how to talk to other humans (and other valuable life skills)

Доски объявлений облеплены листовками. Неоновая бумага. Кричащие шрифты. Рекламы для преподавателей и факультетов смешиваются. Чонгук смотрит на такие же красочные листовки, лежащие на сгибе его локтя, поднимает глаза, удивляясь бумажным отходам. «Насилие — последнее прибежище некомпетентных». Держась очень тихо, Чонгук не отрывает глаз от листовки и спрашивает: — Откуда это? — Ассимов. Не самая лучшая его, если спросишь меня, но тут много правды. — Хм. — С другой стороны, иногда приходится поднять пистолет, чтобы опустить его. Чонгук поворачивается через плечо, чтобы посмотреть на него. Тэхён смотрит на тот же флаер, что и раньше, сцепив руки за спиной, пока читает. Блейзер, который сейчас на нём, плотно облегает плечи, ярко-жёлтые подсолнухи повсюду. — Малкольм X. Вся правда в этой фразе. — То есть ты хочешь сказать, что ты не пацифист? — Я говорю, что с человечеством, какое оно есть, каким оно было, насилие может иметь место. И насилие не всегда бывает физическим. Чонгук вспоминает ночное шоу, которое Джинхён устроил три ночи назад. Как их отец выпотрашивал Юнги одним взглядом. Звук её голоса, когда он слышал его в последний раз, каким беззвучным он был, как он вонзился в его сердце, словно её зубы были ножами, раной каннибала. Он снова поворачивается к флаеру. — Наверное. — Хотя мне трудно это представить. Чтобы ты был жестоким. Чонгук моргает. — У меня чёрный пояс по тхэквондо. Раньше я выступал на национальном уровне. И я провёл большую часть средней школы, ввязываясь в драки. Меня отстраняли несколько раз. Тэхён обдумывает это. Он смотрит на листовку, о которой идёт речь: университетская ассоциация тхэквондо ищет новобранцев. Когда он смотрит на Чонгука, то его глаза улыбаются и это легко можно принять за веселье. — Физическая сила — это не всегда насилие. — Ты перестал ходить в спортзал? Тэхен вздрагивает, выгибая брови. — Я… — Я имею в виду, — поспешно говорит Чонгук, его лицо горит. Это не такая уж неуместная вещь — спросить, привыкнуть видеть кого-то, а затем удивляться, когда их не видишь. Кроме того, Тэхёна трудно не заметить. — Я давно тебя там не видел. И я был просто… Тэхён облокачивается на стену, пробка скрипит, и край кнопки впивается в его блейзер. Он смотрит на Чонгука так, словно с самого начала ничего не искал в объявлениях. — Я ходил рано. Очень рано. В ответ на молчание Чонгука, он теребит манжеты своего блейзера. Рисунок на толстовке, которую он носит, растягивается вместе с его движением, карикатура Мыслителя с речевым пузырём, плавающим над его головой. Кажется, он делает то, что ему так нравится, не зная, насколько серьёзно он хочет, чтобы его считали профессором, которым он только технически не является, студентом, которым он очень даже является. — Как говорится: самое тяжёлое вперед. — Кто это сказал? Тэхён качает головой, но его улыбка, наконец, растягивается на лице полностью, от всего сердца, во все тридцать два, она слишком большая для его лица. Чонгук оглядывается на листовки, слова расфокусированы. — Я не знаю. Мамы? Тренеры по жизни? Ты на полном серьёзе думаешь, что я говорю только цитируя кого-то, да? — Ты не можешь обвинять меня в этом. — Думаю, что нет, — в его тоне слышится намерение, когда он говорит. — В последнее время я жалею об этом. И не только потому, что для этого нужно вставать, когда солнце едва всходит. — О, — говорит Чонгук. — Да? — О, да. Никто из других посетителей спортзала не понимает моего природного таланта запутывать рули тренажёров. — Я же сказал, чтобы ты держался за тяги. — Говорил. Но ты всегда безумно добр, когда я всё равно не слушаюсь. Чонгук смотрит вниз, сжимая рукой лямку рюкзака. Его щёки определённо потеплели, будто первый луч солнца, когда ты выходишь на улицу. — Я всегда добрый, — бормочет он, потому что пытается быть таким, и если есть что-то, чему его постоянно учит отцовство, так это то, что иногда попытки — это то, что имеет значение. — Рад видеть тебя сейчас, — говорит Тэхён, так искренне, что Чонгук не может не посмотреть, соответствует ли выражение его лица голосу. — Как у тебя дела? — Я. хорошо. Хм. Ты знаешь. Ты выглядишь, э. Тоже. Твои плечи… я имею в виду. Кажется, они хороши. Красивые? Я не… это новый блейзер? Тэхён наблюдает за ним, наклонив голову, улыбка стала забавной, как будто он собирался сделать что-то ещё со своим ртом. — На самом деле, он старенький. Как и в моём гардеробе, так и вообще. Почти уверен, что он принадлежал чьему-то дедушке в 70-х. Обиделся, что ты не заметил, но в твою защиту скажу, что плечи стали намного крепче, чем раньше. Чонгук смеётся, как будто Тэхён как-то пошутил, высоко и слишком хрипло. — Это… ага. Это. Ах. У меня все в порядке. Школа. Работа. Больше работы. Всё такое. — Ну что ж. Это хор. — Джинхён в порядке, — вставляет он, и дело не в том, что Чонгук не нервничает, но он не склонен поддаваться своим нервам. Он больше не может себе этого позволить. — Прекрасно, правда. Но ему сейчас год, поэтому было бы отстойно, если б он был не в порядке. — Это здорово. Люблю этого ребёнка, — говорит Тэхён, его губы полны нежности, которая, кажется, готова растаять на его лице. Он говорит это так легко, как некоторые люди просто любят всех детей, как другие любят собаку своего лучшего друга или ту двоюродную сестру, которая всегда приносит десерт на семейные сборища. — Он впервые сам пошёл, когда ему исполнилось одиннадцать месяцев. Это было… хочешь посмотреть… — Чёрт возьми, да, я хочу посмотреть, — быстро говорит Тэхён, звуча так молодо и по-мальчишески, и это странно, потому что он всё ещё молод, по-мальчишески, несмотря на его винтажные очки ботаника и академическую интонацию его обычной речи. Чонгук улыбается, достаёт телефон и пролистывает свою галерею. Он чувствует себя так, как каждый гордый родитель, когда-либо хваставшийся своим ребёнком, будто он вылечил рак, или спас землю от глобального потепления, или создал новую экономическую систему, которая действительно работает, или выиграл золото, вместо повседневных банальностей, таких как первое слово, первый смех или первая поездка на велосипеде. Это важно по-другому. Твоя первая прогулка, первое слово, первое что угодно. Было бесконечное количество первых раз, но ваши первые разы — ваши. Они случаются только однажды. — Посмотри, как он идёт, — в голосе Тэхёна звучит благоговейный трепет, и Джинхён с таким же успехом мог бы занять первое место на гран-при. — Это его второй раз, в первый мы были слишком отвлечены. — Держу пари. Похоже, это была какая-то вечеринка. Одиннадцать месяцев — это большое событие в вашей семье? — Да. Или. Нет, — Чонгук качает головой. Немного смеётся. Он щёлкает по кнопке блокировки телефона, и экран гаснет. Это повторилось пять раз, и Тэхён, казалось, не возражал, но, в отличие от большинства родителей, Чонгук знает, когда очарование, которое он питает к своему ребёнку, не может быть понято кем-то другим. Он поднимает глаза и понимает, насколько ближе они стоят, его собственная рука сминает наполовину упавшее объявление о продаже выпечки Сигма-Пи. Он снова качает головой. — Мы отмечали все его месячные дни рождения. Идея моего брата. — Это мило. — Да. Я боюсь, что это может разбаловать его или сделать из него полного говнюка. — Я бы не беспокоился об этом. Похоже, у него есть хорошая группа поддержки, чтобы он был приземлённым. Кроме того, вы всегда можете купить ему собаку. Домашние животные — отличный способ привить ответственность и держать молодое эго в узде. — В этом возрасте это был бы скорее мой питомец, чем его, и, поверь мне, сейчас мне не нужно ещё больше ответственности. — Ты говоришь, как мой дядя перед тем, как уйти на пенсию. Кстати, он был бухгалтером. — Хорошо ему? Тэхён снова улыбается, как будто он пытается не делать этого или, может быть, как будто он не хочет, чтобы это неправильно истолковали. — Я имел в виду, что ты слишком молод, чтобы так говорить. Имею в виду, ты ведь всё ещё находишь время для того, чтобы веселиться, верно? Для себя? Чонгук сдерживает насмешку, такую, что заставит его пожалеть о своей собственной дерзости в подростковом возрасте Джинхёна. — Конечно. Я просто впишу это в промежуток между работой по тридцать с лишним часов в неделю и тем, чтобы не вылететь из колледжа. Выражение лица Тэхёна поникло. Не холодная серьёзность на лице, которая застаёт Чонгука врасплох, скорее застыл во внезапной смене эмоций Чонгука. Он продолжает: — Это плюс: быть уверенным, что мой ребёнок когда-нибудь будет готов к взрослой жизни. Так что моя квота веселья довольно полна, пока мне не стукнет тридцать девять, по крайней мере. Может быть, сорок один, если мы пойдём скорее корейским, чем американским путём воспитания детей. Звуки из коридора снова проникают в сознание Чонгука. Кроссовки на половицах. Звуковой сигнал сообщения. Кто-то зовёт своего друга по имени. Он делает шаг назад, чтобы присоединиться к хаосу вокруг них, выходя из этого кокона тепла, в которое он и Тэхён окутаны. Тэхён открывает рот. Его нижняя губа выпячивается, а затем он делает вдох. Его брови хмурятся, он явно переосмысливает то, что собирался сказать. Чонгук делает полшага назад, поймав себя на том, что жалеет, что Тэхён не был так осторожен со словами, как кажется, что он просто просто высказал это Чонгуку. Он догадывается, что это принятие желаемого за действительное с кем-то, кто сделал своей жизненной миссией выяснение слов, где и когда они должны быть сказаны, как и с кем. — Ты всё ещё принадлежишь себе, знаешь ли. По сравнению со всем этим шумом, голос Тэхёна должен был заглушиться. Чонгук застыл на месте. Это всё, что он может слышать. — Я знаю, что это… Что я знаю? Но это не делает тебя менее родителем, если ты тоже думаешь о себе. Не только ради себя, но и ради него. Голос Тэхёна похож на липкую патоку, стекающую по горлу Чонгука. Слова заполняют его мозг, прочищают место, погребённое под рёбрами, о котором он забыл в автопилоте, в котором он жил с тех пор, как его жизнь перестала быть о нём. — Ты всё ещё заслуживаешь своей собственной жизни, Чонгук. Тебе кто-нибудь говорил это с тех пор, как он родился? Это почти злит Чонгука, то, как легко Тэхён говорит это, за исключением того, что нет ничего лёгкого в серьёзности голоса Тэхёна, в жёстком узле его бровей, в болезненном сочувствии на его лице. Это граничит с сопереживанием, как будто Тэхён понимает, забывает об этом, отрицая, что принадлежит самому себе. Чонгук сглатывает комок в горле. Встречает взгляд Тэхёна, когда он говорит: — Нет. — Ну, я понимаю, почему они этого не делают, но кто-то действительно должен. — Ты только что это сделал. Тэхён неуверенно улыбается. Через секунду, забыв о путанице бурлящих в нём чувств, Чонгук улыбается в ответ. — Итак, — говорит Тэхён, опуская подбородок. — Объявляешь распродажу выпечки? Чонгук смотрит на листовки в своей руке. — О. Нет, — он закатывает глаза, открыто раздражаясь. — Разве я выгляжу так, будто пеку? — Я не удивлюсь, если кондитерские изделия — один из множества твоих талантов. — И выкроить для этого время? Чонгук шутит легко, часть его испытывает боль от этого, другая — стыдится правды слов Тэхёна. Он подумает об этом позже. Когда у него будет на это время. Незадолго до того, как ему исполнится тридцать девять. Тэхён приподнимает бровь. Чонгук прочищает горло. Он переминается с ноги на ногу, его переполняет беспокойная энергия. — Мой брат сдаёт в субаренду студию своего мужа. Это мансарда в нашей квартире. Я спрашиваю желающих в университете. Делаю ему одолжение. Тэхён улавливает его тон. — Так ты действительно счастлив, я так понимаю? — Это не… я имею в виду, это его… или, на самом деле, их решение, но… Я не люблю перемены. Или мысль о том, что какой-то случайный придурок из колледжа, которого я не знаю, будет жить рядом с моим ребёнком. — Нет, это… да. Я понимаю. — Ты можешь? Иногда. Чонгук делает паузу. Он прикусывает губу, случайно отрывает край фиолетового флаера. Что-то о ежегодном обеде на химическом факультете. Он прикалывает разорванный край кнопкой. — Я чувствую, что так сильно хочу защитить его от всего мира, но потом я смотрю на него, я вижу, кем он становится, и я думаю, что это не будет иметь значения, и он всё равно будет тем человеком, от которого нужно защищать. — Это не имеет значения. — Что ты имеешь в виду? — Это не имеет значения. Или, — поправляет Тэхён, густо сдвинув брови. На мгновение Чонгук задаётся вопросом, что у него в голове, может, постоянный поток слов, которые он перемещает, перенаправляет, как пересекающие реки. — Я не думаю, что это должно отнимать у тебя желание или необходимость защитить его. — Ты правда так думаешь? — Конечно. Родители нуждаются в своих детях так же, как и их дети нуждаются в них. Это просто другой вид потребности. Где-то хлопает дверь, но в коридоре теперь намного тише. Должно быть, уже ближе к часу, чем нужно Чонгуку, его следующее занятие на два этажа выше их. Некоторое время он пристально смотрит на Тэхёна. Тэхён позволяет ему. Он доволен этим, его слова тщательно изучены, время, которое им требуется, чтобы успокоиться. — Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, — в конце концов говорит он. Тэхён пожимает плечами, и это действительно хороший блейзер. Чонгук думает о своей собственной тренировке в спортзале, о том, как мы слишком легко обошлись с ним в его последний день на тренажёре для рук. — Только один способ подумать об этом. Один из многих. — Как получилось, что ты единственный профессор, который когда-либо признавался в этом? — Полегче, — говорит Тэхён, широко раскрывая губы, и Чонгук не удивился бы, если бы он тоже был из тех людей, которые цепляются за жизнь. — Я не профессор. — Формально. Юридически или что-то в этом роде. Ты самый профессорский профессор, который у меня был до сих пор. Что-то меняется на лице Тэхёна, но его зубы всё ещё улыбаются, тёплые, как солнечный свет. — Разве? — он отталкивается от стены. Кивает на бумаги в руке Чонгука. — Что ж, оставляю вас наедине с этим. Удачи вам, ребята, в поисках кого-нибудь. Никому не желаю адского рынка арендаторов. — Мой брат так сказал. Что-то в этом роде. О том, что рынок — это ад. — Умный человек твой брат, — говорит Тэхён. Он начинает двигаться, пятясь назад по коридору, грациозно и неосознанно, такое самообладание, о котором мечтал Чонгук, о котором у него больше нет времени заботиться. Он слегка машет Чонгуку, шевеля первыми тремя пальцами левой руки. — Увидимся, — и с этими словами он поворачивается, его плечи широко расправлены, а цвет солнца прямо перед тем, как оно нырнёт в океан. — Увидимся, — отвечает Чонгук, но Тэхён уже скрылся за углом. Он смотрит ещё секунду. Затем поворачивается к доске, прикалывает одну из листовок Юнги, прикрывая призывы Ассоциаций тхэквондо.

***

— … и вот почему я не смог закончить своё э… — Ты должен это сделать! — …ссэ. А-а-а-а? У меня осталось пять минут рабочего времени. Этот парень должен подождать, верно? — Да, Кайл, у тебя ещё есть время. Извини, Чонгук, не мог бы ты… Наступает пауза, во время которой все смотрят на Чонгука, с широко раскрытыми глазами и запыхавшегося у двери офиса. Ещё одна пауза, когда Джухён, на этот раз не полусонная за своим столом, а вместо этого стоящая над тревожной стопкой документов, с жужжащим измельчителем бумаги, режет Чонгука жалящей дугой брови. Ещё одна пауза, во время которой вышеупомянутый Кайл косится на Чонгука, недовольный тем, что его прервали во время его дерьмового оправдания. Есть ещё одна, более длинная, где Тэхён смотрит на Чонгука, беспокойство наполовину спелого персика на его суровом лице. И Чонгук знает, что он должен сказать: «Конечно. Простите», выскакивая в коридор и в смущении убежать из кампуса, но он говорит: — Да, но ты должен это сделать. Ты должен переехать к нам. Тэхён стоит с выпученными глазами и открытым ртом. Чонгук стоит, но коридор кажется таким соблазнительным, что хочется убежать. Он уже здесь. Он уже произнес эти слова. Шредер издаёт лязгающий звук. Джухён дёргает замятую бумагу, сдаётся через 0,02 секунды. Она берёт со стола папку и показывает пальцем на Кайла. — Давай, студент. Пойдём выпьем кофе. — Но мне нужно, чтоб мне продлили дедлайн сдачи эссе! — Этому никогда не бывать. Ким — крепкий орешек. Выходи. Кайл встает быстрее, чем было объявлено замятие бумаги. Он бросает на Чонгука взгляд, который был бы угрожающим, но к чёрту Кайла, потому что время оправданий «моя собака съела мою домашнюю работу» закончилось в ту минуту, когда он окончил среднюю школу. — Ты знаешь, — говорит Джухён, когда она кладёт руку на плечо Чонгука, жутко напоминая Тэхёна, всего такого статного, взрослого и привлекательного, просто его женская версия, более крошечная. — Когда мне сказали, что я буду делить офис с Кимом, я подумала, что мне придётся иметь дело со стадом очень красивых и очень глупых женщин из низшего класса, которые захватят наш офис. Но его худший рецидивист — это ты! И ты даже больше не его студент! Так что спасибо за восстановление моей веры в следующее поколение женщин. После последнего снисходительного похлопывания она ушла. Скрестив руки на груди, Чонгук спрашивает: — Хорошо, в чём её проблема? — Землю убивают. Патриархат всё ещё у власти. Плохое расставание. Выбирай. — Эта фраза была не очень феминистской с твоей стороны. — Напротив. Я был искренен, признавая её боль в конце отношений. Кроме того, любовь — самая феминистская вещь на свете. И прежде чем ты спросишь, нет, это не цитата. Тщательно отчитанный, Чонгук сгорбил плечи. — Я и не собирался. Тэхён наблюдает за ним сквозь тишину. Он сидит за своим столом, положив руки на дерево. Невероятно, но книг стало ещё больше, чем в прошлый раз, а ярко-зелёное растение на его столе — заметное дополнение. Он откашливается, солнце, льющееся в окно, освещает его щёку. — Чонгук. — Я знаю, что врываться сюда было невежливо. Я чувствую себя ужасно и неловко, и я извинюсь перед Кайлом, если когда-нибудь увижу его снова, хотя он действительно должен был просто сделать свою домашнюю работу, как и все мы… Взгляд Тэхёна остаётся бесстрастным, но правый уголок его рта подрагивает. Чонгук не тратит время на гордыню, хотя удовлетворение от того, что Тэхён почти смеётся, заставляет его чувствовать себя глупым, самодовольным и хорошим. — Но если у тебя ситуация не изменилась, ты всё ещё живёшь в этой дерьмовой квартире и должен иметь дело с твоим дерьмовым ленивым арендодателем. Тем временем мой брат переживает свой «мне уже тридцать лет» кризис, и заново перестраивает свою жизнь. И я рад за него, правда, но я бы предпочёл, чтобы он не приводил какого-нибудь придурка из братства или тромбониста жить в наш дом с моим ребёнком. Тэхён молчит. Его желудок нервно сжимается. Он облизывает внутреннюю сторону щеки, во рту пересохло. — И, может быть, я не так хорошо тебя знаю, но я почти уверен, что ты не придурок и не из тех людей, которые практикуют духовые инструменты в любое время, потому что они артисты и не понимают концепции дневного сна. И я, — он смотрит на родинку на носу Тэхёна, собираясь с духом, прежде чем посмотреть ему в глаза, чтобы сказать. — Я доверяю тебе своего ребёнка. Может быть, это… Я не знаю. Но это так. И я не могу сказать этого о большинстве людей. Он тоже тебе доверяет, и у него безумно хорошие инстинкты для годовалого ребёнка. — Чонгук, — вздыхает Тэхён. Между бровями у него крошечная морщинка, лицо мягкое в задумчивости. — Я не могу… Это было бы неуместно. Ты студент. — Но. — Ты больше не мой студент, но ты студент университета, в котором я преподаю. Я не могу жить с тобой. Жить там, где ты. Арендовать у тебя. Я просто… Это неуместно. Комната кажется накренившейся, как будто мир сошёл со своей оси от запнувшегося языка Тэхёна, его неуверенных слов. — Почему? Тэхён смотрит, разинув рот. Он недоверчиво смотрит на Чонгука. — Почему. — Да. Почему. — Чонгук пожимает плечами, засовывает руки в карманы в ложном представлении уверенности. — Это в университетском справочнике или что-то в этом роде? Я серьёзно в этом сомневаюсь. Ты сам это сказал. Я больше не твой студент и никогда больше не буду ходить с тобой на занятия, потому что я на совершенно другом факультете. Кроме того, я нахожусь на ускоренном обучении, так что мне не придётся долго учиться. Ты бы снимал квартиру у моего брата и его мужа, а не у меня. Моего имени нигде нет в договоре аренды. Я просто нахлебник. И, кроме того, ты тоже студент. Не может быть правила, запрещающего студентам жить вместе, даже если один из них является доктором философии, а другой — бывшим помощником профессора. — Я правда в этом сомневаюсь. — Что? — Что ты нахлебник. Чонгук небрежно приподнимает плечо. — Послушай, это отличная студия. Рядом с университетом, станцией и 15-й, где все эти хипстерские книжные магазины. — Я не хипс. — Есть отдельный вход. Очень хороший вид, если это имеет для тебя значение. Растение на столе Тэхёна обращено к окну под углом, и Чонгук видит перед собой панель, на которой в настоящее время находится щиток Намджуна, полный листьев, зелёных усиков, тянущихся к солнцу. Тэхён встаёт, колёсики стула скрипят. Он расхаживает вдоль стола с минуту или около того, может быть, меньше, может быть, больше. Чонгук ждёт, затаив дыхание, тяжёло и напряжно в груди. Присев на край стола, Тэхён останавливается. На его коричневых лоферах два счастливых клевера. Он беззвучно шевелит губами, на мгновение жестикулирует руками. Затем он сдвигает очки на лоб, смотрит на Чонгука с чем-то близким к разочарованию. Что-то близкое к благоговению. — Почему ты так настаиваешь на этом? Вздрогнув, Чонгук понимает, что это так. Он знал это в тот момент, когда выгнал Кайла из этого офиса и направил разговор в нужное русло, чему способствовало предательство Джухён и потребность в кофеине. Он вдруг понимает, что сделал это так очевидно. Ещё больше он понимает, что ему всё равно. — Я уже говорил тебе. Я помогаю своему брату. Тебе нужна новая квартира. — Моя квартира не дыра. — Хён. Тебе пришлось сесть на овощную диету, потому что твой домовладелец не внёс оплату за электричество. Это отлично помогло твоим мышцам, но не вкусовым рецепторам, я предполагаю. Тэхён поднимает брови. С его очками, откидывающими волосы назад и убирающими их с лица, обнажая черты лица, Чонгук может понять, почему Джухён волновалась о впечатлительных первокурсницах, о целом поколении женщин. Раскрасневшись, Чонгук продолжает: — И я знаю, что тебе долго ехать на работу. Однажды в классе ты сравнил дорогу с греческим Богом из поэмы о путешествиях. Перед всем классом. — Ты имеешь в виду Одиссея? Царя Итаки? Из «Одиссеи»? Одно из старейших литературных произведений в мире? — Я двадцатидвухлетний студент на факультете финансов с ребёнком. Этому Одиссею повезло, что я вообще знаю о его существовании. — Кстати, в этом сравнении был смысл. О языке путешествий. Слова, которые мы используем для описания расстояния, которое мы пересекаем, формируют наши чувства по поводу этого расстояния. — Тэхён-хён. — Да? — Это действительно прекрасно, но разве не в том весь смысл, что Одиссей просто хотел вернуться к своей жене? Снова вернуться домой? Я почти уверен, что ты тоже хотел бы вернуться домой пораньше. Тэхён открыто смотрит на него. Затем он медленно качает головой, как будто пытается выбраться из тумана, сфокусировать изображение. — Что? Почему ты качаешь головой? — Потому что все эти месяцы ты говорил мне, что ужасно разбираешься в людях, но я этого совсем не заметил. — Разве? Он почти уверен, что его формулировка могла быть другой, уровень мастерства в зависимости от результата, но Чонгук думает, что это одно и то же. — Значит ли это… — Это значит, что я подумаю об этом, — быстро говорит Тэхён, приглушая оттенок победы, которую Чонгук почти ощущает на вкус. — Возможно. Если ты просмотришь это и скажешь, что там нет ничего против этого. Под «этим» понимается книга, которую он берёт со стола и бросает Чонгуку, что ловит её почти слишком легко. Чонгук пролистывает первые страницы и делает гримасу. Он невозмутимо отвечает: — Университетская книга правил. Ты держишь копию на своем столе? Ты ведь знаешь, что есть онлайн-версия, верно? Что я уже прочитал полностью? — Да, — так же сухо отвечает Тэхен. — Очень удобно, когда имеешь дело с кем-то вроде Кайла. Плотно закрыв книгу, Чонгук усмехается. — Признай это. Ты рад, что я избавился от Кайла. — Разве тебе не нужно на занятия? — спрашивает Тэхён, явно отстраняясь, но в его голосе появляется улыбка. — Откуда ты знаешь? — Сейчас среда, два часа дня. У всех есть занятия. В том числе и у меня, скоро, так что. Чонгук, возможно, и не понимает старых эпических поэм или самых элементарных человеческих отношений, но он знает, когда не стоит злоупотреблять гостеприимством. Он поднимает сумку чуть выше, разглядывает внимательное выражение лица Тэхёна. Он наполовину поворачивается, и его внутренности сворачиваются сами по себе. Он медлит, застенчиво говорит: — Я сожалею, что был груб ранее. — Ты не был гр… Чонгук качает головой. — Был. Но я подумал об этом, о тебе, и это имело смысл. Я доверяю тебе. И я это понимаю. Наше… знакомство странное? Мы не друзья, но мы дружелюбны. Ты не похож на большинство лекторов, которые у меня были, — пустые люди. Не в обиду им, но ты как настоящий человек. Я не думаю, что кто-то другой позволил бы мне остаться в классе в тот день или относился бы к Джинхёну так, как ты. Тэхён осторожно говорит: — Это не совсем справедливо по отношению к ним, не так ли? — Может быть. Может быть, это я странный. — Может быть, — говорит Тэхён. Он берёт любимую книгу с собачьими ушами, лежащую рядом с его ногой, и открывает её на кажущейся случайной странице, которая, вероятно, вовсе не случайна. — Но разве ты не слышал? Самые интересные люди — сумасшедшие.

***

--- В пятницу кабинет профессора Чжан закрыт. Чонгук какое-то время смотрит на деревянную поверхность и уходит. Он возвращается с рулоном скотча, бумагой и ручкой. Он оставляет книгу правил приклеенной скотчем к двери, между страницами которой выглядывает записка. На полпути по коридору он роется в своём рюкзаке в поисках чего-то и оставляет этот предмет приклеенным к книге.

***

--- — Так в чём же именно я был прав? Чонгук отрывается от ноутбука, слова и цифры сливаются в его сетчатке. Тэхён стоит рядом с его столом, студенты толпятся вокруг стойки для выдачи еды. — Хах? — Ты был прав, — Тэхён читает листок бумаги, зажатый между пальцами, голосом, облегчённым в ритме, предназначенном для подражания Чонгуку, и терпит неудачу. — Слова, против которых я не возражаю, но мне нужен контекст. — Ой. Прости. Посткейнсианская теория сводит меня с ума. — Он опускает крышку своего компьютера, смотрит на кофейные кружки, которые Тэхён ставит на стол. — Тебе действительно нравится контекст, да? Тэхён пододвигает одну из кружек к Чонгуку. — Контекст — это всё. Чонгук делает глоток. Кофе достаточно горячий и мягкий, сладкий и молочный на его языке. — Ты был прав насчёт насилия. Насчёт меня. На самом деле суть не в насилии. Моей любимой частью тхэквондо были прыжки. И единственная причина, по которой я начал драться, заключалась в том, что мне было грустно, что мой брат переехал на другой конец света, и я чувствовал себя брошенным, потому что он был моим единственным настоящим другом большую часть времени. Откуда ты узнал, какой кофе я заказываю? — Мы вместе пили кофе. Обращать внимание на детали — это ещё одна вещь, которую я люблю. Кстати, спасибо за фруктовый батончик, я не обедал. — Фруктовый батончик — это не об... — У меня тоже была еда. Клянусь, — поддразнивает Тэхён. На его лице лёгкая улыбка. Он передаёт её своими словами, даже если они совсем не такие. — Я так понимаю, это единственное, в чём я был прав? — Ты не говорил, что я что-нибудь найду. — Да, но и не говорил, что не найдёшь. — Ты этого хотел? Кофе Тэхёна остаётся нетронутым на краю стола. Он крутит крышку, играет с картонным держателем. Он делает большой глоток, затем бросает очень странный взгляд на Чонгука, особенно то, как его глаза скользят по лицу. Это похоже на солнце, пробивающееся сквозь облака, освещающее части пейзажа, удерживающее другие в темноте. — Ну и где это место? Чонгук улыбается, чувствуя, как в нём сияет крошечное солнце.