяся краска на крайних домах больше не облупившаяся. Ими никогда никто не занимался, но теперь побелены даже они. Покосившиеся стены остальных домов, ползущих вверх по улице, замаскированы свисающими полотнами плакатов. Надписи слишком далекие, размытые, чтобы Ямач смог прочесть их. Он бы попробовал при свете дня — или если бы сюда проникал свет городских фонарей.       Это странно, пусть и не фатально. Такое бывает. Надписи стираются, люди уходят, память отбеливает следы. Но как чукурские на такое отважились?.. Заброшенные здания, куда долгие годы и близко не ступала нога человека, — с чего бы они кому-то понадобились?       Ямач уже предвкушает смелые тексты плакатов, больше напоминающие политические.       «В этой жизни у каждого есть свой дом. Наш дом — Чукур».       Или же…       «Паспорт объекта…»       Мысль настолько чужеродная, что Ямача передергивает. Тревога от столкновения с необъяснимым подступает к горлу. Ямачу хочется пойти вперед, чтобы понять, где кончается эта аномальная зона и почему она в принципе появилась. Найти жилые дома, спросить у их обитателей.       Но на часах глубокая ночь, а он вот-вот отключится после невыносимо долгого, бессонного пути. Он устал так, что скоро у него начнут подкашиваться ноги.       — Я так и знал, что это надолго.       От неожиданности Ямач вздрагивает.       Голос позади — низкий, приглушенный. Не обвиняющий, с такими же нотками усталости. Ямач покачивает головой, отгоняя наваждение. Отвечает, сглатывая:       — Хотел убедиться сам.       Проходит несколько мгновений, прежде чем он слышит приближающиеся шаги. А затем голос обволакивает снова, раздаваясь прямо за спиной:       — Пойдем. Отложишь все до завтра.       Ямач поджимает губы. Бросает последний взгляд на изменившиеся «ворота» Чукура — и, наконец, сдается.       Возвращается к кабриолету, усаживается в салон, откидывая голову на спинку сиденья. Когда Арык садится слева, на водительское, Ямач к нему разворачивается. Усталость срубает резко, наваливаясь разом. Ямач вдруг осознает, сколько они проехали. Из Эрзурума в Стамбул, с минимальными остановками, подменяя друг друга за рулем, — а все из-за Огедая, пекущегося о «чистоте» маршрутов в частных аэропортах.       Арык тоже устал, хоть и до последнего держит спину ровно. Под его глазами залегли едва заметные круги, да и смаргивает сонливость он чаще, чем еще час назад. Им бы хорошо выспаться — но завтра снова рано вставать.       Ямач спрашивает, склонив голову:       — Мне повести?       Арык неопределенно двигает плечом. Смотрит назад, просчитывая, как лучше развернуться, чтобы ненароком не протаранить какой-нибудь из домов в узком переулке, скромно умостившемся позади. Отвечает Арык уже после того, как его ладонь ложится на коробку передач:       — Не нужно. Все равно почти приехали.       Прежде чем он жмет на педаль газа, Ямач, руководствуясь секундным порывом, проводит рукой по тыльной стороне его ладони, очерчивая татуировку. Арык смотрит на него неопределенно, со смесью проглядывающейся сквозь тьму зрачков усталости и легкой неожиданности.       Несмотря на вялое сопротивление ремня безопасности, Ямач тянется к Арыку и осторожно, едва ощутимо касается губами щеки. Замирает так на несколько мгновений, опуская веки. Когда свободная ладонь Арыка мягко накрывает уже его, Ямача, щеку, невесомо поглаживая, становится так тихо и спокойно, что он слышит лишь мерное биение собственного сердца.       

      ***

      Это случилось два дня назад, вечером, который они были вынуждены провести в Эрзуруме. Переговоры с многочисленными бывшими «партнерами» Чагатая и не думали заканчиваться. Казалось, все криминальные круги Турции уже догадались, что Эрденеты не собирались возвращать былое влияние в теневом секторе, равно как и терпеть любые оскорбления. Поэтому, с одной стороны, с Арыком старались быть мягче, обходительней, задабривали словами и натянуто улыбались. С другой же — прощупывали почву и раздумывали, где бы найти лаз, чтобы получить желаемое. С особо смелыми приходилось действовать по старинке: угрозы, шантаж, пистолет у виска…       Но в Эрзуруме все проходило на удивление неплохо. Владелец сети местных клубов и пабов, раньше любивший снабжать свои детища свежими афганскими опиатами, мутный тип с коронками вместо зубов Беркант, выторговал у Арыка неделю на возврат долгов. Обещал, клялся чуть ли не родной матерью. Ямач даже задремал, пялясь через окно на распростершийся в нескольких километрах от паба, куда его с Арыком пригласил Беркант, Паландокен.       Сначала взгляд Арыка не сулил Берканту ничего хорошего, но затем переменился. Ямач осознал степень усталости Арыка, только когда тот совершенно спокойно, без стиснутых челюстей и мечущих молнии глаз, дал Берканту неделю. После Эрзурума они планировали послать Огедая к чертовой матери на неопределенный срок. Уехать — или улететь — куда-нибудь подальше, исчезнуть с радаров… Но пока они были вынуждены терпеть болтовню Берканта, долгие переезды и всех тех, кто невольно оказывался рядом, когда им больше всего хотелось побыть наедине.       Вернувшись в отель, закрытый ими для посторонних, Ямач сразу поднялся наверх, в номер. Арык остался у ресепшена, чтобы дать указания своим людям насчет Берканта. За ним должны были следить круглосуточно: докладывать, куда ездит, где ест и с кем трахается. Прикрыв за собой дверь, Ямач расслабленно упал на двухместную кровать.       Для него очередной сумасшедший день закончился. Можно было заснуть спокойным сном, не думая об Огедае и его проблемах, об отчаянных попытках бывших друзей Чагатая сорвать джек-пот. Можно было, наконец, закончить «Смерть короля Тсонгора», которую он мучил уже неделю.       Можно было дождаться Арыка. Ямач безумно скучал по его теплу, тем более сейчас — когда они слишком уставали, чтобы находить силы даже для коротких разговоров перед сном. Сегодня, возможно, найдут…       Завесив жалюзи, чтобы ночной город не раздражал мерцанием, Ямач включил настольную лампу на прикроватной тумбе и, сбросив ботинки, снова улегся на кровать. Подцепил закладку книги, пробежался взглядом по последней прочитанной странице… Но усталость никуда не исчезла. Тогда Ямач, вздохнув, поднялся с кровати и подошел к двери в ванную. Зайдя, снял оба кольца, сполоснул лицо и, опершись о края раковины, простоял так где-то минуту, при этом смотря в никуда.       Когда в кармане штанов завибрировал телефон, Ямач принял вызов, даже не взглянув на имя звонящего.       Он осознал, только когда внутри шевельнулась почти позабытая тревога. По позвоночнику пробежало что-то неприятное, липкое… Ямач замер, вслушиваясь в знакомый голос.       Звонил Акын. Говорил он тихо, напряженно, словно боялся быть кем-то услышанным. Отчего-то Ямач тоже притих, будто непонятная опасность угрожала и ему.              Прийти в себя ему удалось только со стуком в дверь. Он не знал, сколько простоял с уже погасшим телефоном в руке. Во всяком случае, открыв дверь, он наткнулся на настороженный взгляд Арыка, замершего в нескольких шагах.       — Что-то случилось? — спросил Арык.       Впервые за долгие месяцы Ямачу было трудно, отвечая ему, подбирать слова.       

      ***

      И вот они в Чукуре. Вернее, не в нем, а у какого-то незнакомого, полузаброшенного склада неподалеку. Ямач здесь никогда не был, да и не собирается появляться впредь. Где-то в глубине души это место его даже нервирует. Рассвет в самом разгаре: августовское солнце только поднимается над городом, заливая ржавый хлам желто-рыжим светом. На улице не ветрено, но прохладно. Ямач ежится, поправляя воротник ветровки, и делает глоток почти остывшего, несмотря на термокольцо на бумажном стаканчике, кофе, захваченного из кофемашины в лофте.       Арык стоит рядом, привычно опираясь о дверцу кабриолета и точно так же привычно запихнув руки в карманы. По нему и не скажешь, что он раздражен, — только вот Ямач знает Арыка слишком хорошо, чтобы не уловить в его взгляде тщательно скрываемое недовольство. Опаснее не выспавшегося Арыка может быть только Арык, доведенный до бешенства, с испепеляющими безднами черных зрачков. Иногда Ямач думает, что ему неприлично везет: злость Арыка уже давно не направлена на него.       На самом деле Ямач раздражен не меньше. За последнюю неделю он потратил столько сил, что для восстановления ему понадобится не меньше нескольких дней. Так еще и возвращение в Стамбул вышло не таким, как он думал. Больше всего он хотел увидеть деловое лицо Огедая и тихо усмехнуться себе под нос, когда Арык торжественно объявит ему, что месяц-другой ему придется справляться с наследием Чагатая самому.       Но так уж вышло, что Ямач здесь. Ждет Акына, который по непонятной причине не смог встретиться днем. Конечно, Ямач злится не на него. На себя самого — потому что узнал слишком поздно. На паршивые обстоятельства, благодаря которым о долгожданном отдыхе оставалось лишь мечтать. В конце концов, на то, что они с Арыком снова не смогли провести время вместе: выдохшиеся после дороги, они без лишних слов упали на кровать и провалились в глубокий сон. Проснулись в пять утра, от душераздирающего рева будильника… Кофемашина не захотела подчиняться с первого раза, и Ямач чудом удержал себя от того, чтобы привести ее в чувство кулаком.       Одна лишь фраза Акына не оставила Ямачу выбора. Только услышав ее тогда, в отеле, он понял: вернуться придется во что бы то ни стало.       Акын, наконец, появляется. Озирается по сторонам, словно боясь быть пойманным, юрко петляет меж гор металлолома и списанных автомобилей. Он почти не изменился, разве что выглядит чуть старше — возможно, потому, что одет во все черное и полуофициальное. Ямачу подобное зрелище кажется больно знакомым.       Они встречаются взглядами, и Ямач еле сдерживает рвущийся наружу выдох. Он не предполагал, что это будет так трудно…       — Дядя Ямач, — приветствует его Акын, и Ямач заключает его в крепкие объятья, чудом не забыв о кофе в руке.       Они стоят так, пока Акын не отстраняется. Ямачу кажется, что тот делает это как-то неуверенно, заторможенно… Сначала Ямач не понимает, в чем дело, но потом до него доходит.       Акын смотрит на Арыка, и Ямач буквально видит, как его мозг судорожно обрабатывает терабайты информации.       — Это… — осекается Акын.       Ямач сглатывает.       Арык, как ни в чем не бывало оттолкнувшись от двери кабриолета, выпускает руки из карманов. Оценивающе оглядывает Акына с головы до ног, следом бросает короткий нечитаемый взгляд на Ямача. И резко протягивает Акыну ладонь. Терпеливо ждет, пока тот протягивает свою.       — Я Арык. Арык Боке Эрденет.       Повисает оглушительная тишина, а затем Акын разворачивается к Ямачу. В его взгляде — чистейшая растерянность, брови напряженно сдвинуты, а губы сжаты в тонкую полоску.       — Все в порядке, — прочищает горло Ямач. — Ты… можешь все рассказать.       Неловкость никуда не уходит. Ямач становится рядом с Арыком, напротив Акына. Теперь треклятое солнце светит прямо в лицо, но Ямач старательно не обращает на него внимание.       Так просто и нелепо — он забыл, что Акын никогда не видел Арыка. Не подумал, напоминанием о чем является одна лишь фамилия Арыка.       Чагатай, его голос в динамике, окровавленный Селим у входа в кафе…       Впрочем, Акын должен помнить и другое. Пожар в Чукуре, Серен и людей Арыка, перебивших половину бойцов Чагатая. Той ночью Акын, кажется, занимался эвакуацией сначала домашних, а затем всех остальных в районе. Но Салих ведь должен был рассказать ему, кто помог защитить Чукур?..       И, похоже, все-таки рассказал.       Потому что спустя долгие секунды тишины Акын кивает, пряча руки в карманы жакета.       — Прости, что в такое время. Я всю ночь был на деле, скажу, что задержался на пути назад. Джелясун подтвердит.       Ямач мрачнеет. По привычке переглядывается с Арыком — но тот, разумеется, жизнью Чукура никогда не интересовался.       Ямач спрашивает у Акына:       — Тебе что, запрещено выходить из Чукура?       Акын долго молчит.       Конечно, Ямач в курсе, что в Чукуре все сложилось… странным образом. По телефону Акын успел обмолвиться о внезапном отъезде Салиха в Афганистан три недели назад — и о том, что с тех пор все начало резко меняться. Акын рассказал, что дядю Джумали сторонились почти все домашние, включая непоколебимую Султан, и что только Караджа с Салихом являлись исключением. Сначала Акын тоже доверял дяде: с его лица практически не сходила снисходительная улыбка, он вел те же дела, что привык вести Чукур. А еще дяде доверял Салих. Он сразу к нему привязался и кивал в ответ на любое его предложение.       От Акына Ямач узнал и о том, что главным доверенным лицом дяди оказался Недим. Тот самый, прекрасно знакомый всему Чукуру… Разумеется, не хромающий. Если бы не он, Ямач бы засомневался, стоило ли ехать.       В глазах Арыка загорелся опасный огонек, стоило Ямачу произнести имя Недима вслух. Они оба прекрасно помнили все, что было с ним связано.       — Дядя Салих говорил, что ты занят чем-то важным, — говорит Акын. — Прости, я не хотел тебя отвлекать…       В груди у Ямача шевелится что-то давнее, ушедшее в спячку на целых полгода. И чем дольше он разглядывает Акына, тем быстрее это «что-то» пробуждается. Ямач вспоминает вечер, когда они виделись в последний раз.       Он усмехается. Полушутливо произносит:       — Разве может быть что-то важнее племянника?       Акын несмело улыбается в ответ.       Ямач делает очередной глоток кофе. Тот почти остыл и растерял половину вкуса, и Ямач не уверен, стоит ли допивать его в принципе. Солнце, все еще ни капли не согревающее, но яркое, заставляет поморщиться. Ямач чувствует на себе долгий, тягучий взгляд — и, развернувшись, встречается глазами с Арыком. Тот уже не кажется раздраженным. Он смотрит внимательно, и у Ямача внутри знакомо расцветает что-то волнительное, трепещущее. Прошло столько месяцев, но это «что-то» совсем не изменилось.       С трудом отогнав наваждение, Ямач прерывает тишину, спрашивая у Акына:       — Чем я могу помочь?       Тот поджимает губы.       — Я… не знаю, как лучше выразиться. Правда. Надеюсь, ты мне поверишь.       — Конечно, поверю, почему не должен? — не понимает Ямач.       — Я не утверждаю. Но с тех пор как уехал дядя Салих, все запуталось. Не я один сомневаюсь, Джелясун тоже…       — Акын, — выставляет руку вперед Ямач. — Говори как есть.       Акын выдыхает. Собравшись с мыслями, наконец, признается:       — Я думаю, дядю Джумали интересует далеко не оружие.       Ямач замирает. Внутри все покрывается коркой льда. Смысл слов Акына доходит до него не сразу…       Ямач снова смотрит на Арыка. Взгляд того становится нечитаемым — и, кажется, чуть темнеет. Арык, похоже, что-то обдумывает, в то время как в голове у Ямача образуется пустота.       Арык достает телефон из внутреннего кармана пиджака.       Ямач обращается к Акыну:       — Ты уверен?..       — Я слышал его разговор с Недимом. Он собирается с кем-то на встречу, обсудить «поставки». С тех пор как дядя Салих уехал, он никому не доверяет, только перешептывается о каких-то делах со своими людьми. Если это поставки оружия, то какой смысл скрывать?       Ямач прикрывает лицо рукой. Он пытается как следует обдумать ситуацию, но верится с трудом. Наркотики? Но откуда? И как?..       Арык отходит в сторону, на ходу набирая чей-то номер, и, приложив телефон к уху, ждет. А затем цедит:       — Доброе утро, дражайший братец. Ты ничего не хочешь мне объяснить?..       Ямач сглатывает.       При чем здесь Огедай?       Акын вдруг выдает:       — Спасибо тебе. — Ямач непонимающе ведет головой. Акын прочищает горло и объясняет: — Без дяди Салиха я здесь совсем один. Караджа и слушать меня не хочет, только и делает, что смотрит этому дяде в рот. Да какой он мне дядя? Он ваш дядя…       Ямач хмыкает. Это уж точно. Впрочем, так получилось, что Ямач его никогда в жизни не видел — только слышал о его деяниях из уст Салиха. Они изредка созванивались по вечерам, Салих рассказывал, как в Чукуре все замечательно. Торжественно сообщал, что все отстроят, что у дяди грандиозные планы…       Ну конечно.       И самым первым планом было привести в Чукур ублюдка Недима — а ведь Салиху, похоже, было стыдно даже о нем упоминать.       Ямач не хочет ничего обещать Акыну. В конце концов, еще ничего не известно. Возможно, он ошибся и дядя Джумали всего лишь по привычке доверяет своим людям. Возможно, он просто скрытный человек. Ведь за все эти семь месяцев, по уверениям Салиха, в Чукуре и вправду не пролилась кровь.       Возможно, Чукуру дядя был даже нужен. Как напоминание о старом порядке, при котором долгие годы сохранялось относительное спокойствие. И все же… Откуда этот дядя взялся?       Неужели вылез из собственной могилы?       — Я постараюсь узнать, правда ли это, — решившись, наконец, говорит Ямач. — Позвони мне потом, подробно обо всем расскажи. И проследи за Недимом, я хочу знать о каждом его шаге.       Услышав положительный ответ, Акын расслабляется.       — Хорошо, прослежу.       Ямач невольно расплывается в подобии улыбки. Но та сходит с лица, стоит ему вспомнить об еще одной детали.       — Акын. Только… Никому не рассказывай, что меня видел. В том числе домашним.       Акын хмурится:       — Ты уверен?..       Ямач кивает.       На самом деле — нет.       Он скучал по ним все эти месяцы, порой тоска накатывала так, что хотелось выть от беспомощности. Но Ямач никогда не забывал, чем грозило возвращение в Чукур.       Акын, помедлив, пожимает плечами. А Ямач, руководствуясь сиюминутным порывом, притягивает его к себе и, прикрывая глаза, вдыхает его запах. Запах Селима — и, кажется, немного Джумали.       Вскоре возвращается Арык. Он кладет телефон обратно, во внутренний карман пиджака. Будто не замечая цепкого взгляда Акына, уже отстранившегося от Ямача, обращается к последнему:       — Если ты вдруг питался иллюзиями о благоразумии Огедая Эрденета, то спешу разочаровать. Мой старший братец как обычно проебался по всем фронтам.       Ямач непонимающе ведет головой.       Арык опять на взводе, только на этот раз причина — отнюдь не недосып. В его глазах проносится тень опасной, темной эмоции. Он невесело усмехается чему-то своему и, недолго думая, подходит к кабриолету.       А затем бросает Ямачу:       — Поехали, расскажу по дороге.       — Так срочно?       — Как видишь, — пожимает плечами Арык. — Теперь времени у нас точно нет.       Последние его слова звучат как приговор.       Ямач снова разворачивается к Акыну. Тот выглядит растерянным, непрерывно наблюдает за ними обоими. Ямач старается не брать в голову и как ни в чем не бывало кивает на прощание. Акын запоздало, но все-таки кивает в ответ.       Ямач садится в кабриолет. Пристегнувшись, одаряет так и не допитый стакан кофе в руке скептическим взглядом. Вспоминает, наконец, что забыл как следует размешать сахар: скоро вкус станет совсем приторным. Ну, была не была…       — А племянничек-то догадливый, — вдруг хмыкает Арык.       Ямач слушает вполуха. Все еще думая о словах Акына, подносит стакан к губам.       — На тебя похож, кстати.       Он чуть было не давится кофе. Закашлявшись, отставляет стакан на приборную панель и поворачивает голову к Арыку.       Тот никак свою мысль не продолжает — хранит загадочное молчание. Только вот тщательно скрываемую ухмылку на его лице Ямач подмечает безошибочно. Он вспоминает, как Арык с Акыном поздоровался, и тихо матерится себе под нос. Впрочем, вскоре он сдается и расслабляется. Смотрит в окно, провожая удаляющийся силуэт Акына взглядом…       Арык заводит машину, и они трогаются с места.       

      ***

      Человек, доверенное лицо которого — редкостный ублюдок, вполне может оказаться таким же ублюдком. Ямач это допускает. Как бы он ни хотел, чтобы Акын ошибся, вероятность обратного довольно высока.       Не допускает Ямач того, что Огедай не станет проверять, кому и что распродает. Что закроет глаза на сделку с мутными типами, на которых раньше если бы и посмотрел, то только искоса, брезгливо. Но, оказывается, бывает и такое.       Огедаю предложили, и он согласился. Строительство фабрик тогда — как, правда, и сейчас — еще продолжалось, производство на уцелевших цехах не могло окупить и десятой части затрат. К тому же Огедай не только гнался за прибылью, но и хотел поскорее избавиться от всего, что могло лечь тенью на его безупречную репутацию.       Многое имущество, официально числившееся за Эрденетами, служило при Чагатае только для хранения и перевозки опиатов и «грязных» денег. Правда, Огедая совершенно не смутило ни то, что покупатель (им, как признался сам Огедай, был Недим) нагрянул мгновенно, без связей, опыта в бизнесе, но зато с нужным количеством денег; ни то, что этот покупатель собирался приобрести почти все тайное наследие Чагатая разом. Был подписан даже договор о продаже грузовых судов — разумеется, тех, что не шли на нужды фармацевтики.       Огедай знал, к кому можно обратиться, чтобы проверить, но продолжал отмалчиваться. Возможно, он даже подозревал, на что шел?..       Арык тормозит у въезда в лофт, но двигатель глушить, кажется, не собирается. Ямач отстегивает ремень и вопросительно на него уставляется.       Арык говорит, развернувшись к Ямачу лицом:       — Я поеду в холдинг.       Ямач сглатывает. Арык невесело усмехается:       — Нужно встретиться с дорогим братцем и выяснить, что он успел натворить.       Конечно, Ямач все понимает. Ему самому придется сегодня как следует пораскинуть мозгами. А еще — наведаться в одно не особо приятное заведение, открывшееся в Стамбуле месяц назад. Арык упомянул о нем невзначай, пока они еще были в пути, но Ямач прочно уцепился за мысль.       Дела семьи никогда не были для Арыка пустым звуком. Ямач точно так же не будет в восторге, если предположения Акына насчет дяди окажутся верны.       И все-таки Ямач чувствует густое разочарование. Их планы разрушаются в самый неподходящий момент — а ведь он так хотел…       Ладонь Арыка вдруг ложится на лицо Ямача. Пальцы касаются скулы, щеки, опускаются к губам. Ямач дышит украдкой, боясь лишний раз пошевелиться. Все мысли мгновенно рассыпаются. Он так скучает по Арыку, что скоро начнет кидаться на стены.       Когда он поднимает веки, то встречается с гипнотизирующим мерцанием черных зрачков.       Арык говорит, накренив голову. Не моргая, смеряет Ямача задумчивым взглядом:       — Я постараюсь не придушить его на месте. Надеюсь, вернусь к вечеру.       Ямач кладет свою ладонь поверх его. Желание прикоснуться к костяшкам пальцев Арыка губами почти непреодолимое, Ямач себя сдерживает лишь чудом. Это уже слишком, можно подумать, они не видятся каждый день…       — Хорошо. Буду тебя ждать.       Он высаживается из кабриолета и подходит к рольставням. Достав из кармана ветровки дубликат пульта, нажимает на кнопку.       Заходить в лофт в одиночестве непривычно, но Ямач не падает духом. В конце концов, ему есть чем заняться и без самокопания.       

      ***

      Акын сбрасывает геолокации и делится мыслями в коротких сообщениях. Ямач вчитывается и с каждой минутой размышлений убеждается: разумное зерно в опасениях Акына есть. В Чукуре много складов, но те, что в Дере, почему-то начали освобождать. Почти сразу после отъезда Салиха, никого ни о чем не предупредив, тайно.       На месте дяди Ямач бы тоже выбрал Дере. У складов на окраинах почти никто не обитает, в то время как депо в центре Чукура легкодоступны, у всех на виду. К тому же рядом с Дере расположен лес, через который удобно перевозить груз прямо к порту.       Ямач не спешит делиться соображениями с Арыком, который наверняка занят своими делами, но не открыть карту Стамбула в телефоне не может. Приблизив, находит Чукур, затем, чуть севернее, Дере… Дорога местного значения, полосующая лес, проходит недалеко от паромного причала.       Ямач оставляет напоминание в телефоне, чтобы не забыть спросить обо всем у Арыка, и отбрасывает телефон подальше, на диван. Голова раскалывается от переизбытка мыслей. Единственное, чего хочет Ямач, — чтобы наступил вечер. Чтобы Арык вернулся и они, наконец, остались наедине друг с другом.       

      ***

      Ямач приходит сюда ближе к закату. До этого успевает найти свою машину на одном из закрытых паркингов лофта, бегло осмотреть ее и выслушать уверения персонала в том, что с аккумулятором, маслом и бензином все в полном порядке. Ямач оставил ее на паркинге умышленно: смысла перемещаться по стране на разных машинах не видел ни он сам, ни Арык.       Успевает Ямач съездить и туда, где они были вчера вечером. Побеленные фасады домов, завешенных плакатами, при свете дня кажутся еще более гротескными и чужеродными. Но Ямач останавливается у складов — тех самых, что высматривал на карте, и тех же самых, что больше полугода назад поджег Чагатай. Не глуша двигатель, Ямач выходит из машины и на всякий случай накидывает на себя капюшон ветровки. Впрочем, почти сразу понимает, что мог бы этого не делать.       Склады охраняют неизвестные люди в официальных костюмах.       Ямач не видит смысла уточнять у Акына, как выглядят люди дяди. Все они обычно одеты на один манер, точно подражают бодигардам бизнесменов из списка «Форбс». Ямача передергивает. Его от подобных костюмов воротит уже три месяца подряд...       Но это было днем. А сейчас, пока солнце опускается над городом, Ямач проталкивается через толпы еще трезвых людей ко входу. Охрана на него косится — очевидно, потому, что он не предъявляет входной билет, а требует оповестить владельца. Но Ямач уверен: его примут.       Хотя бы — из чистого любопытства.       Люди наполняют клуб, как сардины бочку. Тот действительно огромный. Широкие коридоры, две танцплощадки. По обе стороны от входа расходятся лестницы, открывающие путь к приватным зонам на втором этаже.       Ямач заглядывает на первую танцплощадку, и музыка тут же бьет его по ушам. Места здесь точно больше, чем в клубе, где несколько лет назад приходилось выступать Ямачу, а людское море просто так не преодолеть. Кто-то сходит с ума в одиночестве, кто-то развлекается вдвоем или в компаниях. Голоса тонут в музыке, доносящейся со сцены. Какая-то малоизвестная группа, утопая в свете прожекторов, видимо, разогревает зал.       Основное освещение в клубе красноватое, но, как ни странно, не вызывающее. На стенах притаились изображения в стиле поп-арт. Барные столы, разделенные колоннами со встроенной светодиодной подсветкой, уже эксплуатируются любителями выпить. А стойка с коллекцией спиртного отдалена от танцплощадки — видимо, на всякий случай.       — Зятек?!       От неожиданности Ямача передергивает. Конечно, он ожидал… Но не так громко — и не прямо за спиной.       Кулкан встречает его в смятой гавайской рубашке, пестрой настолько, что болят глаза, с «Голубой лагуной» в руке. А еще — с озорным блеском в глазах. Кулкан — это одно большое назойливое «слишком», приправленное торчащим из задницы шилом. Не то чтобы Ямач забыл, но встретить его в единственной по-настоящему подходящей ему обстановке действительно… необычно.       — Какими судьбами?! — орет Кулкан, видимо, пытаясь перекричать музыку. — Ты опоздал на открытие!       Ямач морщится. Какой-то тип, бухущий в хлам, пробираясь к танцполу, задевает его плечом. Пока Ямач пропускает его, Кулкан оказывается рядом и, умостив ладонь на плече Ямача, ведет за собой. Как понимает Ямач несколько секунд спустя — к барной стойке.       Кулкан подмигивает сначала Ямачу, а затем бармену. Люди по обе стороны от них переговариваются о чем-то своем, заливаются смехом, соскальзывают с барных стульев, уходя на танцплощадку, и тут же сменяются кем-то новым. Бармен ставит перед Ямачем и Кулканом по шоту — Ямач хмурится, не до конца осознавая, собственно, зачем.       — Ну, зятек, рассказывай! — по-прежнему громко, хоть они уже отдалились от танцпола, говорит Кулкан. Радует только, что он больше не наваливается на Ямача, а отходит на более-менее приличное расстояние. — Ты пришел поздравить меня с приобретением?!       — Сомневаюсь, что все это, — жестом очерчивает клуб Ямач, — на твои деньги.       Кулкан поджимает губы, неодобрительно смерив его взглядом.       — Вот это ты зря, зятек… Кулкан Эрденет отхватил долю в наследстве!       Ямач вздыхает.       Прекрасно.       Он молча наблюдает за тем, как Кулкан хватает свой шот и опустошает содержимое. Затем, скривившись, подносит руку ко рту.       — Никогда не привыкну, — поясняет Кулкан. — Табаско — слишком даже для меня.       Ямач стискивает челюсти. Он прекрасно осознает, чем в данный момент занимается Кулкан. Все это Ямач помнит еще по их знакомству: клоунада ради клоунады, безудержное веселье и смутно проглядывающаяся адекватность — так, по праздникам. Если повезет.       — Мне нужна от тебя информация, — чеканит Ямач.       Кулкан притворно удивляется.       — Информация, зятек? Я тебе что, справочное бюро?       Ямач не отвечает.       Ну конечно. Владелец одного из самых больших в Стамбуле клубов, собирающего контингент от богатеньких сыночков до местного сброда, не обладает информацией. Кулкан надеется, что Ямач поведется? Как бы не так. Будь его воля, он бы выбил нужные сведения из Кулкана силой — да только от нытья Огедая потом не отделаться ни Ямачу, ни Арыку.       Кулкан смотрит на Ямача хитро, загадочно. Его глаза пьяно поблескивают — интересно, сколько он выпил за этот вечер?..       — И каково оно? — спрашивает Кулкан.       — Ты о чем?       — Ну, мой дорогой единокровный братец.       Ямач замирает.       Что?..       — Ладно-ладно, молчу, — в примирительном жесте поднимает руки он. А затем — решительно пододвигает шот, так и оставшийся одиноко стоять на столе, к Ямачу. — Примирительный.       — Алкоголь — это все, что у тебя есть?       Кулкан сглатывает.       — Зятек, ты на что это намекаешь?.. Жизнь совсем наскучила?       — Ты понял, о чем я, — закатывает глаза Ямач.       — Ей-богу, не очень, клянусь. Эй, ты! — обращается он уже к бармену. — Еще по шоту!       Пока бармен послушно выполняет требования, Кулкан облокачивается на стойку. Он все не сводит с Ямача глаз — и, кажется, что-то лихорадочно обдумывает. Наконец, выдает:       — Ты слишком напряжен, зятек. Уже наслышан о своем дяде?       Мысли проносятся в голове Ямача со скоростью света.       Развернувшись к Кулкану, он мгновенно задает встречный вопрос:       — Так, значит, ты обо всем знаешь?       — Я знаю все. Только вот… тебе не скажу. — Ямач приподнимает бровь. — Если не выпьешь.       Указательным и средним пальцами Кулкан придвигает шот еще ближе к Ямачу, а в груди у того медленно созревает раздражение. Кулкана хочется стукнуть башкой об эту чертову стойку — и это будет для него настоящим спасением. После того, что он сделал с людьми в Чукуре, Ямач имел полное право его прикончить. Но Кулкан оказался слишком вертким — и, разумеется, спрятался за спину старшего братца.       Стиснув челюсти, Ямач резко хватает шот и выпивает в один глоток. Уже хочет спросить у Кулкана: «Ну что, доволен?» Но перед глазами на мгновение темнеет, следом в горле концентрируется горечь. Закашлявшись, Ямач прикрывает слезящиеся глаза руками.       — Блядь, что за?..       Кулкан хихикает.       — Я же сказал: табаско.       Проходит секунд десять, но горечь не отступает. Убрав руки от лица, Ямач видит перед собой еще один шот, уже с подожженным верхним слоем. Кулкан заботливо протягивает его Ямачу, ответственно заявляя:       — Этот облегчит страдания.       Ямач стреляет в Кулкана, как он надеется, уничижительным взглядом. Задувая пламя, опрокидывает все содержимое шота в себя разом, и, на удивление, даже не кривится.       — Он что, с манго? — недоумевает Ямач.       Кулкан деловито кивает:       — Ликер.       Ямач отнюдь не забывает цель своего визита. Просто… в какой-то момент осознает, что является обычным заложником. Кулкана нельзя заставить заговорить, можно только играть по его правилам. Ямач выпивает еще шот, затем еще один — конечно, последний… И еще, сверху. Кулкан дополнительно присасывается к коктейлю, но Ямач отказывается, отодвигая свою порцию обратно к бармену. Голова становится непомерно тяжелой, а когда он резко разворачивается, намереваясь встать, то все вокруг плывет, затрудняя любые движения.       Глаза Кулкана напротив заговорщицки поблескивают.       — Твою мать, — произносит Ямач. — Я должен был догадаться сразу.       Он приводит себя в порядок только чудовищным усилием воли. Мысли текут вяло, никуда не спеша, но Ямачу везет: язык пока не заплетается. Он подходит к Кулкану и, пробежавшись по нему внимательным взглядом, чеканит:       — А теперь выкладывай.       Кулкан пожимает плечами.       — Что выкладывать, зятек? Заведение у меня новое, я занимаюсь только управлением. На самом деле я даже удивлен, что Огедай мне его доверил… Но я исправился! Даже никого пока что не пристрелил, представляешь?       — Кулкан, — еле сдерживаясь, цедит Ямач. — Или ты расскажешь мне все, что знаешь о происходящем в Чукуре, или тебе не поздоровится. А может, дядя тебе уже пообещал поставлять товар?       Глаза Кулкана мгновенно расширяются.       — Мне? Товар? Ты что, зятек! Да здесь только алкоголь пьют и кальяны раскуривают!       Ямач усмехается.       Разумеется.       Он устало потирает переносицу, облокачиваясь обратно на стойку. С Кулканом, похоже, действительно невозможно договориться. Но он ведь не может не знать. Даже в самых низкосортных забегаловках в свое время только и было разговоров, что о войне Кочовалы с Эрденетами. Неужели ни одной новости о Чукуре — да еще здесь?.. Ночной клуб Кулкана расположен у моста через Золотой рог, до Чукура — десять минут на автомобиле.       Голос Кулкана настигает Ямача внезапно. Он звучит уже спокойнее, без издевки. Конечно, Ямач не обманывается, но все равно прислушивается.       Кулкан говорит:       — Ладно тебе, зятек, не падай духом. Посмотри, все и так полудохлые.       Ямач оглядывается. Замечает, что веселье действительно поутихло, да и музыка превратилась в какую-то банальную, клубную. Из-за толп людей сцены не видно, но похоже, что группа, до сих пор игравшая что-то из западного рока восьмидесятых, взяла перерыв.       — Обещаю рассказать все, что знаю. Но с одним условием.       — Что ты хочешь? — сдаваясь, обреченно произносит Ямач.       — Говорят, ты когда-то играл в ночных клубах?..       Сначала Ямач хочет Кулкана убить, но затем все выпитое разом ударяет в голову.              

***

      Привычным движением придерживая корпус гитары, Ямач цепляет ремень через плечо. Переглядывается с парнями на сцене — совсем еще зелеными, возраста Акына. Они смотрят на Ямача уже менее недоумевающе, чем пять минут назад, когда Кулкан застал их на курилке и объявил тоном, не терпящим возражений, что они сейчас же возвращаются на сцену, правда, без фронтмена. Но Ямач по-прежнему чувствует, как от них волнами исходит замешательство.       Люди смотрят на него с танцпола, замерев в ожидании. Ямач кивает ребятам — и начинает риф.       Толпа сразу узнает, что именно они собираются играть. Трудно не узнать Seven Nation Army, особенно если в клубе часто играют именно такую музыку. Не будь Кулкан конченым ублюдком, Ямач зашел бы сюда еще не раз.       Те люди, которые узнают, одобрительно присвистывают. Кто-то начинает двигаться в такт сразу, кто-то позже — когда подключаются ударные. Ямач обводит толпу внимательным взглядом, пытаясь угадать их настроение. Он не думает о словах: их он вспомнит с легкостью, даже если его разбудят посреди ночи. Почему-то он отдается воспоминаниям, и перед глазами восстает образ четырехлетней давности. Тогда он, кажется, тоже исполнял что-то из классики рока. Правда, стоял на знакомой сцене и знал, что в конце его ждет денежное вознаграждение. Но в остальном ничего не меняется: толпа везде одинаковая, ее суть, движения и скорость возбуждения до смешного идентичны. Да и Ямач выглядит почти так же. Черная футболка, цепь на шее, берцы — большего рок-н-рольщика, как любил выражаться Салих, и не сыскать.       Ямач усмехается, когда к игре подключается вторая гитара, а ударные набирают мощь.       Он помнит, что нужно делать с голосом, чтобы завести толпу. Петь пониже, разбавить чистый вокал рычащими нотками… И память Ямача не подводит: вскоре толпа сходит с ума, прыгая в такт, а особо просвещенные даже выкрикивают слова вслед за Ямачем. Он подмигивает ребятам, стоящим по обе стороны, и видит, что тем нравится. Почти позабытые чувства налетают роем, сносят крышу. Ямач ставит одну ногу на напольный монитор и на мгновение наклоняется к толпе, черпая от нее бешеную энергетику.       Если бы чукурские увидели, как Ямач Кочовалы поет в ночном клубе Кулкана Эрденета, то наверняка у кого-то случился бы приступ. Но сейчас Ямачу плевать. Он прикрывает глаза, когда начинается инструментальное соло. Резко скользя пальцами по грифу, отклоняется назад, вздергивает голову… Сумасшедшая усмешка появляется на лице сама по себе. Он никогда не думал, что возвращаться в родную стихию может быть настолько приятно.       Ближе к коде он отходит в глубь сцены, переглядываясь с союзниками по несчастью — или счастью, он определился не до конца. С одной стороны, на всех них так или иначе надавил Кулкан, но с другой — где он сейчас?.. Ямач отчаянно пытается отыскать его взглядом.       Когда они заканчивают играть, на них обрушиваются восторженные крики. Ямач все скользит взглядом по людскому морю, но Кулкан словно провалился сквозь землю.       Эйфория медленно отступает, ребята жестами выясняют что-то между собой — видимо, думают возобновить перекур. Ямачу бы тоже заняться делом: наконец выяснить, что там с Чукуром и темными делами дяди. Но он разглядывает толпу и понимает, что не может. Наверное, на него так воздействует алкоголь…       В любом случае, когда Ямач начинает играть, люди замирают, снова обращая на него внимание.       Он медленно подходит к микрофону. Для этой песни не нужна ни ударная установка, ни ритм-гитары. Эркин Корай прекрасно исполнял ее в одиночку. Конечно, Ямач даже не смеет себя с ним сравнивать, да и его гитары с собой у него нет. Просто… Ямач хочет сыграть, и ничто, никто в мире не сможет его остановить.       Начав петь, он вдруг улавливает в своем голосе легкую, едва различимую дрожь.       «Bilirim bir uzun yoldur aşılmaz,       Varılmaz yanına taştan arkadaş».       От огня, которым полыхало все вокруг во время исполнения предыдущей песни, не остается и следа. Наступает гробовая тишина — и в толпе, и на сцене, среди ребят… Глаза Ямача закрываются. Ему достаточно.       У внутренней стороны век одна за другой проносятся цветные вспышки. Они плавно перекрывают друг друга, становясь нечеткими, смазанными образами. Ямач сглатывает, слыша стук собственного сердца. Из образов по крупицам собираются вспоминания.       Ямач поет — и видит бесконечную дорогу. Она начинается где-то за горизонтом, сначала бесшумно пролегая бетоном под колесами, а затем превращаясь в острый щебень. Но на самом деле Ямач смотрит не вперед, а на силуэт слева. В груди разливается эфемерное тепло.       Ямач поет — и нащупывает опасный холод металла в руке. Указательный палец на затворной раме, никакой крови — лишь очередная предосторожность… Ямач верит: все будет в порядке, как обычно.       Ямач поет — и слышит шепот. Он пробирает до мурашек, раз за разом заставляет упрямо тянуться навстречу, бежать следом, не щадя легких. Даже если до Ямача не долетают слова, смысл всегда ясен.       Ямач поет — и чувствует любовь. Она расцветает между ребер, течет по венам, оставляя за собой сладкое, трепетное послевкусие. В клетке слабо освещенной комнаты заперты два сердца и две сосудистые системы. Они переплетены так, что не разобрать, где чья. Любовь раскрывается по вечерам, когда никто посторонний не может до нее дотянуться. Прикосновения нужных рук тают на коже, и ради них Ямач готов отправиться — и каждый раз отправляется — на край света.       «Bunu bile bile bak yine bu yaz,       Vuruldum ben yeni baştan arkadaş».       Ямач поет — и помнит ужас. Иранские пески грозятся безжалостно унести все, в чем он нуждался и о чем мечтал. Мышцы ноют, дыхание рвется на выходе из груди, а сердце… Оно не верит до последнего, таща Ямача за собой. Он должен успеть, все это не может быть правдой… Откуда вообще появились эти люди в костюмах?!       Он резко распахивает глаза.       Толпа стоит, обжигает внимательными взглядами с танцпола… Вокруг так тихо, что он, кажется, слышит тонкое эхо.       По его щеке катится слеза, и он поворачивает голову влево, чтобы ее спрятать.       Он снимает с себя гитару и молча вручает ее одному из парней на сцене.       Ямач знает.       Никогда.       Ему никогда не удастся вспомнить Иран спокойно.              Уже позже Ямач приводит себя в порядок в туалете и перестает думать. Уже позже находит Кулкана на втором этаже клуба, у кальянной зоны. Кулкан выглядит сносно, даже чуть протрезвевшим. Он поднимает руку, как если бы он пытался обратить на себя внимание, и делает шаг в сторону Ямача. Проблема лишь в том, что Ямач заметил его первый.       Кулкан говорит, что не ожидал. Говорит, что публике понравилось. В своей клоунской манере предлагает официальное трудоустройство — Ямач в ответ только закатывает глаза. Он требует информацию о дяде, и Кулкан, наконец, раскалывается.       Где-то десятью минутами после, когда Ямач уже собирается уходить, он слышит привычное:       — Эй, зятек!       И замирает. Кулкан подходит к нему и бросает взгляд… на его кисть?       — А что это у тебя такое на пальце?..       

      ***

      В лофте темно, тихо, пусто. Ямач ничего не может поделать с разочарованием, горько распускающимся внутри, и молча включает свет.       «Тебя ждать?»       Он отправляет сообщение и откидывается на спинку кресла. Затем вспоминает, что хотел поделиться с Арыком всеми своими мыслями, и досылает их следом.       Разочарование растет. Скривившись, Ямач окидывает взглядом лофт, поглощенный тусклым светом. Как оказался здесь один? Почему молча плывет по течению? Почему бешеная тоска пожирает его заживо?.. И где, в конце концов, Арык?       «Не жди, буду поздно ночью. Проверю, что там с судами».       Ямач потирает переносицу, облокотившись на колени. Арык ведь говорил, что постарается вернуться. Что такого могло случиться?..       Ямач понятия не имеет.       Ямач силой заставляет себя подумать о деле.       Кулкан сказал, что на дне Стамбула действительно ходили слухи. Что теневые силы совершали свои невидимые рокировки и одна из этих сил грозилась вот-вот занять место Эрденетов. Афганские опиаты уже гуляли по городу, хоть и не в тех объемах, что раньше. А это значило, что связи с племенами в Афганистане были налажены кем-то другим, сильным и уверенным, способным перехватить инициативу. Вполне вероятно, грузы перевозили и дальше, по морю: Недим ведь не просто так заключил сделку с Огедаем.       Дядя, определенно, занимался наркотиками. Более того, он собирался прибрать к рукам все, что раньше принадлежало Эрденетам. Ямач утыкается лицом в ладони. Глухо выругавшись, он устало вздыхает.       Ему нужно понять, чего добивается дядя и как далеко все это сможет зайти. Ямач не хочет войны — он лишь собирается удостовериться в безопасности семьи и сдержать данное Акыну слово.       Правда, о приезде Ямача уже известно, поэтому скрываться бессмысленно. Пока он был в клубе, Акын прислал ему сообщение, тут же затерявшееся в шуме музыки. Оказывается, после ужина дядя как бы невзначай спросил у Акына, почему тот встретился с Ямачем за пределами Чукура. Оказывается, дядя за Акыном следил…       Мысли о дяде навевают странную, растущую с каждым часом тревогу. Ямач не горит желанием с ним видеться, по крайней мере в ближайшее время. Но с одним старым знакомым встретиться, похоже, придется. Объяснить, что будет, если дядя решится пожертвовать хоть кем-то из семьи, чтобы заставить бояться себя так, как боялись Дженгиза.       Предположение ударяет Ямача в теменную долю, когда он, уже погасив свет, стоит у панорамного окна и смотрит на огни Стамбула. На несколько секунд Ямач лишается дыхания — страх оплетает его, пробегается липкими пальцами по позвоночному столбу, звенит в ушах.       Ямач с трудом отгоняет ненужные мысли. Все они — всего лишь вероятность, не подкрепленная никакими доказательствами…       Это немыслимо.       Это невозможно.       И он запрещает себе думать — по крайней мере сейчас, когда одиночество давит, стягивает шею. Когда неизвестных в уравнении слишком много, когда так хочется спрятаться от всего, закрыв уши руками. Не видеть эти пески, не слышать эхо взрыва, не бежать на исходе сил…       Он долго ворочается на кровати, перебирая события бесконечного дня. В мыслях все сплетается воедино: и Акын на фоне рассвета, и до неузнаваемости изменившийся Чукур, и Кулкан, то и дело подсовывающий Ямачу коктейли… В голове Ямача на грани слышимости звучит музыка, но он не может различить мелодию. Одно он знает точно: она вся соткана из тревоги, и, концентрируясь на ней, он почему-то видит перед собой тень. Та похожа на силуэт отца и вместе с тем разительно от него отличается.       Ямач засыпает с тяжелым сердцем.              

***

      Просыпается он один. Он до последнего надеется, что Арык где-то неподалеку. Он всегда вставал рано, в то время как Ямач так и не избавился от давней привычки разлеплять глаза ближе к полудню. Конечно, обычно он старался подниматься чуть раньше, но вчера, видимо, сказалась попойка с Кулканом.       Последнюю мысль Ямач долго прокручивает в голове, осмысляя.       Арыка нет нигде: ни рядом, ни в лофте в целом. Снова.       Ямач нервно усмехается, хватая телефон. Нет, он не злится… Он просто ненавидит каждое из гребаных стечений обстоятельств, благодаря которым он стоит здесь один. Гудки сменяют друг друга, время волочится настолько медленно, что можно умереть от нетерпения. Ямач уже хочет отменить звонок и отправиться на поиски завтрака, когда Арык, наконец, принимает вызов.       Ямач сглатывает. Прочистив горло — спросонья голос у него хрипловатый, — он спрашивает:       — Арык? Ты где?       Тот отвечает не сразу, на фоне слышны чьи-то голоса и шум ветра. Но когда отвечает, Ямач измученно прикрывает глаза. А все потому, что слышит:       — Недалеко от складов, когда-то принадлежавших Чагатаю. Нужно кое-что проверить.       — Арык…       — М?       — Что происходит?       Ямач действительно хочет знать. Потому прошел целый, мать его, день, но Арык все еще гоняется за чем-то непонятным. Потому что он приехал в полвторого ночи и опять исчез ни свет ни заря. Что такого могло случиться? Ямач ведь и так все выяснил: связь дяди с наркотиками была очевидна.       Из динамика доносится приглушенный выдох.       — Я сам ни в чем не уверен. Расскажу, когда картина сложится целиком.       Ямач хмурится.       — Что это значит?.. Это как-то связано с нашим приездом?       — Можно и так сказать.       Ямач разочарованно покачивает головой.       Подобный ответ его ни разу не удовлетворяет, но и устраивать допрос по телефону он не собирается. Рано или поздно они обо всем поговорят...       Правда, Ямач хочет «не рано или поздно», а сейчас. Хочет отмотать время назад и переиграть это чертово утро. Хочет проснуться и найти Арыка в лофте, как находил раньше, где бы они ни были, пропустить его беззлобную насмешку над собственным сонным видом — «Надо же, Ямач-бей, не прошло и полдня» — и, тщательно скрывая улыбку, закрыться в ванной. Выйдя оттуда, учуять запах свежеприготовленного завтрака… А когда губы Арыка коснутся его губ, когда тыльная сторона ладони невесомо огладит шею, а озорные искорки в его глазах — окончательно проснувшись, Ямач их отчетливо увидит — вспыхнут с новой силой, Арык ответственно заключит:       — Вот теперь с добрым утром.       Ямач поцелует его снова, сам — потому что ему никогда не хватает…       — Ямач.       Он выныривает из смеси воспоминаний и несбывшегося настоящего.       — Что?       — Ты сегодня куда-нибудь собираешься?       — В Чукур, — пожимает плечами он. — О моем возвращении в Стамбул уже знают, так что играть в прятки нет смысла. Переговорю с нашим общим знакомым.       После незначительной паузы Арык произносит:       — Я подъеду вечером. Думаю, к тому времени все прояснится.       — Хорошо… — отвечает Ямач.       Он безумно скучает — и, не без доли неодобрения к себе, ощущает ростки обиды. Разумеется, Арык не пропадал бы просто так, у него явно есть важные причины. Но менее паршиво Ямачу не становится.       — И да, — добавляет вдруг Арык, уже во второй раз прерывая его размышления. — Завтрак готов.       Он отключается прежде, чем до Ямача доходит. Он несколько секунд смотрит в экран телефона, а затем перемещает взгляд на плиту. Там действительно стоят две сковороды, а рядом, на столе, салатник. Ямач улавливает запах глазуньи и любимых лепешек, даже не подходя к варочной поверхности.       А еще — кофе.       Наверняка с размешанным сахаром.       Он удивляется, почему он не учуял этот запах раньше.

      ***

      — Ты говорил, что найдешь меня, — отнюдь не дружелюбно усмехается Ямач, — но я нашел тебя сам.       Он стоит в Чукуре, пусть и не у кафе, а среди застроенных впритык бараков. Точнее, бывших бараков. Теперь они тоже облагорожены — Ямач не уверен, что ремонт не чисто косметический, но все равно удивлен. Мысленно, конечно. Перед Недимом, сверкающим до омерзения спокойным и всепонимающим взглядом, показывать эмоции хочется меньше всего.       — Я говорил не так, — невозмутимо поправляет его тот. — Вы должны были найти меня сами, с моего позволения. Что и произошло.       Ямач хмыкает, отводя взгляд.       И не поспоришь ведь.       Ему не терпится спросить, как так вышло, что все это время Недим работал на дядю, и почему тот его выбрал в качестве помощника. Только вот Ямач подозревает, что любая издевка в голосе будет ни к чему. Ведь ответ очевиден: Недим верен. Ямач помнит, как они связали его, как не помогли ни удары по лицу, ни угрозы Арыка прострелить колено.       Недим был настоящим цепным псом — ну или адской гончей.       — А Чукур преобразился, надо же, — щурится Ямач, оглядываясь. — Все вылизано, повсюду плакаты… К чьему приезду готовитесь?       — Разве вы не в курсе, Ямач-бей? В Чукуре грядут большие изменения.       — Мне интересно, откуда на эти изменения нашлись средства.       Недим не спешит отвечать. Внимательно всматривается в лицо Ямача, очевидно, пытаясь там что-то найти.       Ямач решает воспользоваться его замешательством и идти в наступление.       — Дядя настолько богат, что приобретает склады, сортировочные центры, грузовые контейнеры, суда и прочий транспорт, раньше принадлежавший Эрденетам. Подписывается договор об аренде частного причала… Там недалеко и до покупки. С каких пор дела в Чукуре стали приносить бешеную прибыль? Неужели я столько всего упустил?       Недим сглатывает, ощутимо напрягаясь. Правда, довольно быстро распрямляет плечи и возвращает себе прежнюю невозмутимость.       — Вы напрасно беспокоитесь, Ямач-бей. Мой клиент прожил достойную жизнь, его уважают партнеры. Чукуру не хватало опыта предыдущего поколения, чтобы встать на ноги, но теперь все налаживается.       Ямач хмыкает:       — Ну конечно. Куда уж нам до опыта дяди…       Слово «опыт» он намеренно выделяет — так, чтобы у Недима не оставалось иллюзий, будто Ямач ему хоть сколько-нибудь верит. Только вот Недим умело бьет в ответ. Сощурившись, склоняет голову и спрашивает:       — И все-таки почему вы уехали, Ямач-бей?.. Когда я обещал вам, что позволю себя найти, то думал, что главой Чукура останетесь вы, а не ваш брат Салих.       Ямач осекается. Недим, видя, что ему удалось пробить брешь, продолжает наседать:       — Мой клиент, честно признаться, тоже удивился. Вы так отчаянно сражались за Чукур, но потом уехали вслед за… Эрденетом?       Ямач стискивает зубы.       — Тебе какое дело? Разве твой клиент не главный выгодополучатель? Будь я во главе Чукура, то уж точно не отправился бы в Афганистан и не позволил бы вам вести дела за моей спиной.       — Ямач-бей, что вы, я всего лишь спросил…       Ямач к нему подкрадывается и чеканит:       — Ебал я твои вопросы.       В глазах Недима мелькает очевидное опасение, впрочем, Ямач не обманывается. Если Недиму прикажут — он будет терпеть даже сожжение заживо. И Ямач не ошибается. Потому что следом Недим отважно, даже не задумываясь о последствиях, прыгает на амбразуру:       — Вы уж простите, Ямач-бей. Но я говорил вам и раньше. Я вам не враг, мой клиент — тоже. Странно, что вы до сих пор не смогли этого понять… И продолжаете сотрудничать с Эрденетами.       Нет, терпеть этого ублюдка просто невозможно.       Ямач срывается с места и хватает Недима за грудки.       — Я не просил тебя давать мне советы… Ты что о себе возомнил, ублюдок? Думаешь, я не сложу дважды два?.. — Он как следует встряхивает Недима, пока тот спешно оглядывается на наличие притаившихся за углом зевак. Ну разумеется, теперь Чукур — приличное место. Не для таких, как Ямач. — Да чем еще твой клиент мог заниматься в Афганистане, кроме как наращивать сбыт опиатов?!       Недим даже не пытается вырваться, лишь неприязненно морщится, вяло пытаясь ослабить хватку.       — Ямач-бей, давайте поговорим спокойно… Мы все-таки на улице…       — Заткнись, блядь!       Недим послушно замолкает. Правда, спустя несколько секунд Ямач остывает и отпускает его. Пока что.       — Послушай меня, — шумно выдыхает Ямач, прикрывая глаза. — Я знаю, что вы собираетесь занять нишу Эрденетов в наркобизнесе и превратить Чукур в один большой склад дури. Смириться с тем, что не у всех вокруг атрофирован мозг, трудно, но ты постарайся. А еще скажи своему клиенту… Пусть будет осторожнее.       Лицо Недима вытягивается, а сам он удивленно приоткрывает рот.       Ямач усмехается.       — Чего так напрягся? Я говорю о семье. Пусть оставит ее в покое.       — Я не совсем понимаю, о ч…       — Понимаешь, — отрезает Ямач. — Пусть отъебется от Акына, если не хочет потерять сон. И позволит жить спокойно остальным. Если я узнаю, что с кем-то из них что-то случилось, что твой клиент стал причиной чему-то, что мне не понравится… Он тут же осознает, с кем связался. А на остальное, поверь, мне плевать.       Недим хмурится.       — На остальное?..       — Именно, — хмыкает Ямач. — Пусть занимается чем хочет. Мне поебать.       На самом деле последнее не так, но это не дело Ямача. Если Чукур захочет освободиться от очередных оков, то сделает это самостоятельно. Насколько это реально — пусть судит, вернувшись, Салих.       Смерив замершего в недоумении Недима презрительным взглядом, Ямач цедит:       — Adieu.       Уже уходя, он снова это чувствует.       Предположение не отпускает, окутывает осевшим в памяти ужасом. Теперь оно еще прочнее. Ямач отчаянно, из последних сил гонит его прочь.       

      ***

      Вечер он коротает в одиночестве, в кафе у моста через Золотой рог. Ему подносят армуд чая, но Ямач понимает, что не сможет себя заставить сделать даже глоток. Тревога от мыслей о дяде все прежняя. Ямач не может не фиксироваться на странных, туманных размышлениях, хоть до конца и не осознает зачем…       Сообщение от Арыка приходит, когда солнце уже готовится садиться, напоследок освещая Босфор золотистым цветом.       «Ты где?»       В груди что-то просыпается и, вспорхнув вверх, заставляет Ямача выдохнуть. Он отправляет координаты и ждет. Две галочки у сообщения с геолокацией, почти мгновенное «Скоро буду» следом… Ямач прикрывает глаза, собираясь с мыслями.       Через десять минут он покидает кафе и, оставив ноутбук в салоне своей машины, подходит к припаркованному неподалеку кабриолету. Тот мигает фарами, и Ямач садится на переднее пассажирское.       Еще несколько минут назад в голове Ямача крутилось столько вопросов, но теперь они все испаряются за ненадобностью. Он не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме присутствия Арыка.       Под ребрами лишь теплится надежда, что тот привычно потянется к Ямачу первый. Что коснется, поцелует, обнимет. Что Ямач обнимет его в ответ — так сильно, как если бы никогда и никуда не собирался отпускать.       Но Арык задумчиво на него смотрит, словно что-то отыскивая в его взгляде и одновременно — судорожно обдумывая. Мыслями он как будто не совсем здесь.       В груди у Ямача ухает. Единственное, что может из себя выдавить, это неуверенное:       — Арык, что-то случилось?..       Голос Арыка звучит приглушенно, а отрешенный, потерянный взгляд все скользит по лицу Ямача, отнюдь не гармонируя со словами… Сначала Арык говорит о том, ради чего уехал изначально. Говорит, что сделки Огедая уже не отменить. Что все купленное уже в деле. Склады охраняют какие-то хмурые типы, большинство фур — суммарно они способны перевезти десятки тонн героина — не на месте.       Но все это — не то. Ямач чувствует.       Он окликает Арыка снова, и взгляд того становится более сфокусированным. Но все же там сквозит что-то непонятное, он словно замутнен, застлан темной, непроходимой переной. Арык уже смотрел так на Ямача — когда-то давно, в прошлой жизни. Тогда сердце Ямача надрывалось, пятно засохшей крови на рубашке Джумали отпечатывалось на внутренней стороне век… Арык удерживал Ямача в объятьях, пока мир вокруг них рушился, поднимая пыль.       Предположение теперь — не просто предположение. Оно обрастает мышечным скелетом, крепчает. Ямач сопротивляется по последнего, зная, что это бесполезно.       И он видит. Видит, как вдруг неоправданно резко вспыхивают зрачки Арыка, когда он отводит глаза. Как его рука с силой сжимает руль, как он двигает желваками, пока раскаленный металл в аккреционных дисках зрачков грозится утопить в агонии все вокруг. Кроме Ямача.       И он не может отрицать очевидное.       Арык все понял.       Тоже.       Ямач не уверен, что Арык скажет. Эта тема — одна из немногих находящихся под негласным запретом. Прошло почти три месяца, но они так и не обмолвились друг с другом ни словом. Отмалчивались как могли, старались лишний раз не вскрывать ноющую рану. Каждый раз, когда Ямач думал сказать, слова застревали на подступах к горлу.       Воспоминания занесло иранскими песками — но на самом деле они навсегда застряли на подкорке мозга.       И сейчас… Все оказывается до обидного просто и до ужаса отвратительно.       — Тогда, в Иране… — начинает было Ямач, но осекается.       Нет, он не может.       Он опускает взгляд на свои руки, молча ощущая, как тишина безжалостно поглощает все вокруг.       — Вполне возможно, — прерывает ее Арык. — Если уж и пытаться занять место Эрденетов — то не стоит останавливаться на полпути, верно?       Правда теперь как на ладони — остается лишь взять и принять. Только вот… Чтобы принять, нужно вспомнить. Ямач вспоминать не хочет.       Он лишь хочет успокоить гнев, медленно закипающий в груди. Жажда мести опасно клубится там, заполоняет собой каждый сосуд. По венам Ямача течет плазма, и в данный момент она меняет консистенцию, становится по-настоящему обжигающей. Разбитый градусник, к тому же ртутный, — процесс необратимый. Энтропия не развернется вспять, а ртуть… Иногда собрать ее слишком сложно.       Ямач спрашивает, догадываясь, что Арык в курсе:       — Они планируют поставку?       Арык отвечает сразу же:       — Суда с ночи стоят у причала, сразу три. Обычно мы пригоняли их накануне. Все подступы контролируют мои люди.       Ямач сглатывает.       Замечательно.       — В таком случае у меня есть одна мысль, — начинает он.       Арык кивает. Ничего не говоря, кладет ладонь на коробку передач и переводит взгляд на боковое зеркало заднего вида.       

      ***

      Сначала сухогрузы, переполненные контейнерами, спокойно отчаливают, еле различимые в ночной полутьме. Отплывают так далеко, что отсюда, с уже знакомого Ямачу причала, их практически не видно. Вдалеке — только тьма. Стамбульские огни почти погасли, теперь приходит время звезд. Правда, беспечно разбросанные по небу, они едва ли что-то освещают.       Отзвук взрыва доносится до Ямача слегка запоздало, но замечает он сразу.       Пламя, не щадя, поглощает корабли.       Дым поднимается высоко, растворяется в небе… Ямач шумно втягивает прибрежный воздух, кладя ладони на деревянные перила причала.       Арык стоит рядом — развернувшись к нему, Ямач невольно замирает. В глазах Арыка отражается пламя и, усиливаясь свечением аккреционных дисков зрачков, вспыхивает еще ярче. Арык пожирает глазами представшее перед ним зрелище так жадно, что Ямач не сомневается: ему нравится.       Но затем Арык оборачивается. Видимо, почувствовав на себе взгляд… Смотрит на Ямача в ответ — долго, тягуче, изучающе. И говорит:       — Не думал, что ты тоже любишь играть с огнем.       Он больше не наблюдает за бушующим на корабле пожаром, но его глаза по-прежнему горят. Вселенные в них коллапсируют и взрываются мириадами галактик. Ямач пожимает плечами.       — Почему бы и нет? Есть в этом что-то… успокаивающее.       Вокруг — тишина. Ни звука. Лишь слабо освещенный причал и они — посреди него, вдвоем. Конечно, если не считать троих неизвестных, охранявших арендованный Недимом причал, которые сейчас валяются без сознания в нескольких десятках метров. Сердце Ямача бьется так сильно, что он слышит его, не прилагая никаких усилий.       Он не может так просто взять себя в руки и справиться с мыслями, с каждой секундой утягивающими его глубже в болото. Теперь они оба знают — и обоим это знание не даст покоя. Ведь месть приносит лишь секундное удовлетворение: дальше всегда приходится справляться своими силами.       Но, в конце концов, может подождать и она. Потому что единственное, что важно для Ямача в данный момент, — это возможность спустя бесконечно тянущуюся вереницу дней остаться с Арыком наедине. Хотя бы здесь, на причале…       Воспоминания душат, а Ямач… Ямач просто от них бежит.       Он делает шаг вперед. Преодолевает отделяющее их друг от друга расстояние, останавливается. Арык внимательно за ним следит — и перехватывает руку Ямача, которую тот приподнимает, чтобы коснуться его лица. Арык обхватывает ее поудобнее, у запястья. Ямач сглатывает. Проходит несколько секунд, прежде чем Арык притягивает его к себе за талию и осторожно целует.       Ямач закрывает глаза.       Он обнимает Арыка, как и хотел. Крепко, даже не думая отпускать. Отвечает на углубившийся поцелуй, чувствуя, как внутри все предсказуемо загорается. Губы у Арыка жестковатые, и целует он почти всегда напористо. Но так Ямачу нравится еще больше. Он жадно тянется к нему, стремясь дышать одним воздухом на двоих. Они ведь хотели уехать отсюда к чертовой матери — тогда какого хера они снова в Стамбуле?..       Какого хера у Ямача снова разрывается сердце?       Арык обхватывает лицо Ямача руками, оглаживает порывисто и в то же время нежно. Говорит:       — Без тебя я чуть не сошел с ума. Прости за это утро.       Ямач накрывает его левую ладонь своей. Сокрушенно выдыхает:       — Я тоже скучал.       Мерное мерцание звезд и неспешное движение галактик в темной радужке, как обычно, завораживает. Так уж вышло, что каждый раз Ямач удивляется как в первый.       Правда, на этот раз он замечает не только это. Взгляд Ямача случайно падает на собственную ладонь — на ней угрожающе поблескивает перстень.       Ямача точно ошпаривает кипятком. Арык тут же настороженно интересуется:       — Что случилось?..       Ямач отстраняется.       Этот перстень ему подарил Кахраман. Тому он достался от отца, как память о дяде…       Ямач матерится вслух. Ему тошно, ему невозможно — он стаскивает перстень и, когда тот оказывается у него на ладони, встречается взглядом с Арыком. Он ни черта не понимает: его брови настороженно сдвинуты, сам он придвигается к Ямачу, очевидно, намереваясь спросить…       Ямач судорожно выдыхает. Боль от потревоженной раны выстреливает резко, подло, неожиданно.       — Арык. — Спасаясь от нее, Ямач снова его обнимает. Обвивает его плечи руками, кладет подбородок на плечо. Так — намного лучше, так он ощущает себя целостнее. Стукнувшись о деревянные доски причала, перстень откатывается к самому краю причала. И срывается в воду. — Больше никогда не уходи, ладно?       Он имеет в виду далеко не вчера и сегодня.       Арык неуверенно обнимает его в ответ.       Ямачу страшно вспоминать, но собственный мозг его не слушается. Теперь, когда они обо всем знают, воспоминания больше не удержать.       Никогда.       Еще никогда Ямачу не удавалось вспоминать Иран спокойно.       

      ***

      В Керманшахе делать было практически нечего. Нужно было лишь договориться с иранскими партнерами — разумеется, бывшими — о возврате семи миллионов долларов, которые предсказуемо застряли на границе, как только скончался Чагатай. Арык узнал обо всем как раз от его человека. Дженка, что ли… Арык сразу же связался с иранцами, и те, недолго сокрушаясь, назначали дату. Через неделю Ямач и Арык были на месте.       С ними редко пререкались, и уж тем более никогда не вступали в открытый конфликт. В Иране все тоже выглядело безопасно.       Сначала, Ямач, правда, ехать не хотел. Он вообще подумал, что ослышался. Иран? Керманшах? Спасибо, что не площадь Мешхеда. Разумеется, у Арыка как всегда нашелся метод убедить его. Уже спустя пять минут использования этого метода Ямач был готов на все, лишь бы Арык перестал его щадить и двигался быстрее.       Керманшах встретил их тридцатью пятью градусами жары и натянутыми улыбочками иранцев. Встречу было решено назначить на поздний вечер — чтобы не умирать от духоты, обсуждая транспортировку денег через границу. Конечно, где нужно, граница была дырявой: Ямач и Арык без проблем провезли оружие, пусть и только короткоствол. Вопрос заключался в том, как не позволить местным пограничникам обложить перевозимые доллары слишком большим «налогом».       Вечер выдался сносным, хоть все еще слишком теплым. Они подошли к складам, из которых, собственно, иранцы и должны были извлечь необходимую сумму. Арыка встретили двое мужчин, один из которых, Маджид, был здесь за главного. Второй, судя по внешнему сходству и приблизительной разнице в возрасте, был его сыном.       Семейный, мать его, бизнес.       Арыку предложили пройти на склад и пересчитать деньги, чтобы убедиться во всем самому. На улицах Ирана, в отличие от того же Афганистана, дела не делались. Власти иногда изъявляли желание поохотиться на наркоторговцев и спускали полицейских.       Ямач остался снаружи: хоть никакой угрозы не предвиделось, так было безопаснее. Прошло полминуты, затем минута, две. Он задумчиво разглядывал каменистый песок под ногами, а, когда ему наскучило, устремил взгляд на горный пейзаж за несколько километров отсюда.       Перед глазами все поплыло. Мощная взрывная волна заставила его отлететь на землю. Уши заложило, дыхание остановилось. Ямач попытался вобрать воздух, но легкие не слушались. Уже после он закашлялся: песчаная пыль заползла в дыхательные пути. Но, осознав, он тут же подорвался с места.       — Твою мать… Арык!       Выстрел.       Еще один.       А затем — настоящий град из пуль.       Не здесь, все еще внутри складов…       Паника накатила волной. Ямач, ни о чем больше не думая, бросился вперед. На ходу снял пистолет с предохранителя, проверил наличие патронов. Семнадцать. Полный магазин. Если этих два уебка действительно лишили их вальнуть — то они точно сдохнут сами.       О взрыве Ямач старается не думать. Он добегает до склада. Тот огромный, маскируется под текстильный, а изнутри клубами валит дым. Ямач распахивает металлическую дверь настежь, со всей дури впечатав в нее ногу.       Шаг влево, прислониться к стене, выстрел. Какая-то фигура в официальном костюме падает замертво. Ямач движется перебежками, от дыма слезятся глаза… Приблизившись к трупу, он сглатывает. Не Маджид, не его сын — а кто-то неизвестный. Кто-то с вальтером в руке.       Ямач снова улавливает выстрелы. Спрятавшись за укрытием в виде каких-то деревянных контейнеров, он прикрывает глаза.       Сердце стучит как ненормальное. Ямач старается не думать, а руководствоваться рефлексами. Но не выходит. Он медленно, но верно сходит с ума и, наплевав на собственную безопасность, обрушивает весь гнев на новую цель.       Постепенно дым рассеивается, и Ямач понимает, что именно взорвалось. Какая-то часть стены, которую он уже прошел… Он замечает ее, только обернувшись.       И тут же припадает к другой, уцелевшей ее части.       В него — или же, судя по никудышней меткости, в его сторону — стреляют, он отвечает. Попадает в руку, затем в корпус, затем в голову… Дышать все еще нечем, кашель упорно подступает к горлу. Ямач смаргивает слезы, не понимая, является ли их причиной дым.       — Арык!       Ему предсказуемо не отвечают. Склад все не кончается — наоборот, разветвляется сетью стеллажей. Грузовые тележки преграждают путь, мешают смотреть вперед.       У Ямача разрывается сердце. Ему сложно дышать, хоть дым остался позади.       Мысленно он спрашивает у себя, не очередной ли это кошмар. Не спит ли Ямач в керманшахском отеле, не обнимает ли его Арык. Ответ отрицательный. Если бы обнимал, то никакого кошмара бы не было. Они ведь всегда испарялись…       Ямач расходует еще три пули, а ответная, с противоположной стороны склада, ударяется куда-то в стену, пролетая в нескольких сантиметрах от головы. Он выжидает несколько секунд и, убедившись, что никого в помещении нет, выглядывает из-за стеллажа.       Изо всех сил стараясь дышать не отрывисто, он крадучись подходит к очередной двери. Та отворяется с ужасным скрипом, и на Ямача тут же наваливается грохот выстрелов. Он решает перетерпеть, пока у очередных уебков опустеют магазины. Изредка отстреливается, чтобы они не подумали, будто можно высунуться и прикончить его в упор. Сначала у него остается пять пуль, затем четыре… А когда он выбегает из-за укрытия и стреляет этим идиотам в головы — всего лишь две.       Все они выглядят одинаково: официальные костюмы, вычищенные туфли. Чагатай бы рассмеялся и сказал, что они все подражают итальянской мафии.       Пусть так.       Задыхаясь, Ямач продолжает брести вперед.       Еще одна дверь — никого, тишина. Опять дверь — тоже металлическая, но ведущая наверх. Склад гигантский, да еще и с несколькими этажами. Не зря все-таки Керманшах — столица иранской индустрии.       На лестнице темно, эхо шагов Ямача отскакивает от стен.       Когда к его затылку приставляют дуло пистолета, он ни секунды не сомневается.       Выстрел, следом — быстро спрятать пистолет за пояс. Выбить оружие из рук невесть откуда взявшегося ублюдка, ударить кулаком в челюсть. Снова, снова, снова… Когда чужое лицо превращается в кровавое месиво, Ямач непонятно зачем кричит:       — Где Арык?!       Ему, конечно же, ответить не могут.       Он собирается было поднять чужой пистолет, но слышит шаги. Топот нескольких пар ног, стремительный… И речь — очевидно, турецкая.       «Кто вы, мать вашу, такие?»       Притаившись за углом, Ямач берет в захват первого. Разворачивает к себе, бьет коленом в живот. Прикрывается кашляющим телом, точно живым щитом. Следом — толкает его вперед, к остальным. Ему похуй, как именно он это сделает, но не расправиться с ними обоими он не имеет права. Звучит выстрел — похоже, случайный. Ямач делает выпад, выбивая оружие у второго, тут же подбегает к третьему. Ямача сбивают с ног подсечкой откуда-то сзади, а следом перед глазами все темнеет от невыносимой боли.       Его ударяют прямо в солнечное сплетение, да еще и ногой…       Ямач хрипит.       Следом его бьют по голове. Удар за ударом, уже по корпусу — Ямач пытается закрыться, но выходит откровенно слабо. В голове отчаянно бьется лишь одна мысль: почему не застрелят?.. Чего ждут?..       Сделав вид, что отключается, он прикрывает глаза. А когда к нему опускаются, чтобы проверить, ударяет с колена в пах. Живот жжет огнем, голова кружится… Ямач поднимается и, схватив третьего за лацканы пиджака, сипит:       — Где Арык?! Кто вы, блядь, такие?!       Ответа нет. На него смотрят с ненавистью — но почему-то не стреляют.       Ямач наносит удар за ударом.       Кулаки саднят, он еле держится на ногах — но все это не важно. Ему нужно… Он должен…       Он матерится, слыша топот. На этот раз — откуда-то снизу. Ямач поднимается наверх, слишком поздно понимая, что он снова не подобрал оружие. Ноги становятся ватными, его вот-вот догонят… Вскарабкавшись на второй этаж, он вваливается через очередную дверь.       Здесь тоже все в стеллажах, доисторические лампы мигают, грозясь перегореть. Ямач в последний момент закрывает дверь — и постфактум понимает, что незачем.       Он один — их несколько.       Он ослаб — они полны сил.       И они выбивают дверь. Двое. Ямач бросается на них, сталкивая обратно на лестницу. Замечает кусок арматуры, валяющийся неподалеку. Хватает. Бьет так, чтобы они просто потеряли сознание, но, перестаравшись, пялится на собственные окровавленные ладони.       Как эти ублюдки не понимают?..       У него разрывается сердце.       Ему хочется выть, но из груди вырывается только свист.       Силы покидают его слишком быстро. Он идет, опираясь на стену, даже не удосужившись достать пистолет. Там всего лишь одна пуля.       Впрочем… и это хорошо. Если нет Арыка, то какая разница?       Ямач смеется и вытирает с лица что-то вязкое. Кровь?..       Если Арыка больше нет, то эта пуля достанется ему, Ямачу.       Кое-как доковыляв до конца помещения, он опять слышит выстрелы — кажется, с первого этажа. Без особого энтузиазма спускается по уже другой лестнице. Его мутит, он не понимает, что с ним такое. Чуть было не свалившись без сил, он оказывается на первом этаже. Коридор просторный, а, впереди, у дверного проема, стоят нацелившиеся на него три незнакомых…       — Черт. Я даже не знаю, как вас назвать, — хрипло смеется он.       Они падают разом, все вместе. Ямач соображает вяло, но до него доходит: отсюда они вели с кем-то перестрелку. Он прислоняется к стене, дав себе время на передышку. Нужно всего-то выйти — и его предсказуемо встретит бесконечное количество стеллажей…       Он достает пистолет из-за пояса и усмехается.       Правда, встречают его не стеллажи. Вернее, они тоже. Но это не главное.       Ямач видит Арыка с оружием наготове, в нескольких десятках метров, — и все мысли испаряются, словно их никогда не было.       Глаза Арыка расширяются. Его взгляд бегло проносится по Ямачу, пистолет опускается… Ямач оседает на бетонный пол, тщетно пытаясь ухватиться за стену.       Голос Арыка сквозит чем-то странным, непонятным. Руки, такие теплые, нужные руки, подхватывают его, помогают худо-бедно удержаться. В глазах Арыка, кажется, рушится вселенная… Ямач свои закрывает.       Неважно.       Все остальное — неважно.       Арык так близко, что можно уткнуться носом ему в плечо.       — Ямач. — Арык пытается его растормошить. — Ты ранен? Сколько их там осталось? Ямач?..       Ямач мотает головой.       — Нет. Уже нисколько.       Арык сглатывает. Ямач поднимает на него взгляд — и видит, как по его лицу тенью проносится страх.       Ямач снова опускает голову: держать ее приподнятой слишком сложно. Она кружится, пространство то сереет, то приобретает нормальный оттенок.       — Ямач… — раздается обволакивающий шепот. Такой странный. Голос Арыка словно срывается куда-то в бездну. — Ты ранен.       Его рука касается живота Ямача, и он действительно видит кровь. Вязкую, багровую… В ней можно утонуть?       Арык прижимает Ямача к себе.              Ямач то приходит в себя, то отключается. Судя по всему, Арык дотаскивает его до выхода и укладывает в салон кабриолета. Перед этим чем-то перевязывает рану… Ямач догадывается, что у него пулевое. Должно быть, тот случайный выстрел его все-таки задел.       В машине он наблюдает за иссиня-черным небом — таким отличающимся от того, которое он видел, когда чукурские вывозили его из кафе. А затем — затем приходит спасительная пустота.              — Ямач. Ты меня слышишь?       Он видит руку с татуировкой на тыльной стороне ладони. Она бережно касается его груди, затем — лица. Арык так близко, будто никуда не уходил, и Ямач вдруг ощущает острое желание расплакаться.       Это что, новый вид пытки?       Следом рука ощупывает живот. Ямач кривится: ощущения не из приятных.       — Потерпи, у меня есть надежный человек неподалеку.       Ямач разворачивает голову так, чтобы было ближе к голосу. Он все думает: почему в него не стреляли? Почему разговаривали на турецком? И почему пришли за Арыком?..       Ямач шепчет:       — Воды.       Через несколько секунд Арык подносит ему стакан. Одной рукой помогает приподнять голову, а другой поит. Она — в его, Ямача, крови, а еще, кажется, подрагивает.              Ямач приходит в себя еще раз, уже будучи перевязанным. Судя по всему, человек, о котором говорил Арык, все-таки подошел. Ямач оглядывается по сторонам, подмечая, что они снова в отеле. Но в другом: видимо, Арык решил поменять дислокацию.       А затем Ямач слышит его голос. Судя по всему, Арык разговаривает по телефону.       — Ебал я твой Ризе-Артвин. Как мы туда успеем к утру? Бери дневной рейс в Берлин на завтра, подъедем как сможем. И чтобы ты и твои идиоты появились здесь и все разузнали, иначе поставлю вас охранять Огедая.       Очевидно, он раздает указания кому-то из своих людей. Только вот Ямач не понимает, о чем речь. Разве они собирались куда-то на самолете?..       

***

      Ямач отстраняется от Арыка, но зрительный контакт не прерывает. Арык невесомо касается кожи на его шее.       Тогда Ямач поправился лишь спустя месяц: рана была серьезная. И теперь, когда они знают, кто за всем этим стоял, вопросов не остается. Эрденеты были для дяди конкурентами, а он считал своим долгом устранить всякого, кто мог оказаться угрозой. Сговорился с иранцами, наверняка пообещал платить им больше… Ямача не тронул — видимо, сказались извращенные понятия о семье.       Не кажется теперь странным и поведение некоторых слишком осмелевших «друзей» Чагатая, с которыми Ямач и Арык были вынуждены иметь дело за последние полгода. Похоже, все началось, еще когда Ямач «случайно» подобрал Недима и привел в Чукур. Дядя умел подгадать момент.       Тогда Арык и Ямач так не могли узнать, кто за всем стоял. В Иране было слишком мало надежных связей.       Теперь все очевиднее некуда.       Из-за него они все это пережили.       Из-за него чуть не потеряли друг друга.       Взорванный груз — меньшее, что они могут сделать в отместку.       — Хорошо, — шепчет Арык, прислонившись ко лбу Ямача своим. Успокаивающе гладит по лицу, говорит именно то, что нужно Ямачу больше всего: — Не уйду.       Решение рассказать Арыку о перстне приходит внезапно, тем более Ямач сам помнит мало. В те времена он был подростком, в дела семьи его не посвящали. Он выскребает из памяти лишь обрывки рассказов Эмми: о том, как дядя был якобы дорог отцу, как героически умер, лег в семейную могилу, оставив после себя перстень. Ничего не возразишь, складно.       Арык смотрит куда-то в сторону, и Ямач тоже оборачивается. На воде, куда не так давно упал перстень, не видно даже кругов.       Арык вдруг касается левой руки Ямача. Переплетает пальцы, поднимает так, что они оказываются чуть ниже уровня глаз… Кожа от прикосновения приятно покалывает.       — Надеюсь, это ты не выбросишь.       Ямач смотрит долго, завороженно. Встречается с внимательным взглядом Арыка…       — Только если слечу с катушек, — качает головой Ямач.       На их безымянных пальцах — одинаковые серебряные кольца.       Кулкан подходит к нему и бросает взгляд на его кисть.       — А что это у тебя такое на пальце?..       — Сомневаюсь, что ты захочешь это узнать ценой проломленного черепа.       Ямач задумчиво поглаживает руку Арыка, вспоминая.       Проходит месяц после перестрелки в Иране. К тому времени рана Ямача заживает, и он чувствует себя почти идеально (или же идеально — по сравнению с первой неделей, проведенной в бреду, под контролем берлинских врачей из частной клиники Эрденетов), а еще — он узнает, что именно планировал Арык и что именно сорвалось из-за перестрелки в Иране. Бранденбург, частный перелет… И ночной Париж с облаками, угрожающе разверзшимися над подсвеченной вдалеке Эйфелевой башней. Ямач никогда не упоминал, что, вообще-то, здесь уже был. Но поездка выдается не такой, какой она была в первый раз.       В Париже массовые беспорядки, центр перекрыт. Протестующие в балаклавах громят лавки, запах жженых покрышек заставляет скривиться. Город дымится, а все из-за поджогов, которые не успевают тушить пожарные. Им попросту не дают подобраться выбегающие на дорогу демонстранты.       Арык тащит Ямача куда-то прямо через центр.       — Pardon, — невозмутимо протискивается через разбушевавшуюся толпу Арык, изредка оглядываясь.       Ямач не отстает, но слова с трудом формируются в членораздельную речь.       — Куда ты?.. — только и может спросить он, прежде чем рев полицейской сирены заставляет их скрыться в очередном аккуратном — пока туда не прибыли взбешенные протестующие — переулке.       — В прошлом месяце здесь все было спокойно. Что поделать, столица европейских революций… — пространно отмечает Арык. И следом заявляет: — Attends, tu vas voir.       И действительно — Ямач видит.       Видит одну из немногих не закрытых забегаловок в центре. Как он позже догадывается по необычной концентрации обжимающихся мужчин в одном месте — гей-бар. И здесь всем, похоже, глубоко плевать, что происходит снаружи.       — Oui, donc… — задумчиво протягивает Арык. — Tous les plans ont échoué. Je suis désolé, sinon ça marche pas.       Здесь тесно, практически невозможно дышать — и снаружи еще слышны крики протестующих. Но Арыку плевать. Он привлекает к себе внимание людей, громко вскрикнув:       — Messieurs!       Его глаза таинственно поблескивают, в то время как Ямача медленно начинает доходить. На них все оборачиваются — если не считать тех, кто слишком занят своим партнером. Ямач борется с желанием куда-нибудь спрятаться. Смесь неловкости и едва ощутимого предвкушения оказывается гремучей.       Арык подходит к нему ближе. Смотрит не отрываясь, прямо в глаза.       Говорит тихо — и одновременно так, чтобы их услышали.       — Quand j'ai rencontré cet homme… Je pensais que j’étais fou. Je ne pouvais pas détourner le regard.       Ямач пытается вспомнить, где слышал последние слова. Отчаянно перебирает воспоминания… И, наконец, понимает.       Много месяцев назад он произнес их сам.       Арык говорит:       — Je vous aime.       Говорит:       — Seras-tu avec moi jusqu'à la fin?       Ямач сглатывает.       И отвечает, не задумываясь:       — Oui.       Люди вокруг зачем-то аплодируют, но Ямачу это не нужно. Все внутри точно рождается заново, когда Арык достает из внутреннего кармана пиджака черную коробочку. Когда он открывает ее, Ямач видит два кольца.       Уже позже они стоят, прижавшись друг к другу вплотную. Людей в баре все так же — не протолкнуться. Музыка тихая, приглушенная. Такая, чтобы можно было насладиться дыханием друг друга. Всем вокруг уже давно на них все равно, они остаются наедине и медленно двигаются, прислонившись друг к другу лбами.       — Не могу поверить, что ты притащил меня сюда во время массовых беспорядков, — ухмылятся Ямач.       — Мне показалось, тебе понравилось.       — Понравится еще больше, если сюда нагрянет полиция. Еще года четыре назад я, может, и таскал с собой лицензионное оружие. Но точно не сейчас.       Руки Арыка неторопливо блуждают по его телу. Он проводит ими по талии, позвоночнику, затем опять опускает, уже на бедра. Ямач притискивается к нему ближе. Они лениво, медленно целуются, не закрывая глаз.       — Alors… — усмехается Ямач. — Je peux t'appeler mon mari?       — Comme vous voulez, — хмыкает Арык.       Ямач покачивает головой:       — Je t'aime putain.       Арык на мгновение замирает — а затем опять целует его. На этот раз глубже. Ямач притягивает его к себе за затылок.       Месяц назад вселенная чуть было не разрушилась у него на глазах, но теперь она отстроилась снова.       И Ямач уверен: что бы ни случилось, тепловая смерть далека настолько, что о ней можно не беспокоиться. Энергия взрыва безгранична.              Ямач разворачивается обратно к воде и вглядывается в горящие сухогрузы, — пламя бушует так же сильно, даже не думая смилостивиться. И будет бушевать еще долго. Конечно, дядя способен обо всем догадаться. Но ведь они не нападают — а мстят.       До возвращения Салиха им придется оставаться в Стамбуле: Ямач не позволит дяде навредить семье. А дальше — пусть со всем разбирается Салих.       Для Ямача очередной сумасшедший день закончился. Можно заснуть спокойным сном, не думая об Огедае, Чукуре и проблемах семьи. Можно, наконец, закончить «Смерть короля Тсонгора», которую он мучил уже полторы недели.       А можно…       Он вздрагивает, чувствуя, как рука Арыка медленно скользит по его шее. Горячее дыхание замирает где-то там же.       Ямач зовет его:       — Арык.       Тот вопросительно мычит. Ямач закрывает глаза, когда Арык медленно целует его в шею.       — Я люблю тебя.       У самого уха раздается тихое:       — Знаю. — Пальцы Арыка касаются подбородка Ямача, слегка поворачивая к себе. — И я тебя.       Ямач выдыхает. Рука Арыка тем временем ползет дальше, к ключицам… Ямач принимает эту игру. Ухмыляется, откидывая голову назад, говорит уже вполголоса:       — Сегодня я лег спать один.       — Прости, — хмыкает Арык. — Не хотел тебя будить.       Ямач поджимает губы.       А затем Арык недвусмысленно прижимается к нему сзади, кладет руки на талию. Прикосновение предсказуемо обжигает. Арык шепчет:       — Я могу загладить вину?..       

      ***

      Ямач не сдерживает тихого стона, когда Арык толкает его на диван и наваливается сверху. Поцелуй выходит изголодавшимся, рваным. Ямач стаскивает с Арыка пиджак и удовлетворенно проводит пальцами по его обнаженному плечу, очерчивая татуировку. Арык, в свою очередь, избавляет его от ветровки и хватается за воротник футболки. Ямач решает помочь ему. Уже отбросив ее в сторону, наблюдает за тем, как хищно загораются зрачки Арыка. Тот стаскивает с себя майку и принимается за ремень брюк.       Ямач сглатывает. Не теряя времени, впивается в Арыка очередным поцелуем, привычно обнимает его ногами.       Арык растягивает его долго: последний раз у них был больше недели назад. Ямач удивляется самому себе — а точнее тому, как он вообще столько вытерпел… Он низко стонет, когда Арык добавляет третий палец и резко проталкивает внутрь. От возбуждения никуда не скрыться, Ямач шумно дышит, глядя в потолок лофта. Арык проводит рукой по члену Ямача, давая привыкнуть к ощущению заполненности.       На самом деле Ямачу не больно. Он сходит с ума от того, как пальцы Арыка его растягивают, как легкое жжение граничит с таким правильным, острым удовольствием. Ямач двигается Арыку навстречу, давая понять, что он готов.       С первым толчком Арык срывает с губ Ямача сдавленный стон, и Ямач сам насаживается сильнее. Они устраиваются удобнее, если это вообще можно так назвать. И черт их дернул остановиться здесь, а не дойти до кровати… Арык склоняется над Ямачем и вовлекает его в мокрый поцелуй.       Ямач отзывается на каждое его движение. Плавится в его руках, бесстыдно стонет в губы. Движения Арыка хаотичные, резкие, рваные. Ямач подталкивается ближе, вскидывая бедра, и сильнее сгибает колени. Член Арыка надавливает на простату, и становится так хорошо, что Ямач гортанно стонет, откидываясь назад. Арык ему вторит, входит глубже, сильнее. Ямач кладет руку ему на грудь и медленно опускает ее ниже. Арык перехватывает ее и заводит Ямачу за голову.       Ямач сглатывает, всматриваясь в его потемневшие зрачки. Вторую руку Ямача Арык заводит точно так же — и, теперь буквально опираясь на него, толкается снова. Ямач выдыхает, наблюдая за тем, как переплетаются их тела. Арыка мало, хочется еще, чаще, резче. Ямач просит — и Арык молча подхватывает его, притянув как можно ближе. Двигается так, как Ямачу нужно, как необходимо. Он совершенно точно сходит с ума, с готовностью обнимая Арыка в ответ.       Арык обхватывает его член у основания, проводит вверх-вниз. Сначала неторопливо, но потом движения его собственного члена внутри Ямача синхронизируются с движениями руки, и Ямач стискивает зубы, чтобы не стонать слишком громко. Он понимает, что Арык соскучился, но не настолько же… Если так продолжится и дальше, то Ямач долго не продержится. Арык раз за разом входит до упора, буквально тараня стенки кишечника, и ловит стоны Ямача ртом. Ямач разрывается между желанием попросить пощадить его и, наоборот, ускориться. Арык трахает его без презерватива, и так намного лучше. Ощущать его в себе целиком, не через латекс… Это сносит крышу — особенно когда Арык входит так резко, как сейчас.       Он откидывает Ямача обратно на диван, нависая следом. Ямач тяжело дышит, от нетерпения у него скручивает низ живота. Он проводит рукой по спине Арыка, подталкивая его к себе, льнет к нему сам, трется членом о живот. Арык входит в него опять, рывком, до упора, и то, как безумно он смотрит, возбуждает еще сильнее.       Ямач обожает его беспощадность. Когда черные дыры зрачков поглощают материю вокруг, когда Арык двигается в жестком, жарком темпе, когда пригвождает ладонью к поверхности, любой, на которой им удается примоститься. А затем Арык Ямача целует — так, словно без него не может жить.       Рука Арыка снова обхватывает член Ямача. Доводит до исступления, до пограничного состояния. Ямач чувствует приближение оргазма — все тело натягивается как струна.       Он кончает, даже к себе не прикасаясь. Беспомощно приоткрывает рот, судорожно вздрагивая. Арык внутри него замедляется. Ямач дает себе несколько секунд передохнуть.       Когда в ушах перестает звенеть, он лихорадочно притягивает Арыка к себе, обвивая ногами. Он хочет, чтобы Арык кончил в него. Ямач бы взял у него в рот, но так уж и быть, в другой раз.       Арыка хватает ненамного дольше. Он делает несколько резких движений и кончает с низким стоном. Ощущение заполненности пропадает, Арык от Ямача отстраняется. Ямач прекрасно знает, на что именно тот смотрит. Чувствует, как из него медленно вытекает его сперма. Жаль, что на диван, конечно. Придется раздобыть где-то влажные салфетки.       Ямач, все еще тяжело дыша, встречается взглядом с Арыком. Тот по-прежнему смотрит жадно, жарко. От избытка чувств у Ямача внутри все переворачивается.       

      ***

      Уже одетые, перебравшись на кровать, они полулежат в обнимку. Время слишком позднее, в такое они обычно спят. Но сегодня они заново пережили то, что переживать не стоило. Сегодня они наконец-то дорвались друг до друга.       Завтра, возможно, случится конец света: дядя вызверится, поймет, кто сорвал поставку…       В лофте темно, разве что горят светильники по обе стороны от кровати. Ямач, бесцеремонно улегшись на правую руку Арыка, разделывается со «Смертью короля Тсонгора», в то время как на коленях Арыка покоится ноутбук. Оттуда он следит за изображением, которое отправляют его люди прямиком с причала. Ямач закрывает книгу на последней странице и откладывает в сторону.       Концовка ему не нравится, она выходит какой-то смазанной. Подвешенной в воздухе.       — Арык.       — М?       Ямач к нему разворачивается. Арык внимательно смотрит на экран: там незнакомые — а может, и знакомые, кто их разберет в одинаковых официальных костюмах — люди суетятся и, судя по жестикуляции, кричат. Ямач проводит пальцами по скуле Арыка, стараясь не концентрироваться на отрицательных эмоциях, тут же нахлынувших при виде их прикидов. Ямач пытается вразумить себя: когда-то он ведь тоже был на побегушках у Дженгиза и носил костюм...       Арык, наконец, захлопывает крышку ноутбука и откладывает его на край кровати. Смеряет Ямача внимательным взглядом.       — Ей-богу, «Смерть короля Тсонгора» вышла средней, — морщится Ямач. — «Сокровенное сказание монголов» куда лучше.       — Ну уж нет. Только не говори, что читал.       — Часть про Угэдэя, который становится официальным наследником империи отца, не так уж безнадежна.       Брови Арыка подпрыгивают в фальшивом удивлении.       — Да неужели? Уж не тот ли это Угэдэй, из-за которого половина «наследия» оказалась в лапах твоего дяди?       — Возможно, и тот… — протягивает Ямач, тщательно скрывая улыбку.       Арык пристально на него смотрит.       — Кстати.       Ямач вопросительно хмыкает.       — До меня тут долетели слухи… Якобы Ямач Кочовалы вчера посетил один небезызвестный клуб.       Ямач сглатывает.       Черт.       — Как там тебя твой братец Салих называл? — шутливо интересуется Арык. — Рок-н-рольщиком?       Ямач закатывает глаза.       — Только не это.       Желание накрыть лицо рукой настолько сильное, что он не сдерживается. Но Арык перехватывает ее и, возвращая на место, усмехается.       — Значит, пока я разбираюсь с делами Огедая и, заодно, твоего дяди, ты выступаешь в клубах?..       — Ары-ык, — беспомощно взывает к нему Ямач. — Мне нужна была информация. Твой ублюдочный младший братец…       — Ладно-ладно, — примирительно произносит Арык. — Молчу. И не могу не согласиться с характеристикой.       Его глаза смеются.       По телевизору, висящему на стене в противоположной стороне лофта, идет какой-то низкопробный фильм ужасов, но за окном, припрятанным за стеллажами, еще ужаснее. Стоит его приоткрыть, и в лофт ворвется ночной шум города. Ямач понимает, что не особо скучал по Стамбулу. Избавиться бы на время от Огедая и все-таки уехать…       Но, разумеется, сначала придется подождать Салиха и каким-то образом донести до него всю правду.       Ямач обнимает Арыка, проскальзывая ладонью между его телом и свободной рукой.       Иногда Ямач забывает, чем он на самом деле занимается. Забывает, что, вообще-то, помогает улаживать вопросы с в край обнаглевшими наркоторговцами, что терпит возмущения Огедая по поводу и без. Забывает, что когда-то был Чукур — из которого Арык вытащил его с болью, хрипом и кровью.       Теперь Ямачу намного лучше.       Теперь он может дышать.       И Иран — лишь исключение, подтверждающее правило. Если бы не он, Ямач бы со всей смелостью мог заявить, что за все семь месяцев в них никто не стрелял. После бесконечных раундов переговоров и переездов всегда наступало долгожданное умиротворение — и, сравнивая все это с Чукуром, Ямач не может не удивляться тому, как ему повезло оттуда выбраться.       Неудивительно, что Иран оказался связан с Чукуром самым тесным образом.       Ямач касается татуировки меча на виске Арыка. Свою Ямач так и не свел — он теперь просто не обращает на нее внимания.       Вдруг на его телефон, закопанный где-то между их телами, приходит уведомление. Ямач нехотя снимает блокировку с экрана и вчитывается.       Он окликает Арыка, и тот вопросительно мычит.       — Акын хочет завтра встретиться. Думаешь, дядя уже понял?       Арык пожимает плечами. Смотрит как-то растерянно, словно не особо слушает. Вместо этого неспешно скользит пальцами руки, на которой умостился Ямач, по его лопаткам. Ямач кладет телефон обратно.       — Осторожно, сбросишь на пол, — вдруг заявляет Арык.       Ямач не понимает:       — С чего бы это?       — Не знаю…       Взгляд Арыка подозрительно знакомо темнеет.       — Тебе что, одного раза не хватило? — хмурится Ямач, невольно заерзав на месте. Он не слишком сильно прячет ухмылку: это выше его сил.       — А тебе что, хватило? — хмыкает Арык.       Ямач закатывает глаза. Шепчет: «Подожди», улавливая очередной звук уведомления. Возбуждение предательски подкрадывается к телу, и он пытается сосредоточиться на том, что пишет Акын, пока Арык беззастенчиво заползает рукой под одеяло и следом касается ткани его боксеров.

      ***

      Они встречают это утро на уже знакомом им обоим складе — правда, не такое раннее. Но на этот раз ничего вокруг, включая уже подкравшееся к зениту солнце, Ямач не раздражает. Арык постукивает ногой по обезображенному временем асфальту и размеренно щелкает фундук. Ямач время от времени поглядывает на телефон: Акына все нет.       Ночью тот сообщил, что, узнав о судьбе грузов, дядя вышел из себя. Закрылся в рабочем кабинете и что-то умышленно там разбил. А затем — долго орал на своих людей, включая Недима.       Ямача, правда, интересует другое. Какого хрена Акын так часто бодрствует по ночам? Похоже, дядя совсем выжил из ума.       — Может, не нужно было ее беспокоить? — спрашивает у Арыка Ямач.       Он действительно не уверен. Пока что все выглядит так, что помощь им не понадобится…       — Кого, Серен? — фыркает Арык. — Да брось. Она же скоро повесится от просмотра своих идиотских передач и заодно повесит своего очередного любовничка.       Ямач опускает руки в карманы штанов и вглядывается вперед, туда, откуда в прошлый раз появился Акын. Ни души. Ямач разворачивается обратно к Арыку.       — Нет, я никогда не пойму, как ты это ешь.       Арык непонимающе ведет головой.       — Это же отвратительно, — не слишком натуралистично возмущается Ямач. Воспользовавшись замешательством Арыка, он похищает из его ладони горсть фундука.       Попытка прожевать получается отвратительной: он кривится и, лишь с трудом себя перебарывая, не выплевывает.       Арык долго молчит, прежде чем хмыкает:       — У тебя странные предпочтения. Кое-что другое вчера ты проглотил без вопросов.       Ямач замирает. Арык как ни в чем не бывало поворачивается к нему боком и отводит взгляд.       Внешне Ямач сохраняет самообладание — по крайней мере ему так кажется. Но внутри все загорается, молниеносно вспыхивает. Их взгляды снова встречаются. В глазах Арыка блуждают озорные блики — Ямач видит их как никогда отчетливо. Он вдруг осознает, что ему до ужаса хочется рассмеяться.       Дыхание Арыка вдруг замирает у Ямача на губах…       Арык спрашивает:       — А если так?.. Тоже отвратительно?       Он целует его медленно, точно смакуя. С языком. Ямач задыхается, его ресницы предательски подрагивают, пока он не опускает веки. Когда поцелуй прерывается, Ямач тяжело дышит.       Он покачивает головой:       — Это запрещенный прием.       В его груди — там, где, давным-давно пробив ребра, поселилась до безумия иррациональная, закаявшееся невозможной влюбленность, — образуется что-то теплое, трепещущее, щекотное. Распахнув глаза, он сосредоточенно вглядывается в радужку глаз напротив, где галактики, не переставая излучать искрящееся излучение, осторожно замедляют движение.       И Ямач улыбается.       Не как обычно — а в открытую.       Арык странно на него смотрит… Он всегда так смотрит, когда Ямач улыбается.       На этот раз Ямач тянется к нему первый. Прижимается к его губам своими и удовлетворенно выдыхает, когда Арык с готовностью отвечает на поцелуй, а его руки расслабленно смыкаются у Ямача на спине.       Горизонт событий смыкается точно так же.       Акына они замечают не сразу… Он стоит неподалеку — и испытывает их совершенно растерянным взглядом.