how to talk to other humans (and other valuable life skills)

Офис профессора Чжан работает по понедельникам и четвергам с двух до четырёх часов дня. Когда Чонгук впервые загорелся желанием построить академическую карьеру, всегда получалось так, что он приходил в нерабочие часы. В этом не было никакого смысла. Зачем тратить время на вопросы, когда он просто может похоронить себя под книгами в библиотеке и гуглом в поисках ответов?  — Профессор Чжан?  — Чонгук. Стул, стоящий у стола, поворачивается, и Чонгук удивлённо стучит кулаком о дверной косяк.  — Ох. Профессор Ким. Тэхён корчит гримасу, глаза увеличены за толстой оправой. Волосы растрёпаны, ноги скрещены под ним, толстовка на несколько размеров больше с логотипом университета натянута на грудь. На его коленях стопка экзаменационных брошюр, костяшки пальцев испачканы в чернилах. Он очень напряжённый старшекурсник, как паренёк, который всегда засыпает на парах по финансам.  — Пожалуйста. Просто Тэхён. Когда кто-то зовёт меня профессором Ким, я чувствую себя древним. И, судя по тому, что эта докторская степень меня убивает, профессором я вряд ли стану, но спасибо, приятно, что я хотя бы выгляжу, как он. Чонгук не отрывает от него взгляд.  — Я думал, что у помощников преподавателей есть свой кабинет.  — У нас они есть. Но в старом корпусе гуманитарного факультета нашли плесень. И абсент. И якобы урожай марихуаны в заброшенной уборной.  — Ох.  — Так что аспиранты вынуждены переехать на какое-то время в кабинеты профессоров. Ты только что упустил Бэ Джухён. Она может рассказать несколько действительно интересных вещей о теории межсекторальных феминисток и взаимодействии с конфуцианством, но старайся либо ей особо не перечить, либо быть максимально осторожным. Ну, только если тебе не хочется, чтобы тебе надрали задницу. Чонгук всё ещё смотрит на него. Прочищает горло. Он скрещивает руки, прислоняется к дверному косяку.  — Э-э. Ты не знаешь, профессор Пак сегодня появится здесь? У меня есть к нему вопрос.  — Пак никогда не придерживается графику работы. Но я могу ответить на любой вопрос, который у тебя только есть. Или хотя бы попытаться, — говорит Тэхён, и его голос звучит так, будто он действительно собирается сделать это, будто это — его миссия. Его ноги опускаются на ковёр, экзаменационные работы, которые он, по всей видимости, корректировал, забыты. Внимание приковано к Чонгуку.  — Этот… Этот вопрос касается занятия. Когда за этими словами ничего больше не следует, глаза Тэхёна слегка сужаются. Он щёлкает языком, кладёт руки на парту, ладони — на потрёпанную копию третьего тома «Евангелиона». Под ним виднеется ещё более старая манга, «Dash»,Kappeiс потёртыми краями. Стол завален, «Исповедь маски» Юкио Масимы, сборник со стихотворениями Эмили Дикинсон, книга о гегельянстве. Переплетённая копия старинных корейских сказок и басен ужасов. Истории, слова и их правила, появившиеся задолго до времени Тэхёна.  — Ну. Ты можешь попробовать написать ему на почту, но он проверяет её ещё реже, чем появляется здесь. — Это о… — Чонгук прикусывает губу. Слова застряли у нёба, Тэхён смотрит напряжённо, но по-доброму, так, что это не давит, будто всё, что говорит Чонгук, имеет большое значение. — Это… Э-э. Это вопрос о моём эссе. Оценки за него.  — Ох, — и теперь Тэхён кажется удивлённым, лицо растаяло в смущённом облегчении. — Тогда этот вопрос ко мне.  — Ох, — повторяет Чонгук, и он задумывается, как много раз в день кто-то заполняет тишину этим «ох», таким бесполезным, чисто инстинктивным. — Я думал…  — Смотри, если мы говорим технически, то да, профессор Чжан — лектор групп 3000, 3001 и 3002 LING 2001. Но на практике всю работу делают его помощники. Так что, если ты хочешь оспорить свою оценку, можешь, конечно, написать ему на почту, но он просто перешлёт твоё письмо мне, потому что оценка была поставлена мной. Чонгук кивает, но «ох» не говорит — бережёт его для следующего раза, борясь с инстинктами. Тэхён хмурит брови, постукивая большими пальцами по обложке манги.  — Я сам немного удивлён тому, что говорю. Но мне кажется, что B+ — это слишком солидно. Чонгук оседает. Вздох срывается с губ, и он задумывается, есть ли у Тэхёна и профессора Чжан право голоса в программе, или они у Хомского, Пинки или кого-то там ещё? Задаётся вопросом, существует ли, по крайней мере, небольшой инстинкт? В некотором роде вздох — это язык, слово, которое ничего не значит, но говорит многое.  — Мне нужно, чтобы мой средний балл за семестр был не ниже трёх целых девяноста пяти сотых. Для стипендии. У меня есть возможность не получать только A, но в этом году я беру ещё «математический анализ»… Тэхён сочувствующе морщится.  — Я рассчитывал, что с этим предметом у меня не будет проблем.  — Я понимаю. Чонгук выпрямляется, дыхание сбивается.  — Я не…  — Атлетика?  — Что?  — Твоя стипендия. Она у тебя потому, что ты спортсмен?  — Ты видел, какие у меня внеклассные… занятия, — фыркает Чонгук. Понимает, как грубо это прозвучало, кашляет. — У меня нет времени на спорт. Стипендия академическая. Даже если это и удивило Тэхёна, он хорошо скрывает эмоции.  — Кстати говоря об этом. Как поживает мой любимый адъюнкт? Упоминание Джинхёна делает Чонгука мягким, он становится менее бдительным и более уязвимым. Это, ну, инстинкт.  — Этим утром он отказался есть хлопья. Он уже неделю сидит на рисовой забастовке. Всё сбросил со стола на пол и при этом истерически кудахтал. На уборку ушло двадцать минут, но это было мило. Тэхён улыбается. Это забавно, правда. Джинхёну не нравится большинство людей, но те его любят. Кажется, ему нравится Тэхён, немного больше, чем Чонгук может осознать, поэтому нет ничего странного в том, что Тэхёну это нравится точно так же, как и Чонгуку. Тэхён спрашивает:  — Почему ты в колледже, Чонгук? Почему ты выбрал мою дисциплину? Мягкое чувство товарищества в животе мигом исчезает, плечи отводятся назад.  — Я уже говорил, что мой куратор…  — Я помню. Он посоветовал тебе, — и его голос такой умиротворяющий, такой профессорский и взрослый, что Чонгук невольно нервничает, как, вероятно, люди, которые смотрят на Чонгука и видят в его руках ребёнка, но Тэхён с его заголовками и причудливыми словами воспринимается серьёзно, с ним общаются, как со взрослым, в то время как Чонгук, который знает об ответственности, думает, что не заслуживает, чтобы с ним обращались так же, но. — Но существует десятки курсов, которые подходят к требованиям первого года обучения. Чтобы подать заявку на эту дисциплину, нужно запросить доступ. Итак, почему?  — Потому что… — он так долго тормозит, что кажется, что ничего не выйдет, но Тэхён ждёт, следит за каждым звуком, которое, пусть и не слово, но и не ничего. — Я не знаю. Я думал… Я не знаю.  — Хорошо. Ну…  — Мне нужно, чтобы он жил хорошо. Мне нужно, чтобы у него был папа, который мог бы его обеспечить. Я не хочу, чтобы он вырос и стыдился своего отца. Я не хочу, чтобы ему было стыдно. Вот кое-что, что Тэхён не умеет делать сверхъестественно хорошо: скрывать жалость. Однако он не позволяет задерживаться ей на лице слишком долго, подтягивает рукава толстовки до локтей и берёт одну из книг со стола.  — Ты читал «Девушку у моря»? Чонгук хмурится.  — Нет. Тэхён бросает ему книгу. Чонгук ловит её за корешок, страницы немного мнутся.  — Там есть несколько откровенных сцен, но суть не в этом. Если это доставляет тебе неудобство, не читай, но я уже согласовал её с преподавательским составом, жалобу на непристойные материалы подать не получится.  — Хорошо… что…  — Ты смотрел «Касабланку»? Чонгук сдерживает издёвку, приглаживая взъерошенный край страниц. Обложка новая, но изношенная.  — Я родился практически в этом веке, так что нет. Тэхён широко улыбается, весело и остро.  — Ну, я хочу, чтобы ты прочитал это, — он указывает жестом на мангу в руках Чонгука, — и я хочу, чтобы после ты посмотрел «Касабланку». А затем я хочу, чтобы ты порассуждал, почему теория универсальной грамматики Хомского — чушь собачья. Используй два этих произведения в качестве примеров. В формате эссе. Три страницы.  — Я не… — Это дополнительная работа, Чонгук. Изложи свою версию, сделай так, чтобы твоя точка зрения была убедительной, и тогда твоя B+ превратится в A-. Достоинство манги не позволяет Чонгуку сокрушить её.  — Я рассказал тебе всё это не для того, чтобы ты пожалел меня или относился ко мне как-то по-особенному, — говорит он, голос звучит напряжённо, так, будто все мягкие уязвимые части Чонгука были обнажены, боится, что они будут использованы против него. Тэхён бы точно знал, как сделать это. Он держал в своих руках самую большую уязвимость Чонгука. Тэхён не попадает в ловушку, не начинает защищаться, и не похоже, что он старше Чонгука больше, чем на пять лет, он явно не мог заниматься этим делом так долго, но создавалось впечатление, будто он привык к этому, будто ему постоянно приходится общаться с кем-то в возрасте до двенадцати месяцев, привык к огромным очкам для ботаников, к тому, чтобы кто-то входил в одно с ним помещение и думал о солнце.  — Это не особенное отношения. Не оно. Ты не первый студент, который ругает меня за то, что я слишком жесток в выставлении оценок. К счастью для вас, ребята, я слабак, который уделяет слишком много внимания подобным вещам. Ты не обязан делать это, но не предложить я не мог. Прижимая мангу к груди, Чонгук спрашивает:  — Значит, теория — чушь собачья? Инстинкт? Тэхён пожимает плечами.  — Это ты мне скажи. Чонгук не совсем уверен, что он справится с этим. С чем-либо. Не уверен даже в том, что у него есть аргументы, чтобы обосновать это. Что-либо. Не уверен, что справится с тем, чтобы удержать средний балл, получить учёную степень, стать когда-нибудь кем-то, кем можно гордиться. Он думает о Джинхёне, его широко раскрытых глазах, его прекрасном хихиканье, о том, что его приступы гнева, кажется, никогда не прекратятся. Даже те вещи, которые все так не любят: опасные детские вещи, подгузники, срыгивание, рвота и плач, тот факт, что свободное время Чонгука никогда больше не будет ему принадлежать, потому что оно Джинхёна и только его. Тот факт, что ему, кажется, не нравятся люди, но зато ему нравится Чонгук, и Чонгук никогда так никому не нравился. Тэхён говорит:  — Ты написал хорошую работу, Чонгук. Ты сильный писатель, совестный. Но я просил написать что-нибудь личное, и ты написал об азиатском финансовом кризисе тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Когда он наступил, я застёгивал липучки на своих ботинках, в то время как ты не знал, что это за обувь. Чонгук усмехается, не сдерживается. Если Тэхён тот тип лекторов, которые подкидывают ученикам порнографию и в рабочее время работают без обуви, он не может быть тем, кто в глубине души за формальности. Он поправляет лямки рюкзака на плече, держит книгу в сгибе локтя.  — Три страницы?  — Ни страницей меньше, ни страницей больше. Чонгук кивает. На кончике языка вертится «спасибо», но, кажется, существует слишком много вещей, за которые ему нужно благодарить Тэхёна, слова слишком велики для его рта, а Тэхён, кажется, делает что-то без петли благодарности, завязанной на конце. Его кивок на этот раз больше похож на поклон, надеется, что это говорит о чём-то, что Тэхён понимает его. И поворачивается.  — Хей. Тэхён опирается локтями о стол, пачка с экзаменационными работами становится виднее, Чонгук замечает красные чернила, пролитые на белый лист. День сегодня был серым, но солнце пробилось сквозь облака, блики пробирались сквозь жалюзи кабинета, отражаясь от толстых линз очков Тэхёна.  — Ты что правда никогда не смотрел «Касабланку»? Чонгук неуверенно кивает.  — Ну, — Тэхён поправляет очки, солнце обвивает его, — «Тут присматривают за тобой, дитя».

***

Шум воды наполняет квартиру. Чонгук снимает обувь, надевает тапочки, снимает куртку, рюкзак и идёт на шум. Он идёт по коридору, и с каждым шагом шум становится более чётким, слышится плескание и быстрый лепет, после которого следует тихий голос. Внизу кто-то храпит. В ванне Джинхён устроил настоящий террор, игрушки качаются на поверхности воды. Он плещется и брыкается, куча пузырей накрывает его макушку, как шляпа, подбородок и шею. Передняя часть рубашки Юнги промокла. Намджун прислонился к унитазу с открытым ртом, дремлет. Чонгук наблюдает за ними у двери. Весь день он будто тащил на себе тяжелый груз, сам того не осознавая, и именно сейчас он исчезает, оставляя за собой лишь приятное тепло. Первым его замечает Джинхён. Его глаза сосредотачиваются на Чонгуке, он стучит по воде открытыми ладонями, а экстатический крик вырывается из его лёгких. Юнги смотрит на него через влажное плечо. Говорит:  — Хей, ребёнок. Как твоё занятие? Пять слов. И Чонгуку снова пять, а Юнги — тринадцать, и он подбирает его по дороге домой из старшей школы. Ему семь, Юнги — пятнадцать, школьный рюкзак Чонгука в корзине велосипеда Юнги. Ему одиннадцать, Юнги — девятнадцать, он уже дома, его сумки упакованы и сложены у двери, за ней — грохот машины, надвигающейся судьбы: жизнь Чонгука никогда уже не будет прежней.  — Занятие как занятие. Как работа?  — Работа как работа. Что это?  — Ох, — говорит Чонгук, руки с книгой в них внезапно отяжелели. — Дополнительное задание.  — Ах. Чон Чонгук. Всегда впереди всех. Чонгук, не глядя, листает мангу и наблюдает, как на дне ванны образуется лужа. Слушает храп Намджуна.  — Как он себя сегодня вёл? Юнги берёт красный грузовик, заполняет его водой и осторожно выливает на спину Джинхёна. Джинхён притворяется Энерджайзером или навигатором, вибрирует так сильно, что его плечи трясутся.  — Со мной он вёл себя хорошо, но, думаю, Намджуну пришлось пережить тяжёлые времена, — он кивает головой в сторону спящего Намджуна, во взгляде чувствуется тепло. — Он должен был помочь с принятием ванны. Намджун зевает, и его челюсть хрустит, под тяжестью головы скрипит крышка унитаза.  — Намджун-хён много работает. Дай ему поспать. Он разозлится из-за того, что ты позволил заразиться ему туалетной инфекцией. Юнги усмехается, пытаясь успокоить суетящегося Джинхёна резиновой пандой, протянутой в знак примирения.  — Он уже злится на меня, — глядя на приподнятые брови Чонгука, он добавляет, — Мне нужно будет поехать в Сеул на следующей неделе. Чонгук моргает.  — Снова?  — Ага.  — Но это же хорошо, правда? Это значит, что твои песни хорошо заходят.  — Если ты такой же нормальный человек, как мы с тобой, то да, это здорово. Но для мистера Марксистского манифеста я на ступень ниже корпоративного хакера*. Из нас двоих роль коммуниста должна была быть на мне, но всё же. Ему не нужно устраивать истерику, учитывая, что он сорвал джекпот и теперь работает из дома.  — То, что хён верит в социализм, не делает его коммунистом. А вот одежда — да. Юнги усмехается, тускло и насмешливо, наверняка он вспоминает эстетические кардиганы Намджуна, сшитые вручную, потому что Чонгук делает то же самое, и их сходство с Юнги, когда они улыбаются вот так, поражает, этот зубчатый край злости, но Юнги — это облако из подушки. В форме конфеты. Никаких укусов, никакого фактического издевательства. Просто смотри издалека. Этот мечтательный взгляд, который появляется у людей, когда они думают о ком-то, медовый, тёплый, нежный и влюблённый. Улыбка Чонгука выглядит нервной, милой, но в основном злой.  — Что я могу сказать? Чонам нравятся их деньги. Глаза Чонгука превратились в щёлочки.  — Ты говоришь так, будто это плохо. Юнги смотрит на него тем взглядом, который старит его, заставляет думать, что он прожил не тридцать лет, а целую тысячу. Взглядом, который напоминает Чонгуку, что он едва дожил до двадцати двух. Он открывает рот, Чонгук готовится, что тот сейчас что-то скажет, но Джинхён в конце концов устаёт от того, что не получает желаемого, и Юнги едва ли успевает выговориться, как на его рубашку опускаются кулаки, и та снова промокает.  — Боже, ребёнок, — говорит Юнги, срывая мокрый воротник с шеи. Джинхён просто брызгается водой, из его рта доносятся разочарованные звуки. Ему плевать на рубашку Юнги, на спящего Намджуна, глаза прикованы только к Чонгуку. Всё до последнего в Чонгуке тает. Он беззащитен, рушится, как бумажный домик от ветра. Джинхён — его защита, стены, оставляющие крышу нетронутой. Он ощущает пальцами ног мягкий коврик, когда подходит к краю ванны. Юнги освобождает место для него, читает заднюю обложку манги после того, как Чонгук опускает её между ними на пол. — Это правда для учёбы? — скептически спрашивает Юнги. Чонгук кивает. Он утыкается носом в нос Джинхёна, позволяет пухлым влажным ладоням коснуться его лица и смывает остатки шампуня без слёз с его волос. Веки Джинхёна начинают опускаться, и Чонгук тянется за полотенцем с капюшоном и пушистыми медвежьими ушами. Юнги подходит ближе. Берёт полотенце и говорит:  — Позволь мне… Чонгук вытаскивает Джинхёна из ванны, вода капает на его спортивные штаны.  — Я его возьму.  — Я знаю, но…  — Хён. Юнги не удивляется резкости Чонгука. Он не сужает глаза. Он просто смотрит на Чонгука, будто прожил без него всю жизнь, будто он такой мудрый, что Чонгуку таким не стать ни в жизнь. В горле Чонгука будто застревают камни. Тихим голосом он говорит:  — Я его возьму.  — Я знаю. Я знаю, что ты сделаешь это, Чонгук, — говорит Юнги, и его слова скомканы, как пыль. Он отходит назад. Чонгук надевает капюшон на голову Джинхёна, вытирает его руки полотенцем. Джинхён слегка суетится, мычит на нежное мычание Чонгука, свернувшись калачиком на груди. Он говорит уже более мягко:  — Кроме того, у тебя есть свой ребёнок, с ним лучше разберись. Намджун пользуется моментом и храпит, Чонгук чувствует себя плохо из-за того, что он шутит о Намджуне, потому что он — тот человек, который заботится, старается жить по принципам морали настолько, насколько это возможно. Он так много делает для них, для Джинхёна, и никогда не просит слов благодарности, он ничего не просит. Но Юнги улыбается.  — Думаю, разберусь. Джинхён уже засыпает, как будто он получил то, что хотел, и готов успокоиться. Юнги склоняется над Намджуном, пытается его разбудить, стараясь не касаться его своей мокрой рубашкой. Чонгук смотрит на них секунду. Мягко зовёт:  — Хён? Юнги говорит так же мягко:  — М-м-м?  — Спасибо, что искупал его. Слова кажутся пустыми. Чонгук задаётся вопросом, все ли его слова звучат так. Юнги молчит достаточно долго. Когда он говорит, это звучит взвешенно, и Чонгук никогда ещё так не чувствовал все эти года, что они провели вместе:  — В любое время, младший братик.

***

Позже он находит мангу на тумбочке, покрывало скрученное и влажное. Джинхён храпит в своей кроватке, и это любимая колыбельная Чонгука, хоть он и слишком стар для них сейчас. Освещение в спальне приглушённое, Чонгук ложится на спину и открывает первую страницу. Ему нужно закончить с пятью главами по экономике, разработать стратегии управления операциями, и ему нужно написать пятьсот слов для дисциплины бизнес-коммуникации. Ему нужно наверстать упущенное во сне, увидеть сон, если он сможет в него вписаться. Проснуться, начать делать всё сначала. И он засыпает, манга падает на его лицо, а учебник по экономики — на край кровати.

***

 — Мне нужно поговорить с тобой.  — Ким, — говорит комок ткани. Он опрокинулся на самый чистый стол в офисе, в поле зрения нет ни одной книги. — Звучит злобно. Это к тебе. Комок ткани указывает наманикюренным блестящим красным пальцем на другой стол. Колёса скрипят, и из-за книжного стеллажа появляется пучок волос.  — Ох, Чонгук. Чонгук напрягается, плечи подняты до ушей. Смущение горячо окрашивает его, он слишком небрежно разговаривает с ассистентом преподавателя, но гора свитеров ещё глубже зарывается в стол, не обращая внимания на измученное состояние Чонгука. Тэхён стоит. В этот раз он меньше похож на старшеклассника, вероятно, его можно принять за самого профессора Чжана в его трикотажном свитере и аккуратном галстуке. Указывая на стул напротив книжного стеллажа, он говорит:  — Пожалуйста. Присаживайся.  — Нет, спасибо, — отвечает Чонгук, плечи всё ещё напряжены, руки скрещены, будто он защищается. Тэхён кивает, как будто это вполне разумно.  — Выйдем? — спрашивает он, хотя всё равно уже ведёт Чонгука через порог в коридор и в нишу между офисом Чжана и чьим-то ещё, располагающимся после него. Он повторяет позу Чонгука, но выглядит более небрежно, более дружелюбно и открыто, гнев и мольба делают тело маленьким. Он улыбается. — Что ты хотел сказать? Чонгук моргает.  — Я… — его голос хилый, хриплый, а лицо Тэхёна терпеливое, доброе, и Чонгук помнит, зачем он пришёл сюда, его насморк и боль в глазах, ночи, которые он проводил при приглушённом свете в кабинете, пока его ребёнок безопасно посапывал. — Моё дополнительное задание. Манга. Как ты можешь заставлять студентов читать это?  — Ну…  — И тот фильм был…  — Должен сказать, в «Касабланке» меньше непристойностей, чем в других вещах, которые я задаю. Лично я думаю, что людям этого не хватает. Они вообще видели, как тлеет Боги? Я имею в виду, действительно…  — Дело не в сексе! Двое студентов, к их несчастью, в этот самый момент проходят мимо, на их лицах — восхищённый ужас. Тэхён приветливо кивает им, как какая-нибудь опытная продавщица, будто он привык к тому, что студенты кричат ему слово «секс» в коридоре посреди дня. Откуда ему знать? Может, так и есть. Вздыхая от поражения, Чонгук опирается о стену. Ждёт, когда студенты отойдут дальше. Он закрывает глаза. В коридоре пахнет блеском кожаной обуви, маслянистой и состаренной.  — Это не… Просто это было слишком… грустно. Это было очень грустно. Почему ты хочешь сделать нас грустными? Он звучит до боли ребячливо. К тому же грубо и неуважительно, но он не мог думать ни о чём другом с тех пор, как отложил книгу в мягкой обложке, с тех пор, как закончились финальные титры. И разве не для этого нужен колледж? Для вопросов? Требования ответов до тех пор, пока ты их не получишь? Он сомневается, что задал бы этот вопрос какому-либо другому лектору, не только потому, что Тэхён слишком молод и ещё вовсе не профессор, но и потому, что этот вопрос — первый, пришедший в голову Чонгука. Он должен был спросить.  — Ты так думаешь? Он открывает глаза, а Тэхён не двигается, он выглядит даже более расслабленным, ритмично постукивает пальцами по плечам. У него создается впечатление, что он не думает, прежде чем действовать.  — Что я просто хотел тебя огорчить? Чонгук моргает, когда его вопрос воспринимают всерьёз. Он пожимает плечами. Тэхён поджимает губы, будто ест лимон без кислинки.  — Ты боишься грустить? Гнев наполняет внутренности Чонгука. Он позволяет ему взбудоражить, позволяет закипеть. Он разгорячённо говорит:  — Нет. Тэхён кивает.  — Так, тебе не кажется, что переживание печали, вещей, которые нас огорчают, — это просто часть человеческого опыта? Часть историй, которые мы себе рассказываем? — когда Чонгук молчит, просто уставившись на Тэхёна, тот продолжает. — Ты написал эссе.  — Да, — признаёт Чонгук.  — У тебя A+. Чонгук смотрит на него. Снова говорит:  — Да.  — Лучшая работа, прочитанная мной за весь семестр, — Тэхён улыбается шире, обнажая зубы, когда эта фраза заставляет их быть ещё более похожими друг на друга. — Неужели ты написал такую хорошую статью назло мне? Чонгук снова думает кивнуть. Вместо этого он смотрит на него. Говорит:  — Нет. Я просто написал то, что думал. Но я всё ещё не понимаю.  — Не понимаешь что?  — Истории. Или, я имею в виду, какое отношение эти истории имеют к лингвистике? Проходят секунды. Взгляд Тэхёна — это не просто взгляд. Такое ощущение, что Чонгука помещают под микроскоп, питаемый призмой, свет проникает сквозь него, тепло заставляет все цвета в нём оживать. Чонгук старается не ёрзать, старается не чувствовать себя растёкшимся.  — Потому что эти рассказы и есть лингвистика. Они — причина существования лингвистики. Всё, что угодно, — это история.  — Всё? Тэхён кивает, смущаясь от нетерпения.  — Всё, что мы говорим. Всё, что мы читаем. Всё, чем мы являемся. Всякий раз, когда мы используем язык, это история. Чонгук хмурится, для него жизнь — это не сказка, чего бы это ни касалось.  — А что насчёт политиков? Тэхён резко усмехается, но в его глазах полно радости. Чонгук задаётся вопросом, умеет ли тот выглядеть злым?  — Политики — самые большие сказочники из всех.  — Ну, если ты так говоришь. Чонгук изначально хотел добавить «сэр», но это не имело бы никакого значения, его тон слишком небрежный, недоверчивый. Тэхён склоняет голову от удовольствия, и, возможно, он привык к такому. К злости, как говорила куча свитеров. Чонгук задаётся вопросом, не является ли это частью плана его урока, его обаяние, чем он злит студентов, заставляет грустить, унывать, заставляет их чувствовать все те эмоционально негативные истории, но именно это заставляет их приходить, заставляет петь ему похвальные оды, поэтому он самый востребованный преподаватель курса в следующем семестре.  — Но мы с тобой немного разошлись во мнениях. Чонгук старается не показывать появившийся интерес. Он натягивает рукава рубашки. Тэхён выглядит так, будто он устраивается, практически растянувшись у стены, а у Чонгука нет времени на то, чтобы устроиться, у него скоро занятие, после которого нужно на работу, а потом — домой. Он, наконец, спрашивает:  — Где именно?  — Я не думаю, что эти истории грустные.  — Как это… Как?  — Вот, как я вижу это, — говорит Тэхён, всё ещё оставляя место Чонгуку, чтобы тот мог держаться за него. Печаль. Его боль. — Коуме и Куйсуке растут. Они открывают себя друг в друге. А Ильза добирается до безопасного места. Рик наконец встаёт на сторону войны. Решает начать что-то отстаивать.  — Но, — возражает Чонгук, сам не понимая почему. Дело не в задании, не в дисциплине, оно в самой истории. — В конце они не вместе. Тэхён пожимает плечами. Сегодня на нём нет очков, поэтому он слишком быстро моргает в залитом солнцем коридоре, будто ему нужны глазные капли. Его галстук сидит немного криво. На самом галстуке крошечные очки.  — Почему это должно иметь значение? Романтика, влюблённость. Ну, это прекрасно и играет важную роль в нашей жизни, но почему, если они не вместе в конце, то это не любовь? Куме учится любить себя. Рик берёт себя в руки. Обретает друга. Это тоже любовь. Чонгук слишком долго смотрит. Просто смотрит, стоит там и старается не чувствовать расплывчатого цвета, старается не чувствовать, как его части будто сжигаются под горячим микроскопом.  — Наверное, — наконец говорит он, голос слишком мягкий для и без того тихого коридора. Тэхён внезапно отрывается от стены, становясь в полный рост. Он надавливает указательным пальцем на переносицу, понимая, что слишком поздно отступать. Чонгук подавляет улыбку.  — Да. Ну, — говорит Тэхён. Он прочищает горло. Расправляет манжеты на пуговице. Это почти очаровательно, все его эти почти… профессорские штучки. — Если у тебя есть вопросы для обсуждения, я только «за», но я не могу изменить оценку. Если только ты не хочешь уменьшить балл. A++ не существует. Поверь мне, меня уже спрашивали.  — Неа. Это… Неа, — Чонгук спешит отойти от стены, скрестив руки на груди. От этой привычки тяжело избавиться. Он пытался сделать это всю жизнь. Теперь кажется, что, когда они пусты, чего-то не хватает, чего-то, что он должен держать. — Я… Прости. За всё… это. Тэхён улыбается. Дружелюбнее, чем в предыдущий, почти агрессивный, раз.  — Не нужно извиняться. Просто продолжай писать хорошие работы. Продолжай писать то, что ты думаешь. Что ты думаешь на самом деле. Чонгук кивает. Он поправляет рюкзак, делает шаг.  — Я должен… — указывает в сторону коридора. Тэхён делает маленький забавный жест, раскрывая ладони, будто освобождает его, умывая с него руки.  — Спасибо тебе. Я серьёзно. Большинство лекторов не захотели бы тягаться с этим, поэтому спасибо. — Это нормально.  — Нет, но, правда. Я серьёзно. На самом деле серьёзно…  — Чонгук-щи? В коридоре слишком тихо для его голоса. В голове Чонгука слишком тихо, чтобы понять, как мягко это ударяет по нему, его имя как слово, его имя как то, что существует. Тэхён говорит:  — Спасибо за твой труд. Ты хорошо постарался.

***

*** Люди предпочитают беговые дорожки. Социальные сети Чонгука заполняют такие модные словечки, как сочный, упражнения на приседания и рецепты, содержащие достаточное количество протеина, но беговые дорожки и велотренажёры заняты студентами и усталыми бизнесменами. Будто они предпочитают бегать на месте, не сдвигаясь. Чонгук же мыслит совершенно иначе. Если он собирается бежать, то предпочитает бежать куда-то. Беспризорный парень сходит с велотренажёра, а его место занимает женщина с самым блондинистым конским хвостом, даже не потрудившись перед этим протереть его или попросить об этом работника. Чонгук корчит гримасу, но поделать ничего не может — он всего лишь работник на стойке регистрации. Мальчик, раздающий соки. В основном он чистит тренажёры после закрытия. В любом случае, он не так хорош в сопротивлении себе.  — Привет. Я думаю, что что-то не так с… ох. Чонгук? Облокотившись на стойку, Чонгук вовремя удерживается, чтобы не разинуть рот. В этом нет ничего примечательного или чудесного. Многие люди пользуются тренажёрным залом, работают в нём. Некоторые из них — профессоры колледжа, студенты. На самом деле, это случайность, но всё же кажется, что из десятка или около того произведений, которые ему приходилось смотреть или читать в прошлом семестре, — стихотворения.  — Тэхён-щи. Тэхён наклоняет голову. В спортивных штанах и старой безразмерной футболке он выглядит скромно. Он не выглядит так, будто ежедневно держит в руках драгоценную судьбу молодых умов, будто те же самые руки обращаются с крошечными вещами с неподдельной осторожностью, будто его мозг, вероятно, не может вместить его разум с идеями, которые всегда были слишком большими для лекционного зала.  — Просто Тэхён. Или «хён», если тебе нравится, хотя мне не очень. Чонгук обиженно хмурится. Стуки тренажёров, громкие треки, раздающиеся из динамиков спортзала. Тэхён засовывает руки в карманы тренировочных штанов.  — Не в обиду Родине, конечно, но я не особо придерживаюсь традиций. На случай, если это было неочевидно, — добавляет он, забавно приподняв брови, хотя на его лбу повязка, укладывающая его волосы назад, и она портит эффект. Чонгуку сложно представить, что Тэхён когда-нибудь будет выглядеть по-настоящему забавно. Чонгук резко моргает. Он поправляет рубашку-поло. Ему нужно продавать спортивное питание, и, он думает, что то, как рубашка обтягивает его бицепсы, должно поспособствовать продажам. Когда он снова оглядывается, Тэхён всё ещё смотрит на него, брови забавно застыли, у него действительно есть способность выглядеть так, что хочется хихикать. Он кивает, говорит:  — Тэхён. Выглядит так, будто это какое-то волшебное слово. Тэхён расслабляется, и, по правде говоря, Чонгук не думает, что он видел кого-то настолько расслабленным в зале. Или чтобы их тела были настолько расслаблены. Да что угодно.  — Как ты…  — Ты сказал, что тебе нужно… Как результат — молчание, которое становится слишком неловким. Чонгук всегда испытывает иррациональный страх, находясь перед преподавателями, хотел бы он, чтобы его снова ругали, как в средней школе, за то, что он не привлекает к себе внимания. Тэхён спрашивает:  — Как ты поживаешь после окончания семестра? Чонгук возится с подстаканником, полным ручек с логотипом спортзала, стоящим на столе.  — Я не слетел со стипендии, так что, я думаю, хорошо. Да. Э-э. Ага. Как поживаешь? Поживал, ну, ты знаешь… Уголок рта Тэхёна дёргается, почти всё тело сгибается, но его глаза заставляют Чонгука думать о персиковом желе.  — Ты заслужил ту пятёрку.  — С минусом, — бормочет Чонгук. Улыбка охватывает губы Тэхёна. Он смеётся.  — Ты всегда такой перфекционист? Этот вопрос застаёт его врасплох. Слово «идеальный» и Чонгук в одном предложении. Он думает о часах, которые проводил за прохождением уровня в игре, о том, сколько времени потратил, чтобы сохранить стипендию, о гордости, которую испытал, когда Джинхён начал ползать раньше, чем он должен был.  — Да. Всё ещё улыбаясь, Тэхён прислоняется к столу, похоже, он успокаивается, и его единственная цель нахождения здесь — желание найти временное убежище от его разума. Чонгуку хочется отодвинуться. Это заставляет его хотеть оставаться именно там, где он есть. Он думает о сопротивлении, о подвешенном теле.  — У меня тоже всё в порядке. Хорошо, правда. В этом семестре я буду вести меньше дисциплин.  — Почему?  — Я работаю над книгой.  — Ох. Муж моего брата тоже писатель. И музыкальный продюсер. И ещё много кто, — добавляет он, понимая, что бормочет, прежде чем перечислять остальные вещи, которыми Намджун занимается. Неаккредитованный философ. Внештатный бухгалтер. Знаток меню на вынос. Смотритель на дому. Профессиональный паренёк Чона.  — Похоже, интересный парень. Чонгук пожимает плечами. И Намджун, и Юнги — интересные парни, интересные взрослые парни. Для сравнения, Чонгук не такой. Тэхён, будто чувствуя мысли Чонгука, говорит:  — Знаешь, это ведь благодаря тебе. Ну, возвращение к работе над книгой. Ну, по правде говоря, благодаря Джинхёну. Чонгук морщится, будто съел что-то кислое. Он пузырится от приступа любопытства, бушующего в его животе.  — Что?  — Не то чтобы… Я не имею в виду… Просто времяпрепровождение с тем, кто не может говорить. Моя книга… Она о том, почему мы говорим. Никто не может заставить тебя думать об этом, кроме того, кто в принципе лишён этого навыка.  — Ох, — говорит Чонгук, его внутренности успокаиваются. — В этом есть смысл, — заканчивает он, однако это звучит больше как вопрос. Тэхён всё ещё выглядит обеспокоенным, и приятно видеть, как его самообладание, всегда такое холодное, тает.  — Я могу пообещать тебе часть прибыли, но должен предупредить, это не та книга, которая приносит деньги.  — Я бы и не подумал, что ты делаешь это ради денег. Его повязка на голове немного сползает, часть волос Тэхёна падает на лоб, пока он изучающе смотрит на Чонгука. Это немного напоминает ему о Джинхёне, когда он смотрит на Чонгука так, будто тот глупый, но ему не хватает слов, чтобы сказать об этом. А у Тэхёна они есть. Во всяком случае, кажется, что у него их слишком много.  — Хотя я бы не отказался от пожертвований в фонд поддержки Джинхёна, — добавляет он, потому что если и есть что-то, в чём Чонгук хорош, так это в однобоком юморе, предназначенном для того, чтобы снять напряжение или его создать. И это работает, потому что Тэхён усмехается.  — Я был бы не против того, чтобы мне в этом помогли, — говорит он, и это странно сладко и не к месту, но похоже на Тэхёна, неуместно без перехвата, слишком сладко без сахарина. — Как там малыш? Надеюсь, по-прежнему раскрывает Пинкера в шарлатанстве. Чонгук смеётся.  — Он немного занят, учится ползать, извини. Думаю, он оставил теоретические рассуждения на твоё рассмотрение.  — Чёрт, — присвистывает Тэхён. — Уже ползает? Чонгук кивает. Снова смеётся, на этот раз немного сдавленно.  — Я был так горд, что он начал ползать раньше, чем положено, но теперь я понимаю, что прогулки уже не за горами, и я хочу, чтобы, вместо финансов, я изучал, как остановить время. Как навсегда оставить его ребёнком. Или, по крайней мере, до тридцати лет. Это ужасно, не правда ли? Извини, — он заканчивает, потому что слова опережали мысли. Он мог казаться слишком грубым в излишнем слове. Он делает это не часто, но когда делает, это само выливается из него.  — Нет, — говорит Тэхён мягким голосом. В его взгляде снова присутствует нежность, и Чонгук задаётся вопросом, смотрит ли он так на всех своих учеников, на всех своих бывших учеников. — Это совершенно нормально. Ты хочешь, чтобы он был всегда твоим. Я понимаю, что ты чувствуешь. Чонгук собирается сказать что-то, но потом вспоминает, что Тэхён — старший из пяти братьев. Он задумывается об их возрасте, похожи ли они на Тэхёна, любят ли они истории и слова так же сильно. Он отмахивается от этой мысли и демонстрирует профессионализм, которым должен обладать, находясь на рабочем месте в спортзале.  — Ты сказал, у тебя были проблемы с чем-то? Тэхён смотрит на него несколько секунд, кажется, он в замешательстве, половина его тела отодвинута в сторону. Он встаёт из-за стола. Исправляет хаос в волосах, но делает только хуже. Он кивает.  — Да. Вот этот тренажёр, я не могу… Начать заниматься. Его щёки краснеют, а от видимости профессионализма Чонгука, кажется, скоро не останется и следа. Он быстро кивает, чтобы подавить смех, обходит стол и следует за Тэхёном по тренажёрному залу. Облегчение расцветает в его груди, когда Тэхён обходит беговые дорожки и останавливается на весах. Стандартный выдвижной тренажёр, сиденье которого накрыто полотенцем. Чонгуку требуется полсекунды, чтобы понять проблему, и он пытается. Пытается, но в итоге закусывает нижнюю губу и громко смеётся. Тэхён прищуривается, но во взгляде мерцают смешинки.  — И сейчас я почувствую себя глупым, да?  — Ну, — дрожащим говорит Чонгук. Он сгибается в талии, скользит пальцами по стопке гирь, удерживая штангу на месте. Он вытаскивает металлическую деталь, и тренажёр щёлкает. — Будет лучше, если ты добавишь немного веса на него, — он устанавливает вес, который считает наиболее подходящим: меньший, чем тот, который использует для себя, но больший, чем он рекомендует пенсионерам, щипающим его за щеку и пытающимся всунуть ему чаевые, хотя он никогда их не берёт. — Так что, надеюсь, очень глупым. Когда он поворачивается, смущение Тэхёна, похоже, испарилось, и на его лице появляется странная улыбка. Он стоит и больше похож на какую-то модель, чем на аспиранта: долговязый и хорошо одетый, в лоскутной одежде. Создающий впечатление, что он выше, чем есть на самом деле.  — У меня никогда не было проблем с обучением студента, так что совсем не глупый, извини. Чонгук закатывает глаза.  — Я больше не твой студент. Выражение лица Тэхёна не изменилось, но что-то в этом есть, как будто он слишком старается сохранить улыбку на лице, но через мгновение совсем не парится об этом. Может быть, дело в флуоресцентных веществах, смесь дезинфицирующего средства и пота, которые, наконец, достигли головы Чонгука.  — Нет. Думаю, нет. Затем на его лице снова появляется улыбка, дружелюбная, словно Чонгук — восьмимесячный соседский кот. Всё ещё его колючий студент-не-первокурсник. Он садится за тренажёр, оборачивая полотенце вокруг шеи.  — Ты знаешь, как пользоваться этой штукой? — спрашивает Чонгук, потому что чувствует себя странно ответственным за Тэхёна, он бы не хотел, чтобы тот растянул мышцу или сломал шею из-за того, что поднял слишком большой вес. Он задаётся вопросом, как Тэхён чувствовал себя, управляя разумом Чонгука в течение пяти месяцев. Тэхён стремительно опускает штангу. Его руки в покое не особо жилистые, но при движении мускулы изгибаются, а вены пугающе внезапно проталкиваются к поверхности его кожи.  — Если ты мне будешь нужен, я знаю, где тебя найти, — говорит он успокаивающе. Чонгук не успокаивается. Он всё равно возвращается к своему столу. Занимает своё время размещением листовок на дисплее. Пытается сделать домашнюю работу. Помогает пожилой женщине откалибровать велотренажёр, потому что она не пытается выиграть Тур де Франс, она просто хочет не запыхаться, поднимаясь по лестнице в метро. Когда Тэхён уходит, он лишь небрежно машет рукой, не произнося ни слова. Чонгук смотрит ему вслед, а затем, наконец, заканчивает домашнее задание.