Chapter 1.1: bubbles and theories
15 мая 2021 г., 18:00
«Жизнь несправедлива. Она лишь справедливее смерти — не более».
Свет в коридоре из-за тёмного красного дерева кажется затхлым, чёрствым. Как и воздух, но Чонгук всё равно с жадностью поглощает его, качается, согнувшись в коленях, и прижимает его к груди так крепко, будто в его руках весь мир, все его самые уязвимые части. Для Чонгука так оно и есть.
Он собирается с силами.
— Э-э. Что?
— На случай, если тебе нужен секретный пароль для входа, — говорит голос. Он поднимает голову, в глаза бросаются розовые волосы, он бы назвал это «неоновым шоком». Он замечал её и раньше, она всегда сидит в передней части лекционной аудитории, её ручки всегда такие же яркие, как волосы. — На этой неделе ему очень нравится «Принцесса-невеста». Ты не замечал?
Чонгук качает головой. Он замечает только те вещи, которые нужны ему. Самые необходимые. У него нет времени на семантику, на раздумывания о справедливости и несправедливости.
В здании включено отопление. Она теребит свой шарф, обводит взглядом грудь Чонгука, пытаясь делать это незаметно, однако терпит неудачу.
Он уже привык к странной смеси жалости и растерянности, с которой люди смотрят на него. Он стискивает зубы, иногда ему даже удаётся безразлично улыбнуться.
Она говорит:
— Лучше, чем «Сочувствие госпоже Месть», если тебе интересно моё мнение. Слишком жестоко. Или «Бешеные псы». Тарантино может идти нахуй.
— Они все о смерти?
— Что?
— Фильмы, которые ты упомянула. Или он упомянул. Они о смерти.
Она подняла бровь и искоса посмотрела.
— «Принцесса-невеста» не про смерть. Там про любовь.
Чонгук спрашивает:
— Есть какая-то разница?
Она громко хихикает. Звук эхом отдается в пустом коридоре, кажущимся внушительным, и она с размаху распахивает дверь.
— Несовершеннолетние вперёд.
В аудитории стоит громкий гул, что разом окружает их, яркий свет не остаётся незамеченным, большие окна выходят на восточную часть здания. Чонгук стоит, не шевелясь, он ослеплён, почти готов отступить, борется с желанием ляпнуть нелепые оправдания, которые пытаются выскользнуть из его уст.
— …который сказал: «Язык — это не просто слова»… Ах. Чонгук. Ты опоздал.
Существует старый рефрен, который любит повторять мать Чонгука:«Ожидайте ожидаемое и забывайте неожиданное». Когда он вырос, то понял, что на самом деле фраза звучит иначе, но эта версия всё равно казалась ему более полезной.
Когда он записался в LING 2001 в начале семестра, он ожидал получить хорошую оценку и, может быть, узнать что-нибудь, если ему повезёт. Он не ожидал лекционную аудиторию, которая всегда сияет ярче солнца, огромного количества новых слов и Ким Тэхёна.
Это всё равно, что готовиться к солнечному свету в разгар грозы. Даже метеоролог может ошибиться, и это ему прощается.
— И Мина.
— И Мина, — радостно вторит Тэхён. Просто Тэхён. Ни мистер Ким, ни профессор, ни Ким, ни кто-либо другой. Он ясно дал это понять в первый же день, буквально настоял на этом. Он знает имена всех студентов, их фамилии, запомнил города, в которых они родились, их любимого писателя и конфеты с первого дня занятий, когда он потратил время, чтобы заставить каждого студента говорить, а на столе лежал открытый пакет с желе, как стимул для самых застенчивых. Вкус персиков, спелых и сладких, таял на языке Чонгука, Чон, Пусан, Ли Черан, всё, что могло удовлетворить его внутреннего сладкоежку.
Мина занимает место без лишнего внимания, получает ошеломлённую улыбку, которая больше всего забавляет. Та же самая улыбка одаривает и Чонгука. Веселье ослабевает, беспокойство смягчает это, и внутренности Чонгука сжимаются, покалывают, словно внутри него шипы, дыхание задерживается в верхней части груди.
Тэхён говорит:
— Вижу, ты привёл сегодня гостя.
Шипы пронзают кожу. Руки поднимаются в самом нежном, самом яростном захвате, баюкая крошечное тельце, прижатое к груди, самое мягкое, маленькое сердце, заставляющее биться его собственное.
— Он не будет шуметь! Он очень хорошо себя ведёт. Он очень тихий. Очень тихий. Честно. Я обещаю, что ты даже не заметишь его, и я… Никто не может посмотреть за ним, а у студентов нет доступа к университетскому детскому саду, мне так…
Чтобы опровергнуть слова Чонгука или вставить собственные, Джинхён стучит ногами по бёдрам Чонгука и громко выдыхает – это можно было бы назвать визгом, не будь звук таким тихим. Чонгук нежно опускает ладонь на затылок, делает это неосознанно, однако жест заставляет подумать о многом.
— Хей, — говорит Тэхён мягко, задумчиво. Он подходит ближе, взгляд каждого в аудитории направлен на них, но Чонгук слишком сосредоточен на Тэхёне, на мягких буквах, вытекающих из его рта, не чувствуя преград, на твёрдых, бьющихся о его зубы. — Хей. Ничего страшного. Ты в порядке. Он в порядке. Не волнуйся, ладно?
Чонгук хочет в это верить, но впереди у него ещё три занятия, и на каждом из них ему придётся объяснять ситуацию, а в последнее время он чувствует волнение на постоянной основе.
Тэхён, кажется, чувствует это, и его лицо искажается, будто он хочет что-то объяснить, донести смысл текста студенту, представление о поэзии которого начинается и заканчивается мемами. Он ласково улыбается Джинхёну, Чонгуку.
— Он наш слушатель на сегодня. Никогда не рано начать учиться. А в этом возрасте они поглощают всё как сумасшедшие. Он как губка. Каждое слово, произнесённое рядом с ним, значимо.
Дыхание, поднимающееся к голове Чонгука, опускается обратно к остальной части его тела. Сравнивать младенцев и губки ему не по зубам, но он чувствует необъяснимое желание плакать или смеяться, быть может, и то, и другое, и Тэхён, вероятно, понял это, потому что нежная улыбка вновь на его губах. Как Чонгук и сказал. Сияние солнца в шторм.
И это всё, что он сделал перед тем, как сесть. Он достаёт свой ноутбук, чехол скользит по столу. Джинхён суетится у него на коленях, стучит крошечными кулачками по коврику для мышки. Чонгук делает всё, что в его силах, чтобы успокоить его, тихо шикает и нежно покачивает их обоих из стороны в сторону, пока остальные делают вид, что перестали пялиться. Тэхён продолжает читать лекцию с того места, где остановился, что-то о теории овладения языком Хомского, Чонгук понимает лишь половину из всего сказанного. Дело не в том, что он не хочет знать, ему просто тяжело найти время для всех вещей, которые он должен делать.
Это всё, что он может сделать, но Джинхён не унимается, булькающие звуки вырываются из его горла, непрерывный гул несчастного детского звука, и это похоже на расплату. Расплату за все блаженные ночи сна Чонгука, когда тот думал, что ему повезло, и он одарён единственным человеком, у которого идеальный цикл сна уже с рождения.
У Чонгука возникает двоякое чувство, больше похожее на удушье. Он завидует. Как же легко можно закатить истерику, когда ты не получаешь желаемого. Сжимаешь кулаки, чувствуя обиду на весь мир, и ждёшь, пока кто-то не поймёт и не прижмёт к себе, вовлекая в тёплые объятия.
Джинхён смотрит на него с выражением лица, полным предательства, его крошечное личико краснеет в смятении, как будто он единственный человек, рожденный не только со всей этой БДГ фигнёй, но ещё и с телепатией. Это сыграет Чонгуку на руку. Он смотрит вниз и вспоминает одну из своих детских фотографий: большие глаза на мокром месте, упрямый нос, и осознаёт, что жизнь, вероятно, превратится в ад, когда Джинхён станет подростком. Он впервые думает об этом, потому что ещё не время для подобных мыслей, но Чонгук чувствует удушье в горле, будто он вот-вот заплачет. Говорят, что колледж — место, которое заставляет тебя плакать, но он даже и не думал, что это произойдёт вот так.
На парту падает тень, и Чонгук опускает голову вниз, чувствует, как живот неприятно скручивает. Это не стыд, но если и он, то только не из-за крошечного существа, сидящего в его руках.
— Мне очень жаль. Я знаю, что мы мешаем. Мы уйд…
— Послушай.
Не-стыд скручивает желудок Чонгука, и, возможно, он и сам на грани истерики.
— Мне очень…
— Позволь мне взять его.
Он поднимает голову так быстро, что его шея, кажется, чуть не ломается, должно быть, каждая косточка в его теле ломается от одного только звука, но он предполагает, что быть бесхребетным — это сейчас нормально. Джинхён счастливо хихикает, и этот звук стоит того, чтобы остаться без спинного мозга.
Тэхён спокойно наблюдает за ним, присев на корточки рядом с партой Чонгука. Тот думает о складках, которые, вероятно, теперь будут на его брюках после того, как он встанет. Несмотря на его тщательно подобранные наряды, Тэхён не похож на человека, которого это волнует.
— Э-э. Что?
С кажущимся бесконечным терпением, Тэхён жестом указывает на Джинхёна.
— Это очень легко исправить. Он суетится, потому что ему нужно больше движения. Тебе нужно писать конспект. Я могу двигаться. Видишь? Легко же.
— Э-э, — произносит Чонгук, обнимая руками бока Джинхёна, будто пытаясь защитить его. Чонгук всегда был эгоистичным ребёнком, делиться он не любил от слова совсем. Его крошечные кулачки могли бы ревниво охранять весь мир, если бы они только были достаточно большими. Дома никто и никогда за это его не ругал, все, скорее, больше потакали этому. — Ему не нравятся незнакомцы.
— Ох. Ну, и это тоже достаточно легко поправить, — Тэхён протягивает руку на почтительном расстоянии от Джинхёна. — Хей, привет…
— Джинхён, — бормочет Чонгук, глядя на поднятые брови Тэхёна.
— Джинхён, — добавляет Тэхён, улыбаясь чуть шире, голос становится мягким. — Я Тэхён. Что скажешь на предложение дать твоему приятелю Чонгуку немного передохнуть? Похоже, ему это не помешает.
Выглядя таким же не впечатлённым, как и Чонгук, единственная реакция Джинхёна — обслюнявить себя, смотря на Тэхёна.
Чонгук вытирает влажный рот Джинхёна пальцами, Тэхён не моргает и не выглядит так, будто его тошнит, так что, возможно, Чонгук немного больше, чем не впечатлён. Джинхён, должно быть, тоже, потому что он смотрит на Тэхёна, моргает и издаёт высокий странный звук, брыкается ногами, подпрыгивая, и тянется к протянутой ему руке.
Кто-то прочищает горло, и Тэхён говорит Чонгуку:
— Ты можешь доверить его мне. Обещаю, — и переводит взгляд на Джинхёна, — Хочешь помочь мне преподавать язык? Держу пари, ты уже кое-что знаешь о том, насколько это важно.
Все взгляды устремлены на них, но воркующий звук, который издаёт Джинхён, явный признак всхлипывания или приступа хихиканья, и Чонгук больше не медлит. Он отстёгивает переноску с боков и снимает её с плеч, стараясь крепко держать Джинхёна. Тэхён встаёт, и Чонгуку требуется какое-то время, чтобы скорректировать размер лямок на чужом теле трясущимися руками, где-то расслабляя, а где-то затягивая потуже. Тэхён обманчиво широкий в некоторых местах, а в некоторых он, наоборот, тоньше, чем кажется. И вот Чонгук уже стоит с пустыми руками, в то время как тело ассистента преподавателя закрыто ребёнком.
На мгновение кажется, что это должно сработать. Несмотря на отвратительное чувство в животе Чонгука, пустое рычание, защищающее его внутренности, Джинхён, кажется, в порядке. Даже выглядит довольным, счастливо покачивает ногами. Контраст бросался в глаза: яркие застегнутые на все пуговицы штанишки и очень профессорские брюки, однако детская переноска, привязанная к груди Тэхёна, выглядит не так уж и неуместно, как могло показаться на первый взгляд.
Затем Джинхён глубоко вздыхает, его затылок покачивается, когда он наполняет лёгкие, и они хоть и маленькие, могут поместиться внутри Чонгука, что в десять раз больше, но обладают такой силой, которой даже Чонгук не сумел овладеть в своём-то возрасте. И он знает, что всё кончено. Ему придётся бросить эту дисциплину, он не сможет спокойно закончить курс. Почему он только думал, что у него может получиться? Почему думал, что он имеет право попробовать?
Джинхён открывает рот шире и громко зевает. Чонгук никогда не слышал, чтобы он делал это так громко. Его голова падает на грудь Тэхёна, глаза закрываются, он причмокивает губами.
Чонгук тупо моргает, чувствует себя преданным и испуганным.
Тэхён смотрит на него слишком ласково.
— Всё будет хорошо. Хорошо?
Тупо преданный и впечатлённый Чонгук ничего не говорит. Садится на своё место.
Тэхён возвращается к лекции, будто совсем не чувствуя лишние семи килограммов веса, голос звучит мягко, но слова обладают силой, неподдельной мягкостью. В голове Чонгука ничего не укладывается, но он печатает, уделяет достаточно внимания, чтобы позже проанализировать заметки. Джинхён дремлет на плече незнакомца на протяжении всего этого времени, лишь периодически шевелясь. Он выглядит таким крошечным на фоне огромных рук Тэхёна.
Чонгук считает секунды до конца пары в глубине своего сознания.
Тэхён говорит:
— Язык делают мощным не слова. Главное — то, как мы эти слова используем.
И Джинхён издаёт сладчайший смешок, успокаивая ужасного маленького монстра, обитающего в сердце Чонгука.
— Ах! Мой уважаемый коллега прав. От интонации тоже многое зависит. От акцента.
Это совсем не то, что он ожидал увидеть сегодня. На лекторе фиолетовая детская переноска, солнце окольцовывает его, весь мир привязан к его телу.
Это не то, чего он ожидал, но он догадывается, что тоже может простить метеоролога.
— Как сказал однажды очень мудрый человек: «Жизнь несправедлива»…
***
— Мне очень жаль. Впредь такого больше не повторится. — Всё в порядке… — Никто не мог за ним присмотреть, поэтому мне пришлось взять его с собой, в университетских правилах нет ничего прямо запрещающего это. Я прочитал их. — Чонгук… — И я знаю… — Мистер Чон. Чонгук поднимает глаза, поражённый такой формальностью, но на лице Тэхёна нет ни грамма строгости. На его губах лёгкий оттенок улыбки, а на лице — тёплый блеск. — Он был великолепен. Лучший напарник из всех, с кем я проводил совместные лекции. Может быть, не стоит говорить администрации, что я пустил сегодня на занятие неаккредитованного студента, но я думаю, у нас получится держать их подальше от этого, — он усмехается собственной шутке, трезвеет, когда лицо Чонгука не меняется, но он продолжает говорить, не уходя от лёгкости в тоне голоса: — Ты опоздал, и это не очень хорошо, но при данных обстоятельствах, я думаю, профессору Пак это знать не обязательно. Он делает шаг назад, стоя на подиуме, и перемешивает какие-то бумаги, собирает маркеры, которые использует во время занятия, и надевает на них колпачки. На доске куча каракулей, древняя латынь и иероглифы, цитаты и пересказы Умберто Эко из выступлений Бан Кимуна, фрагменты строк сценария из шотландского фильма, Чонгук не мог понять больше пяти минут за раз, даже если включал минимальную скорость воспроизведения. Чонгук кипит от облегчения, когда Джинхён снова оказывается привязанным к его груди, от благодарности за спокойствие Тэхёна. Тэхён берёт сухую тряпку для доски, но к ней не поворачивается. Он прислоняется к трибуне, и его молчание кажется тяжёлым. — Извини, что спрашиваю, но… — Он мой, — торопливо говорит Чонгук. Не потому, что он чувствует смущение или стыд, а просто потому, что так легче. Потому что это правда. Правда Чонгука. Несколько месяцев назад ему никогда не приходилось держать сердце, кроме собственного. Но именно сейчас это крошечное сердечко принадлежит ему, Чонгуку, и это единственное, что он знал наверняка. Он баюкает Джинхёна, гладит его затылок, проводит пальцами по волосам. — Он мой. На лице Тэхёна нет ни одной эмоции. Его выражение лица не говорит ни о чём. Он кивает. — У меня было два варианта: либо этот, либо что он твой брат. Он выглядит в точности как ты. Чонгук пожимает плечами, Джинхён из-за этого тоже двигается. — Но я собирался спросить тебя о другом. Почему ты здесь? Ты же на втором курсе, верно? — Ох. Да. Но я не закрыл гуманитарные/социальные дисциплины в течение первого года обучения. Мой куратор посоветовал мне этот предмет. Посоветовал идти именно к тебе и профессору Пак, хотя попасть сюда практически невозможно. Уголки губ Тэхёна опускаются, о чём-то размышляет. Он подбрасывает тряпку в воздух, второй рукой ловит её. — Ты всегда слушаешь своего куратора? Чонгук озадаченно хмурится. Джинхён воркует. — Разве они не для этого существуют? Тэхён фыркает, непрофессионально, но это имеет смысл. Он тоже ещё студент. — Можно подумать, хах, — кивает он, на его лице снова появляется приятная улыбка. — Ну что ж. Учебная программа на первый взгляд кажется беспорядочной, и это так. Но слова, сказанные тысячи лет назад, сказанные несколько веков назад, не являются истиной. Так что, я надеюсь, ты узнаешь намного больше, чем если бы ты застрял на «Введении в литературу». Чонгук не ожидал, что узнает слишком много из «Введения в лингвистику». Слова и их Сила. С другой стороны, он так думал о всех дисциплинах, которые не были основными. Чонгук здесь не для того, чтобы учиться, с большой буквы «У», восхищаться священными старинными залами. Он здесь, чтобы отучиться. Получить степень. Устроиться на работу, которая гарантировала бы приём к стоматологу и детский сад, а также будущее в подготовительной группе и подготовительной школе, дом, полный подарков в новогоднюю пору, возможность купить новую пару кроссовок всякий раз, когда предыдущая станет мала. Время учиться, любопытствовать с широко открытыми глазами, спотыкаться, пытаться подняться и пробовать ещё и ещё всякий раз, спотыкаясь. Совсем недавно этот поезд проехал мимо станции Чонгука. Джинхён шмыгает носом, протягивает руку к запястью Тэхёна, с которого свисает тонкий серебряный браслет с переливающимся на свету крестом. Тэхён позволяет ему играть с ним, осторожно, следя за тем, чтобы тот не потянул вещь в рот. Оттягивает воротник рубашки, обнажая шею, на которой застёгнута похожая цепочка, и Чонгук задаётся вопросом, нет ли и на ней креста, болтающего между его лёгкими. — Как у тебя получается так хорошо справляться с ним? Тэхён рассказывает Джинхёну о какой-то знаменитой скульптуре, послужившей вдохновением для создания этой цепочки, простыми, но ясными словами, показывает, как металл меняет цвет в зависимости от света, его запястье медленно двигается, пока Джинхён воркует. Тэхён поднимает голову. Чонгук говорит: — Я не врал, когда сказал, что ему не нравятся незнакомцы. Он закатывает истерику каждый раз, когда я веду его к врачу на обследование. Иногда я боюсь, что ему нравятся люди ещё меньше, чем мне. — Тебе не нравятся люди? Лицо горит, Чонгук играет с одной из липучек на ботинках Джинхёна. В голосе Тэхёна нет ни капли осуждения, только возбуждённый интерес. Он старше Чонгука, это очевидно, учитывая, что он занимает академическую должность, но в этот момент он смотрит с таким любопытством на лице, его глаза широко открыты, будто он тоже всё ещё губка, постоянно учится, узнаёт, спотыкается о собственные ноги, а затем поднимается и отряхивается широкими ладонями. — Думаю, я не очень хорошо в них разбираюсь. Или у меня просто не получается разговаривать с ними. Губы Тэхёна кривятся. — К счастью для тебя, ты ещё молод. Уйма времени, чтобы научиться. — Когда ты перестаёшь быть молодым? — спрашивает Чонгук, раздражение наполняет его желудок. — В шестьдесят. В шестьдесят пять, если в тебе достаточно энергии. Чонгук чувствует, как дрожат его губы, но сказать на это ему нечего. Ему в принципе нечего сказать. Тэхён выпрямляется, крест из рук Джинхёна падает, но он, как и большинство детей, не теряется — сразу хватается за следующую вещь. За рукав свитера Чонгука. — Я старший брат. Старший из пяти. Моим рукам комфортнее, если в них есть ребёнок, чем если его нет. — Ох. — М-м-м. Самый младший становится слишком большим. Уже скоро я не смогу носить его на руках. Не знаю, что буду делать, когда этот момент настанет. — Ох. — Я жалуюсь, если тебе интересно. — Твои родители, должно быть… молодые. — Они всё ещё ведут себя так, будто им по семнадцать. Они тоже не очень хорошо справлялись с контролем рождаемости. Джинхён взвизгивает, дёргает Чонгука за свитер, и он делает это более грубо, чем когда он играл с браслетом Тэхёна. Выглядит так, будто они оба понимают слова Тэхёна одновременно. Чонгук на шаг впереди, его руки накрывают маленькое тельце Джинхёна, будто защищая, Тэхён корчится от стыда. — Я не имел в виду… — Мне пора, — говорит Чонгук, когда звонит его телефон. — Чон… — Это действительно… Прости ещё раз. Этого больше не повторится. — Чонгук. Чонгуку действительно нужно идти. Его телефон продолжает гудеть, привлекая внимание, ему ещё нужно успеть добраться до аудитории, где будет следующая пара, и он уверен, что Тэхёну тоже пора. Он почти у двери, когда оборачивается. Эта тонкость голоса Тэхёна, эта уверенность, ассистенты преподавателей не являются полноценными профессорами, но Чонгук всегда предпочитает относиться с уважением к людям, стоящим выше него, а Тэхён, определенно, относится к ним. Лицо Тэхёна искажается, он выглядит смущённым и стеснённым, в голосе чувствуется серьёзность, когда он говорит: — Если всё же повторится…. Если никто снова не сможет за ним присмотреть… Это твой класс. Тебе здесь всегда рады. Вам обоим. Солнце рейками падает на стены, пол. Освещает лицо Тэхёна, его искренность, не кажущуюся натянутой. Чонгук не ожидал этого, но он больше никогда ни на что не рассчитывает. Он кивает. Добирается до двери, прежде чем оглянуться. Замечает удивление на чужом лице, когда говорит: — Спасибо, 교수님.***
Намджун не перестаёт извиняться. Чонгук позволяет ему болтать с тротуара, пока наблюдает, как он закрепляет автокресло на заднем сиденье своего невозможно гладкого внедорожника несмотря на то, что он сам по себе достаточно безопасный. Сиденье никогда не покинет пределы машины. Джинхён хлопает в ладоши, как будто Намджун поёт песню, ноги покачиваются, пытается имитировать звуки. В извинениях, вырывающихся из уст Намджуна, есть определённый ритм. Он говорит о том, что перепутал встречи, а затем забыл об этом, и, к несчастью, как раз сегодня тот день, когда ему нужно было быть в офисе. Когда ты творческий человек, работающий на фрилансе, никто не будет учить тебя, как правильно придерживаться графика, а Намджуну уже тридцать, он, по идее, должен был уже это усвоить. — Хён. Намджун ударяется головой о крышу машины. Красивые туфли, которые он никогда не носит, промокают от дождя. — Не припоминаю, когда ты в последний раз так называл меня. — Я тебя всё время так называю, — говорит Чонгук. Джинхён поддерживает его, возбужденно бормоча в сторону Намджуна. — Думаю, сначала ты перестал называть хёном меня, а потом — Юнги. Кажется, тебе тогда было семнадцать. Нет, шестнадцать? До твоего ужасного скачка в росте. — Хён. Намджун выпрямляется, автокресло закреплено вчетверо. Он оставляет дверь открытой, дёргает левое плечо своего пальто на место. В уголках глаз и лба Намджуна появляются крошечные морщинки. Он противоположен Намджуну из воспоминаний Чонгука: большие квадратные очки и толстовки — паль японских брендов. Его руки волокли Чонгука за собой, в то время как Юнги закатывал глаза, но ни слова не говорил насчёт коротеньких ножек Чонгука, который таскался за ними повсюду, оставляя маленькие следы от ботинок в грязи, на тротуаре и песке позади их. Чонгук говорит: — Всё действительно в порядке. Профессор. Я имею в виду, ассистент преподавателя. Он понимающий. Не беспокойся. Спасибо, что приехал за ним. Тебе не нужно было этого делать. На лице Намджуна мелькает боль, он не успевает скрыть это, подделать эмоцию, потому что Чонгук видит это, чувствует, как будто перед ним появляется живое существо, бьющее его в живот. Намджун говорит: — Гуки-я. Конечно, я должен был. Может быть, прошло слишком много времени с тех пор, как я говорил тебе это в последний раз. — Намджун-хён… На фоне блестящего чёрного блеска машины улыбка Намджуна выглядит болезненной. — У тебя ведь сейчас другое занятие, не так ли? Чонгук кивает. Он поднимает Джинхёна из переноски, на несколько секунд прижимается лицом к щеке, вдыхает, потому что он, кажется, никогда не сможет насытиться ароматом его бальзама. Запах отличается от того, как пах Джинхён будучи новорождённым, но всё ещё чувствуется этот запах младенца, крошечные вещи, которые вдыхают жизнь, что-то новое, напоминающее Чонгуку, что он уже не молод. Он отдаёт Намджуну детскую сумку, укладывает Джинхёна на сиденье, сердце сжимается, когда ребёнок тянется к его щекам, прижимаясь большим пальцем к ямочке Чонгука. Он делает это каждый день. Чонгук не понимает, почему это ощущается, как нож в сердце, прямо сейчас. Будто ты ешь персик и случайно кусаешь косточку. — Скажи «пока-пока», дружище, — подбадривает Намджун, отступает и направляется к водительскому сиденью. Всего лишь пять часов. Только занятие по экономике и основы требования факультета. Он пропустил вторую пару, зная, что там профессор не был бы таким снисходительным к нему. Джинхён протягивает руку и воркует, и, Боже, это самый приятный звук. Сейчас время, когда ему нужно вздремнуть и покушать. Возможно, он снова попытается ползать, Чонгук почти жалеет, что его не освободили раньше, он был разочарован, но провёл всё утро, наблюдая, как Джинхён смотрит «Свинку Пеппу», слушает один из тех подкастов классической музыки для детей и работает на животе, Джинхён был так близок к тому, чтобы самостоятельно перевернуться, и Чонгук может упустить это. Он может многое упустить. Он уже упустил. Ему нужно больше времени. Больше слов. Ему нужно много чего. Проглотив неприятные мысли, Чонгук оставляет поцелуй на макушке Джинхёна, его щеке, чмокает, пока тот не улыбается и не хихикает, пока он сам не начинает улыбаться. — Я люблю тебя, веди себя с хёном хорошо, — говорит он, проверяет ремень безопасности в последний раз на всякий случай и отходит. Закрывает дверь так, будто она сделана из стекла. Намджун опускает окно. Чонгук смотрит на освежитель воздуха, который стоит на приборной панели, в форме Тоторо. — Увидимся дома? — Ага. Увидимся. Намджун улыбается, и Чонгук предполагает, что не имеет значения, сколько морщин появляется на его лице, сколько — на его собственном. Намджуну в его глазах всегда будет двенадцать, с выбитыми передними зубами из-за случая с веткой дерева, с гордо выставленной щелью, самой большой вещью в мире Чонгука. Второй по величине. — Удачного дня, ребёнок.***
В ту ночь, купая Джинхёна, он обещает себе, что этого больше не повторится. Джинхён пускает пузырь в его лицо, который лопается на носу Чонгука. В следующий раз они спланируют всё лучше. Ему бы не хотелось злоупотреблять добротой Тэхёна. Он не ожидает многого, но не думает, что сможет простить, если окажется, что все его слова — ложь.***
— Итак, если язык на самом деле инстинктивен, если умение говорить — это импульс, заложенный в нашей ДНК, а язык действительно формирует общество, означает ли это, что общество и культура, которая его определяет, определяет всех нас, также являются инстинктами?.. Нет, Дэмиен, это не тот вопрос, на который можно ответить «да» или «нет». Я хочу, чтобы вы подумали об этом. В ваших эссе. Оно должно быть готово к следующей неделе, если вы, ребята, забыли. В аудитории раздаётся коллективный стон. Его заглушает восторженное хихиканье, боевой клич в защиту эссе, академических кругов и размышлений. — Да, профессор Чон действительно прав. Теория инстинктов — это всего лишь теория. Но что я… Хочу, чтобы вы подумали, что это может означать. Почему мы говорим именно так? Это подталкивает к тому, чтобы задать насущный вопрос об эволюционной лингвистике: если то, что мы говорим, — инстинкт, то тогда почему люди когда-то говорили так, как мы больше не говорим? Если учёным когда-нибудь удастся выяснить, как путешествовать во времени — и я думаю, что им давно уже пора, — если я встречу своего предка, жившего сотни лет назад, мы бы смогли понять друг друга? Если мы приложим к этому усилия, проведём вместе достаточно времени. Даже если немного? Чонгук сидит на стуле, немного ссутулившись. Одной рукой он на автопилоте записывает лекцию, второй — копается в рюкзаке. В это время Джинхён бросается вперёд в сторону Тэхёна, достаточно сильно, чтобы Чонгук тоже наклонился вперед, и это только играет ему на руку, идеальная карма. Чон Чонгук станет самым сильным ребёнком в мире. Взгляды были менее настойчивыми. Люди больше говорят, чем глазеют. Им нравилось обсуждать, насколько ужасающе хорош Тэхён, когда он застёгивает на себе переноску. Когда Тэхён прижимает Джинхёна к груди, на него выливается ещё больше любви, у каждой студентки (и даже некоторых студентов) сразу начинается овуляция, потому что единственное, что могло привлекать больше, чем мужчина, умеющий обращаться с ребёнком, — это если он, ко всему прочему, ещё и привлекательный. Чонгука достаточно часто одаривают таким взглядом, только он ещё смешан с жалостью и замешательством, когда они проводят время с Намджуном и Юнги, потому что тогда очевидно, кто из них похож на отца, а кто — нет. Тэхён проходит между рядами парт. Он один из тех динамичных лекторов, которые носятся по всей аудитории, как по парку, садятся где-то посередине, зовут студента и позволяют ему продолжать, пока он не дойдёт до своей точки зрения, до мысли, что он хочет донести, но не поймёт точно, что конкретно тот имеет в виду. В первый день занятий он сел за парту, находящуюся практически в самом конце аудитории, и заставил студентов повернуть стулья в противоположную сторону. Тэхён пренебрежительно отнёсся к подиуму для ведения лекций, потому что ему очень не нравилась иллюзия иерархии, он считает это одной из проблем в образовании. Студенты — единственные, кому было чему учиться. — А теперь. Посмотрим на обратную сторону нашей гипотезы, которая заключается в том, что если язык — это всё-таки не инстинкт… то мы говорим здесь о ДНК, подразумевая в данном вопросе генетику… тогда, что это? Он делает драматичную паузу, будто ждёт, пока над головой студента рядом с партой Чонгука зажжётся лампочка. Рука Чонгука всё ещё в рюкзаке, и он сжимает ей бутылку, которую искал ранее. Тэхён кивает, когда какой-то паренёк во втором ряду задаёт слишком много вопросов, продвигая гипотезу с ДНК, но с места не двигается, лишь небрежно обвивает переноску на уровне живота Джинхёна. Джинхён понимает, что Чонгук находится на расстоянии вытянутой руки от него, вспоминает о его существовании, и взволнованно восклицает, поглаживая Чонгука по голове пухлыми липкими пальцами. Чонгук мягко шикает на него, и прежняя боль от того, что его бросили, легко утихает. Он вытаскивает руку из рюкзака и протягивает её в сторону нынешнего любимого транспорта Джинхёна, потрясывая предмет в ней. Тэхён не теряет ни секунды. Он забирает бутылку у Чонгука и идёт обратно по проходу. Чонгук застывает на месте дольше положенного, тело напряжено, потому что он хотел встать, чтобы покормить Джинхёна. Он заставляет себя сесть. — Всё это представляет собой интересное упражнение на логическое мышление. В последнее время слишком много вопросов про курицу или яйцо. Данный вопрос немного отличается от этого, но, тем не менее, остаётся актуальным: что появилось раньше — мысли или слова? Могу ли я подумать о том, чего не знаю? Спорно. Разговорный язык против разговора как функции. Но вот в чём вопрос.. я думаю, и мои мысли тут совпадают с мыслями профессора Чон, хотя я уверен, он может говорить за себя… Это заставляет его усмехнуться. В руке Тэхёна бутылочка, к которой Джинхён прижимается. Его крошечная ладошка накрывает огромную Тэхёна, он пьёт и слишком занят, чтобы обсуждать что-либо. — Почему мы так убеждены, что из двух суждений только одно истинное? Он позволяет студентам проанализировать вопрос, и, судя по их взглядам, до них доходит, но только Чонгук не совсем понимает, о чём речь. Ему интересно, как бы они отреагировали, если бы они были старшекурсниками, если бы их глаза были такими же широкими, но менее невинными. — Теперь, — говорит Тэхён, до конца занятия остаётся двадцать минут, но, судя по его тону, дело подходит к концу, — оставив Пинкера — которого вы, кстати, должны воспринимать так же серьёзно, как и Фрейда, — и теорию Хомского и Уорфа, что общего у фильмов «Ответ» и «Хулиганы и ботаны». Нет? Ни у кого нет идей? Тина, это как раз по твоей части, подкинь мне идей! Ответ на этот вопрос не найден, тезис — это и гипотеза, и вывод, и Чонгук впервые задумывается, во что он ввязался, когда отрёкся от «Введение в литературу». — То, как используется язык. Так точно. Ещё, как же уловить почти реалистичный синтаксис, который используют определённые культурные группы подростков в разговорной речи? Их намного больше, чем вы думаете. Но мы тоже не будем вдаваться в подробности. Ещё. То, что я хочу оставить вам, я думаю, возвращает вас к центральной точке, и на этом я собираюсь подвести итог нашей сегодняшней встречи. Я перефразирую, так что простите меня, но я обещаю, что это связано с тем, что мы обычно обсуждаем. Аудитория погрузилась в тишину, было слышно лишь дыхание студентов, и Чонгук был благодарен за это, но он в данную секунду просто хотел, чтобы его ребёнок снова оказался в его руках. — Сначала я мечтаю рисовать, а затем рисую мечту.
