Chapter 2.2: outflow
18 июня 2021 г., 23:56
— И корова говорит?
— Ба!
— О, почти. Только мууу.
— Маа!
— Очень хорошо! И кошка говорит?
— Ба!
— Почти. Мяу. Эх. Может быть, это немного чересчур…
— Муууу… ву!
— Прекрасно! А петух говорит?
— Ба!
— Только немного не так, приятель. Это ку-ка-ре-ку!
— Ба-ба-ба-ба-ба-бааааа!
За этим следует пронзительный, мягкий и глубокий смех. Чонгук сворачивает за угол, и он знает, что его ждёт, но это всё ещё так неожиданно, что он замедляется, что-то оседает в глубине его сознания, как будто потерявшийся кусочек найден и его тянут на место.
Сейчас чуть больше семи. Вестибюль факультета компьютерных наук должен быть пустым, беззвучным, но Тэхён не выглядит неуместным, сидя на скамейке, и хихиканье Джинхёна не звучит в такт, картинка, которую они создают, не кажется искажённой, как будто она была разработана неправильно, не в фокусе, всё правильно, полностью отцентрировано.
— Он слишком молод для этого. Для слов. Говорения.
Он понимает, насколько это глупо после того, как произносит это, щёки краснеют от того, как глупо было говорить это из всех людей именно Тэхёну.
Тэхён поднимает глаза. Его руки обвиваются вокруг спины Джинхёна, успокаиваются, как только он видит, что это Чонгук.
— Я знаю, — говорит он, и это знаю, я знаю. Тэхён — последнее, приветливая улыбка, добрые слова. — Но они никогда не бывают слишком молоды, чтобы слушать их. Слова. Разговор. Понимание начинается с того момента, как взрослые в его жизни делают это чем-то ценным. Кроме того, звукоподражание — это просто весело.
— О, — говорит Чонгук, больше звуком, чем словом.
Джинхён оживляется быстрее, чем продолжает Чонгук. Он поворачивается, голова запрокинута через плечо, рука вытянута в направлении Чонгука.
— Ба-ба!
Чонгук улыбается. Весь день тает в нём, как лёд, стекающий в море вещей, которые не имеют значения.
Он подходит. Это плавный обмен, Тэхён уже поднимает Джинхёна, Чонгук принимает его в свои руки.
Джинхён устраивается у него на груди, он спрашивает:
— Так что, вы прошлись по всему царству животных или только по второстепенным персонажам Зверополиса?
— Ну, мы начали с тундровых животных, потому что, ты знаешь, пингвины.
— Точно.
— Хотя это заблуждение, потому что большинство пингвинов на самом деле не живут в тундре.
— Точно.
— А потом мы столкнулись с некоторыми субтропическими животными тропических лесов, потому что в тот момент было немного излишне проходить через тайгу и вымирающие виды.
— Конечно.
— А потом мы перешли к сельскохозяйственным животным.
— Кошки — это сельскохозяйственные животные?
— Чон Чонгук, ты никогда не был на ферме?
Он слишком отвлечён звуком своего имени в таком порядке, таким голосом, чтобы полностью оценить свои губы, улыбку на них.
— У тебя есть?
— Родился и вырос на одной. Там было много кошек. И овец.
Он добавляет этот последний кусочек Джинхёну, который воркует в шею Чонгука с мягким «Ба-ба».
— Он очень хорош в овцах, — говорит Тэхён, и Чонгук вынужден согласиться. Джинхён знает, как звучат овцы.
Чонгук нежно поглаживает его волосы. Он наклоняет голову в сторону Тэхёна.
— Я и не мог представить, что ты с фермы.
— А что ты себе представлял?
— Я не знаю, — говорит Чонгук через мгновение. Большинство огней в здании приглушены, свет ламп заливается в переднюю комнату через большое окно. Медленное чувство охватывает Чонгука. Ресницы Джинхёна касаются его кожи. — Город. Таунхаус, возможно.
— Нет. Обычная ферма в Тэгу, Кёнсан-до. Потом ещё одна ферма на севере штата. А теперь — убогая комната в убогой высотке. Хотя таунхаус звучит неплохо.
— Так и есть, — говорит Чонгук, потому что уверен, что так и есть. Многие вещи звучат правильно. — Это больше так не называется, не так ли? Кёсан-до.
— Я знаю, — Тэхён широко улыбается, как будто он тоже не полностью осознаёт это. — Но я читал много поэзии эпохи Чосон. Звучит более поэтично, тебе не кажется?
Чонгук слегка пожимает плечами. Это медленное чувство снова затуманивает его мозг, но отличается от тяжести, которая была раньше, от удушья в горле. Теперь ему кажется, что его лёгкие расширились, как будто он сделал достаточно глубоких вдохов, чтобы не думать об этом.
— Может быть. Я не очень разбираюсь в поэзии. Древней или нет.
— Вот это уже издевательство. Каждый заслуживает немного поэзии.
— Может быть, — говорит Чонгук, наполовину соглашаясь.
Тэхён просто улыбается, в этом тоже есть что-то медленное и сонное. Его волосы ещё более растрёпаны, чем раньше, причина в ветре. Как будто он провёл какое-то время, переживая из-за этого. Скорее всего, Джинхён потрепал его. Чонгук думает о том, чтобы пригладить их. Вероятно, это его ответственность, если его ребёнок был тем, кто всё испортил, и это — его работа как родителя. Сегодня. На долгое сегодня. Навсегда в глубине его сознания, даже когда пройдут годы, он ничего не сделает. Пусть Джинхён сам разбирается со своими проблемами.
— Как прошёл твой тест?
Чонгук резко моргает. Его поднятая рука развивается в воздухе. Он обхватывает ей шею Джинхёна сзади. Он прижимается ближе, веки опускаются.
Он говорит:
— Всё было хорошо. Я думаю. Я не провалился. Думаю.
— Как там говорят? Если вы чувствуете, что сдали экзамен, значит, так оно и было?
— Почти уверен, что всё наоборот. Если вы чувствуете, что потерпели неудачу, вы сдали экзамен.
— И если вы знаете, что потерпели неудачу, то вы определённо это сделали. Всё равно. Суеверия —это чушь собачья.
— Кстати, об этом, — говорит Чонгук. Он встречает взгляд Тэхёна, что и делал до этого, но теперь более целеустремлённо, и он чувствует внезапную застенчивость, причину которой не может точно определить. — Спасибо. За то, что присмотрел за ним. За то, что привёл его сюда. Тебе не нужно было этого делать.
Тэхён встает со скамейки, в руке у него многоразовая сумка с продуктами, через плечо перекинут рюкзак.
— Я подумал, что этот корпус будет ближе к дому. И я не хотел, чтобы вы, ребята, ходили по темноте.
— О. Спасибо. Моя машина на стоянке у здания экономического факультета. Не моя. Моего брата, но это совсем рядом. Но я имел в виду…
— Хорошо. Я провожу вас…
— Нет, — говорит он слишком резко. Он пытается снова, мягче: — Прости. Но всё в порядке. Всё равно спасибо.
— Ты уверен?
— Я правда ув…
— Мне по…
— Я отнял у тебя слишком много времени, Тэхён.
—…пути… Ладно, — заканчивает Тэхён после долгой паузы. Улыбка исчезла, но сонная медлительность всё ещё там, как будто это на самом деле не давит на него, принимает ли Чонгук его предложение или нет. — Ладно. Хорошо. Это твоё. Можешь оставить сумку себе, так что не беспокойся о том, чтобы вернуть её.
— Ох. Хорошо.
— Она, однако, принадлежит Джухён, так что, наверное, не стоит ходить с ней по кампусу.
У Чонгука вырывается смешок, лёгкий вздох. На передней стороне изображён буйвол, какое-то змееподобное существо, обвивающееся вокруг его рогов. Ручки блестяще-розовые. Джинхён пинает его ногой в крошечном ботинке. Он думает о короткой прогулке, которая ждёт их сейчас, о фонарных столбах кампуса, как об их единственных друзьях, и он чувствует себя глупо молодым с непосредственностью, которая причиняет ему боль. То, как он прошёл через то единственное, что должно было сделать его взрослым, но он всё ещё идёт на поводу своего эго, своей гордости, как он отказывает себе в доброте.
— Я буду чувствовать себя не очень, если оставлю её.
— Не стоит. У неё их ещё двадцать штук. Она не будет скучать. Это отличная переноска для детских принадлежностей.
Чонгук улыбается.
— Буду иметь это в виду.
Тэхён улыбается в ответ. Он обменивается самым нежным ударом кулачков, который когда-либо видел Чонгук, с Джинхёном, который едва в сознании. Затем он кивает Чонгуку. Уходит.
— Тэхён?
Дверь открыта, Тэхён останавливается. Оглядывается назад.
Чонгук беззвучно заикается, удивляясь, почему медленное чувство кажется таким полным, как будто его затопляет океанский сток, всё это тепло.
— Спасибо тебе. Я серьёзно. Я должен тебе, наверное, тысячу долларов.
Флуоресцентные лучи разливаются по лицу Тэхена, обволакивая, как тёплый лёд.
— Просто напомни мне съесть настоящий фрукт, когда увидишь меня в следующий раз. Что-то зелёное. Спокойной ночи, Чонгук.
Плечи Чонгука поднимаются с его следующим словом. Колит его где-то слишком близко к дыхательному горлу. Он вздыхает. Обнимает Джинхёна чуть ближе и балансирует сумкой на другой руке.
— Спокойной ночи, Тэхён-хён.
Тэхён ухмыляется, самая нежная вещь, которую Чонгук видел за весь день. Вторая по нежности.
Затем дверь со свистом захлопывается за ним. Плечи Чонгука поникли, но только на секунду, на несколько секунд. Он не может себе этого позволить. Не стоять ровно. Не стоять высоко и прямо. У него есть вес, который он должен тянуть, сердце, которое он должен защитить своим собственным. Он подтягивает куртку Джинхёна повыше вокруг шеи, натягивает вязаную шапочку мятного цвета, которую Тэхён решил надеть ему на лоб. Затем он готовится к прохладной ночи, к почти одинокой прогулке в почти полной темноте.
***
Дым от свечи всё ещё витает в воздухе, когда Юнги говорит: — Я вчера написал заявление. Чонгук делает паузу, разрезая кусок торта на кусочки размером с микро-укус. Металлические столовые приборы царапают тарелку, и он морщится. Намджун поднимает голову со своего распростёртого на полу гостиной тела, Джинхён попеременно то ползает по нему, то встаёт на грудь с помощью рук Намджуна. Он приподнимается на локтях, Джинхён зажат между его коленями, праздничная шляпа на его голове прижата к виску. Он ничего не говорит, но в этом и нет необходимости. Его лицо говорит само за себя. Юнги вилкой поедает кусок торта. Он не торопится жевать, тщательно вытирая глазурь с уголка губ после того, как проглатывает салфетку с изображением пингвина. — У меня есть стандартные две недели, но это дело решённое. На следующей неделе я уезжаю в Сеул на пять дней, а потом возвращаюсь и всё. Чонгук прочищает горло. Он бросает взгляд на лицо Намджуна. Оглядывается на брата. — Что… что теперь будешь делать? Юнги улыбается в его сторону. Улыбка благодарности, но она не достигает его глаз. Он откусывает еще кусочек торта. — Я возвращаюсь к продюсированию на полный рабочий день. Независимо. Я долго думал об этом, и мне кажется, что сейчас самое подходящее время. Чонгук ухмыляется, чувствуя, что его сердце вот-вот разорвётся. — Хён! Это… вау. Я так рад за тебя. Я не знал, что ты снова всерьёз думаешь об этом. — Да, что ж, — говорит Юнги, и он не смотрит на Намджуна, но это здесь, пауза, когда он бы это сделал. — Это было похоже на разговор нон грата. Чонгук хмурится. — Что… Намджун усмехается и качает головой. Он медленно садится, прижимая Джинхёна к груди. Джинхён обмяк в его объятиях. Намджун целует его в затылок, усаживает на ковёр со своей новой игрушкой, пластиковой сине-розовой собачкой, которая поёт алфавит. Обойдя обеденный стол, он направляется в коридор. — Собираюсь взять его второй подарок, — говорит он, смотря на обеспокоенное лицо Чонгука, но через несколько мгновений дверь спальни закрывается, замок щёлкает с другой стороны. Джинхён заставляет щенка петь. Он возбуждённо хлопает в ладоши, наполняя тишину хаосом и радостью. Юнги ест больше торта. — Хён… — Не принимай это на свой счёт, Чонгуки, — говорит Юнги, его вилка волочится по тарелке. Она жутко царапается несмотря на то, что это хорошая керамика. — Намджун просто немного взвинчен из-за дедлайна. — Дело не в этом… Кто-то дёргает его за штаны, и Чонгук смотрит вниз, чтобы обнаружить, что Джинхён подполз к нему, обхватив руками ткань его джинсов. Чонгук вздыхает. Он наклоняется, чтобы поднять его. Джинхён скулит, вырывается из его хватки, но не отпускает штаны. Чонгук снова хмурится. — Что? Что такое? Джинхён ещё немного подвывает, вырывается. — Что случилось? Хочешь, я тоже лягу на пол… С последним сильным рывком, возможно, слишком сильным, учитывая, что ему только сегодня исполнилось одиннадцать месяцев, Джинхён подтягивается, встаёт на дрожащие ноги, крепко упираясь руками в колени Чонгука. Юнги хихикает, убирает волосы Джинхёна со лба нежной рукой. — Ого. Вы посмотрите на этого ребёнка. — Ага. Он очень хорошо учится стоять. Почти так же хорош, как со своими «ба», да? — спрашивает Чонгук, широко улыбаясь, гордость сочится из его голоса. Джинхён морщит своё маленькое личико. Хрюкает: «Ба!» и крутится так, словно качает головой. — Похоже, теперь нам придется иметь дело с двумя вспыльчивыми людьми. — Хён! Юнги выглядит только немного наказанным. В уголке его рта появляется недовольное движение, когда он смотрит на свою покрытую глазурью вилку, и желудок Чонгука скручивается, боль в сердце от того, что происходит, о чём он не имеет полной картины, но затем Джинхён перестает использовать Чонгука в качестве опоры, позволяя себе нырнуть носом на пол. — Джинхён! — Господи Иисусе, малыш… Руки тянутся вперёд, но это не руки Чонгука или Юнги, а крошечные кулачки Джинхёна спасают его от падения, сколько целеустремлённости в том, как его колени сгибаются, чтобы выдержать его вес. — Молодец, Джинхён! — Спасибо, блять. Прежде чем Чонгук успевает решить, злится ли он на то, что Юнги снова ругается в присутствии его ребёнка; он слишком молод, чтобы понять смысл, не говоря уже о контексте этих слов, но это слова, которые говорят люди, Джинхён снова хрюкает, на этот раз дольше, и отталкивается ладонями, сила поднимает его позвоночник, спина держится прямо, а колени медленно разгибаются. Затем он поднимает левую ногу, ставя её примерно на дюйм перед собой. Чонгук втягивает воздух. Джинхён поднимает другую ногу. С комично бледным лицом Юнги кричит: — Намджун! Намджун, иди сюда! В конце коридора раздаётся стук. Джинхён ставит правую ногу на несколько шагов впереди другой. Его руки бьются, удерживая его на месте. — Намджун-а, ради всего святого, тащи сюда свою задницу! И все предыдущие соображения Чонгука о ругательствах исчезли, его улыбка такая же широкая, как и его сердце. — Хён! Намджун-хён! Не обращая внимания на шум, Джинхён делает один неуверенный шаг за другим, идя в основном прямой зигзагообразной линией параллельно обеденному столу. Дерево стучит по дереву, и шаги, громче, но не обязательно сильнее, чем у Джинхёна, неторопливо идут по коридору. — Что, бля… блин, чёрт возьми, Юн… Джинхён кричит: «Бааааааа!» и врезается в колени Намджуна. Намджун замирает, смотрит вниз, остаётся неподвижным. Он смотрит на Юнги. После этого находит глаза Чонгука. Чонгук наблюдает за этим моментом, чувствует, что он вне него, сердце колотится в горле, как несмотря на то, что он так вырос по сравнению с тем, каким был раньше, Джинхён никогда не выглядел таким крошечным, когда он во всей своей красе рядом с почти ошеломляющими шестью футами Намджуна. Намджун снова смотрит вниз. Встречает хихикающие глаза Джинхёна, смотрящие на него с того места, где он всё ещё стоит, руки свободно сжаты в кулаки вокруг ткани, покрывающей его ноги. И вдруг Намджун начинает рыдать. — Джинхён. Джинхёни-я, ты пошёл. Ты пошёл. Сам! Я не могу в это поверить. Посмотри на себя! Раздаётся глухой звук, подозрительный звук сопения, и тихий голос Юнги: — Я знал, что он пойдет прежде, чем ему стукнет год. Ребёнок — гений, — его голос такой же сладкий и мягкий, как чересчур взбитая глазурь. Когда Чонгук оглядывается, глаза его брата тоже мокрые. Намджун, должно быть, слышит это, эту сладость, потому что он улыбается. Или, может быть, это просто момент, этот момент, и ничто не могло удержать улыбку на лице Намджуна. — Что скажешь, малыш? Хочешь показать своему дяде, какой ты гений? Эта нежность, с которой Намджун направляет Джинхёна, чтобы он развернулся и пошёл в направлении Юнги. Колеблющийся, но уверенный в себе, как Намджун с того момента, как Джинхён сделал свой первый уязвимый вдох, каждый момент, он наблюдал, как он растёт от едва способного ползти до этого момента, и знает, что Джинхён может это сделать — следующий шаг, следующая фаза в его росте. Намджун был здесь, возможно, дольше, чем кто-либо другой. Чонгук улыбается, чувствуя, как сердце сжимается в горле, наблюдая, как Джинхён, спотыкаясь, подходит к Юнги, бормоча что-то в колени и почти теряя равновесие. — Да, малыш. Ты точно показал мне, — говорит Юнги, как будто он совсем не против, чтоб ему что-то показал одиннадцатимесячный ребёнок. Он тыкает в одну из пухлых щёк Джинхёна. Та же рука опускается на бедро Намджуна, тихое, ищущее прикосновение. Намджун наклоняется к нему, ерошит волосы Джинхёна, всё напряжение, которое он испытывал ранее, покинуло его тело. С другого конца стола Чонгук наблюдает за ними, за своим братом, которого он любит, и за мужем своего брата, которого он любит, и за своим ребёнком, которого он любит больше, чем кого-либо, чем он когда-либо считал себя способным любить, Чон Чонгук и любовь, которую он готов дарить, и они представляют собой идеальную картину, три человека в рамке, будто для кого-то ещё нет места, как будто это не нужно. Торт скисает в желудке Чонгука. Чувствует тяжесть. Влага в его глазах ощущается по-другому. — Ба… ба! Огромные глаза на более взрослом лице, Джинхён отворачивается от Юнги, ищет Чонгука, пока не находит его. Он издаёт воркующий визг, делает торопливый шаг, маленькое тельце движется слишком быстро, чтобы его вновь обретённая опора могла догнать его. Юнги и Намджун протягивают руки как раз вовремя, чтобы поддержать его, Юнги слез со стула, чтобы поддержать его вес. — Осторожнее там, малыш. Ты должен научиться ходить, прежде чем сможешь бегать. Джинхён изворачивается, хрюкает. — Ладно, ладно. Я понял. Ты хочешь к своему папе. Иди к нему! Иди к своему папе, — подбадривает Юнги, щекоча Джинхёна по бокам, который визжит от смеха, прежде чем сделать это, шаги менее торопливые, но такие же решительные. Колени Чонгука ударились о пол в считанные секунды, сердце колотится в горле, и он подумал, что, возможно, его тошнит, слишком много торта и слишком много любви, но это не имеет значения, потому что его стошнило бы хоть двадцать раз, и всё ради этого момента, его ребёнок выглядит готовым завоевать мир, как будто он может идти куда угодно, к кому угодно, и вместо этого он идёт к нему, как будто он следует за маяком, как будто он может чувствовать, где безопасность, где дом. Это кажется вечностью, хотя это всего лишь секунды, и в них Чонгук думает о том, чтобы сократить расстояние, сделать его легче, держа руки Джинхёна. Чонгук не шевелится. В эти секунды он едва дышит. Когда Джинхён падает в его объятия, его хихиканье похоже на боевой клич победы, и кажется, что Чонгук — тот, кто последовал за маяком, тот, кто нашёл дом. Он подхватывает Джинхёна, встаёт и крутит его. — Ты так хорошо справился, Джинхён-а. Так хорошо. Самый умный и лучший ребёнок в мире. Я так тебя люблю. Так горжусь тобой! В волосах Джинхёна глазурь, и он пахнет сахаром и этим идеальным детским запахом, а затем Намджун и Юнги окружают их, повторяя слова Чонгука, их сильные и уверенные руки на плечах Чонгука. Юнги говорит: — Как я и говорил. Парень — гений. И Чонгук чувствует себя таким лёгким. Чувствует себя как дома.***
—…не стоило этого де… —…хотел поступать так… —…вал таким виноват… —…ай о Чонгу… — …сделай что-нибудь, чтобы пот… —…хочу, чтобы ты поговорил с м… — …не смог… Кухня заливается светом. Чонгук прищуривается, отворачивается от открытого кухонного ящика, в который он смотрел, и видит своего брата, прислонившегося к стене рядом с холодильником, скрестив руки на груди, с измождённым от недосыпа лицом. — Прости. Мы тебя разбудили? Чонгук качает головой. Он тихо закрывает ящик, убрав руки за спину. — Не мог уснуть. Слишком много сахара. — Хм, — говорит Юнги. — Я когда-нибудь говорил тебе, каким кошмаром было заставить тебя уснуть? — Один или два раза. — Мама перепробовала всё. Обливала тебя лавандой. Пела песни, пока не потеряет голос. Тёплое медовое молоко. Заставляла отца сидеть с тобой в машине. — И всё, что для этого было нужно — чтобы мой старший брат спал на полу рядом со мной. — Кто бы мог подумать, что ты просто не хочешь быть один. — Разве не все так? — спрашивает Чонгук, пожимая плечами. Он тянется за оставленным стаканом воды, пьёт, хотя пить не хочет. Юнги молчит. Он чинит свой стакан, фильтр для воды жужжит в тишине. — Жаль, что ты не сказал мне. Что твоя работа делает тебя несчастным. Что ты несчастлив. Юнги хмурится. — Я не несчастлив… — В последнее время вы с Намджуном много ссорились. Он был так расстроен сегодня… Юнги закатывает глаза. — Мы с Намджуном ссорились со второго класса, и меня бесило, что он был таким хвастуном-умником. Вот кто мы такие. Если мы не будем бодаться, то не будем знать, что с собой делать. — Но ты уволился с работы, не сказав ему об этом. И вы были в стрессе, и я знаю, что наш с Джинхёном переезд был обузой для вас, ребята. И это звучит так… — Парень. Что-то в Чонгуке ощетинилось. Изгиб его позвоночника, его гордость, как у мокрой сердитой кошки. Лицо Юнги усталое, более усталое, чем должно быть в тридцать, и на самом деле не имеет значения, сколько лет Чонгуку, сколько он прожил. Ему будет пятьдесят, и Юнги будет смотреть на него таким же взглядом, всегда будет смотреть на Чонгука и называть его «парень». — Я скажу это один раз, и я действительно хочу, чтобы ты выслушал, хорошо? Чонгук прижимает пальцы к стакану. Кивает. — Я люблю тебя, но мои отношения с Намджуном — не твоя ответственность. Это не твоё дело — беспокоиться или чувствовать, что ты оказываешь на это какое-то давление. — Но… — Ты, — говорит Юнги предупреждающим тоном, каким он обычно говорил, когда ему приходилось иметь дело с одной из истерик Чонгука, — не обуза для нас. Тот ребёнок, который сейчас спит в своей кроватке, точно не обуза. Я привёл тебя в свой дом, в свой дом, Чонгук, потому что, чёрт возьми, как я мог этого не сделать? Ты мой младший брат. Я бы отдал за тебя жизнь. Словил бы пулю вместо тебя. Чонгук делает глубокий вдох. Он чувствует, что его горло всё ещё горит, как будто сахар действительно не давал ему спать сегодня вечером. — Я бы не изменил ничего из произошедшего в том году. Я бы ничего не сделал по-другому. Я бы не хотел, чтобы всё было по-другому. — Юнги-хён… — Ни единой вещи. Ни одной, — тон Юнги приглушён, на кухне тихо, но с таким же успехом он мог бы быть в голове Чонгука, в его сознании, выкрикивая слова, вдавливая их в щели мозга Чонгука. — Ты меня понимаешь? — Тебе не стоит откладывать свою жизнь ради нас. Юнги фыркает, его поза расслабляется, стакан наполовину пуст. — Может, ты и выше меня, и ты отец, и у тебя теперь такая шикарная финансовая стипендия, но на самом деле ты всё ещё мой глупый младший брат. Чонгук хмурится, искренняя обида обжигает его изнутри. — Эй. — Эй, ты, — Юнги осушает свой стакан и ставит его в раковину. — Не волнуйся. Всё будет хорошо. С работой. С деньгами. Я разберусь с этим. Я всегда это делаю, не так ли? Рост, возможно, и не является сильной стороной Юнги, но решение проблем всегда было его. Где был тайник с конфетами в задней части кладовки. Как найти тропу назад, когда они заблудились в лесу за своим домом. Как избежать того, чтобы Чонгук провалил третий класс. Он первый, кому Чонгук рассказал, когда у него впервые разбилось сердце. Он единственный, у кого было решение, когда Чонгук совершил то, что, по его мнению, было худшей ошибкой в его жизни, и, да, если кто-то и может понять это, так это Юнги. — Тебе не всегда нужно это делать. Ты должен иногда позволять другим людям заботиться о тебе, хён. — Хах. — Что? — Ничего. Просто, — Юнги пожимает плечами. Он ополаскивает стакан в раковине, с тихим стуком ставит его на сушилку. Он улыбается Чонгуку. — Ты не такой маленький, как я иногда о тебе думаю. Определённо не такой тупой, — но, проходя мимо Чонгука по пути в зал, он похлопывает его по плечу и говорит: — Иди спать, парень. Юнги тянется к выключателю, и это забавная ирония, Чонгук хоть и взлетел в росте, но руки Юнги всё ещё больше, его плечи шире, достаточно широки, чтобы нести мир, по крайней мере, Чонгука. — Хён? Глаза Юнги пойманы в тени, в них есть яркость, как будто Юнги был просто обезвожен, как будто всё, что ему было нужно, это слова от кого-то, кто любил его, и Чонгук хочет сказать их, слова, но он задаётся вопросом, означает ли то, что если они одного места, то они не нужны. Если для них не хватает места, когда вы вырезаны из одной плоти, рождены в одном доме. Он говорит: — Спокойной ночи, хён.***
Он пытается заставить Джинхёна съесть эту новую витаминизированную кашу… она в форме жирафов и окрашена 100% натуральными фруктовыми экстрактами, пока пытается накормить себя завтраком перед уроком, когда стопка бумаг приземляется рядом с его тарелкой. Чонгук моргает, ложка в углу рта, Джинхён грызет большой палец вместо крошечных овсяных животных саванны. Юнги подходит к кофе-машине. Наливает себе щедрую кружку. Он удостаивает Чонгука взглядом. — Ох. Мы сдаём мансарду наверху. Чонгук бледнеет. — Студию Намджун-хёна?! — Ага, — весело говорит Намджун. Он помешивает что-то в кастрюле на плите, нюхает банку со специями. — Я решил занять другую свободную комнату. И не говори с набитым ртом. Это плохой пример для Джинхёна. Большой палец Чонгука всё ещё зажат между неопасными зубами Джинхёна. Он хлопает ладонями по подносу для стульчика. Жирафы поднимаются в воздух. — Ба! Чонгук вытаскивает ложку изо рта. Вынимает большой палец из пальцев Джинхёна и протягивает ему кусочек хлопьев. Джинхён неохотно принимает обмен. Он запихивает яичную лапшу себе в рот. Сглатывает и спрашивает: — Что? — Поскольку твой брат бросил корпоративную петлю, нам нужен дополнительный доход. Мы подумывали о краткосрочной аренде, но Airbnb — это дурацкая штука, — сорвав несколько листьев с одинокого травянистого растения, висящего на подоконнике над раковиной, Намджун кусает передними зубами палочки для еды, нарезает зелень на мелкие кусочки над кипящей кастрюлей. — К тому же здесь, на втором этаже, акустика лучше. Чонгук ехидно говорит: — Не разговаривай с набитым ртом. Намджун закатывает глаза. Юнги проскальзывает мимо плиты с двумя кружками, оставляя одну на стойке рядом с плитой. Он вынимает палочки изо рта Намджуна, затем крадёт одно из сваренных вкрутую яиц, которые Намджун старательно нарезал на разделочной доске, и кладёт его на тарелку. — Прекратите пререкаться, или Джинхён устроит вам тайм-аут. Джинхён говорит: — Ба! Чонгук пытается накормить его хлопьями. Всё, что он получает, — это мокрые детские слюнявые жирафы на его спортивных штанах. Юнги сидит по другую сторону от Джинхёна, напротив Чонгука. Он разрезает яйцо на более мелкие кусочки. — В яйцах есть холестерин, — напоминает Чонгук Юнги, стараясь, чтобы в его голосе не было язвительности. Взгляд, который посылает ему Юнги, говорит о том, что он добился успеха только наполовину. — Да, но в них также есть важные белки. В блоге здоровыйребёнок говорится, что это один из лучших первых натуральных продуктов для кормления ребенка. Игнорируя тот факт, что его брат читает блог, адресная строка которого включает домен вкуснаямама, и неважно, что Чонгук знает это, потому что тоже читает его, он вздыхает. Юнги перестаёт резать яйцо, на его лице застыло опасение. — Прос… Чонгук качает головой. Он тянется за кусочком, желток сухой и меловой, и кладёт его на овсяного жирафа. Джинхён взвизгивает, очарованный жёлтым цветом. Он больше играет, чем ест яйцо или хлопья, но некоторые из них попадают ему в рот, так что Чонгук считает это победой. Рядом со стопкой бумаг появляется термос. Намджун сжимает плечо Чонгука, прикосновение тёплое, знакомое. Чонгук снова вздыхает, дольше. — Не волнуйся так сильно, Гукки, — говорит Намджун, как будто он может читать Чонгука, как книгу, которую он читал тысячу и один раз, историю, которую он хорошо знает, что-то, что он мог бы рассказать по памяти, от всего сердца. Он знает Чонгука с самого рождения. Он был там, даже когда его не было, когда его не должно было быть. — Это наша работа. — Но… — Кроме того. Угадай, кто будет выполнять большую часть работы с бумажной волокитой? Чонгук корчит гримасу. — Дай угадаю. Я также буду тем, кто развешивает эти листовки, — говорит он, перечитывая первую, безвкусный яркий цвет и шрифт. — Какие листовки, хён? Я знаю, что между нами разница в поколениях, но вы слышали об этой штуке, называемой интернетом, верно? Юнги усмехается в свою кружку. — И он угадал! Думаю, это не такая уж и загадка, откуда Джинхён такой гениальный, — он пододвигает тарелку с яйцом ближе к Чонгуку. Тарелка розовая, и на ней усеяны пингвины в разных режимах действия от знаменитого шлепка животом до выполнения плие. Джинхён хлопает его по плечу, указывает пухлым пальцем на рот. — И не волнуйся, объявление выложено в интернет, но студенты колледжа — истинный неиспользованный потенциал рынка субаренды, и что ты думаешь? Мы знаем кое-кого, кто знает много студентов. Чонгук вздыхает. Его желудок всё ещё чувствует себя скверно, его мозг всё ещё беспокоится, но у него нет слов, чтобы выразить это, для чувства, для голоса в его голове. — Повезло тебе, — говорит он. Он продолжает кормить Джинхёна хлопьями-яйцами и больше ничего не говорит.
