Не место на войне

      Он почему-то всегда думал, что встретив человека в тяжелой судьбой, мгновенно все поймет, как в кино и книгах. Что у него будут печальный взгляд и сдержанные жесты, а глаза будут наполнены вселенской болью и страданиями. Что он будет закрытым, тихим и умным, потому что повидал в жизни ужасное. И еще много чего он думал, но точно не то, что такой человек может выглядеть как Ева.       Какое страшное и неприятное стечение обстоятельств. Почему она улыбается? Почему не заплакала, рассказывая это? Почему говорит об этом как о забавном случае из детства? Как ребенок, выросший в нормальной здоровой семье, в которой его любили и любят до сих пор, он не мог этого понять.       В груди болезненно заныло, и Эрик с удивлением понял, что это вовсе не жалость, не сочувствие. Сердце физически ощутимо сжало щемящей нежностью и одним-единственным желанием — долюбить ее за всех тех, кто не долюбил. Сделать так, чтобы она больше не голодала, не пряталась и не нуждалась, любой ценой. Что угодно за эту улыбку. Но он не знал, что ему нужно сделать, ведь она улыбалась и без этого, как будто не понимая, как жестоко с ней обошлась жизнь.       В приливе эмоций, он снова не успел запретить себе дальнейшие действия. Слишком резко и даже грубо развернул ее к себе лицом и крепко обнял. Прижал к себе и вдохнул полной грудью запах сигарет и мыла. Она была как всегда теплой, он ощущал это голым торсом, и это странное тепло будто не оставалось на коже, а сочилось глубже и обволакивало сердце, легкие и все остальные внутренности. Оттолкни, подумал он, лучше оттолкни сейчас, или я привыкну к этим чувствам, к ощущению тебя в своих руках.       Но она не оттолкнула, даже не дернулась. Постояла, не двигаясь, какое-то время, а потом медленно положила ладонь на его бок. Повела выше, вызывая табун мурашек по загривку, слегка ослабила его хватку, просунула руки вверх, и, встав на цыпочки, обняла за шею. Испытывая яркий почти щенячий восторг, он, не думая, наклонился и опустил руки на чужие бедра и, крепко взявшись, подтянул вверх. Взял на руки и, почувствовав, что Лурия обняла его за пояс еще и ногами, как обезьянка, уткнулся носом в ее шею. И все не мог надышаться.               В голове было легко и пусто, он был уверен, что сможет простоять так хоть сутки, хоть двое.       Эрик медленно провел ладонью по ее спине, вдоль позвоночника, и, тяжело выдохнув, попытался притереться еще ближе. Он закрыл глаза и долго стоял, держа свое сокровище на руках и запоминая каждый ее вздох, каждый частый удар сердца. А сам думал о том, что остался лишь один зачет по рукопашному бою, который она сдаст.       — Напиши заявление об отчислении и уезжай отсюда, Лурия, — тихо попросил он, поглаживая мягкий бок, сонно плывя от сомкнувшейся вокруг них реальности.       И даже не сразу почувствовал, как она резко расслабила ноги и перестала обнимать его. А потом его схватили за щеки и заставили поднять голову. Ева смотрела на него сверху вниз, больно сжимая пальцы на лице, а в глазах у нее сверкали молнии — она была зла. Нет, она была в бешенстве.       — Да как вы… — она набрала в легкие побольше воздуха, но просто возмущенно подавилась им, так и не договорив. А потом яростно задергалась в его руках, вырываясь. Игнорируя ее попытки, он осторожно поставил ее обратно на землю и тут же получил толчок в грудь. Она сразу толкнула его снова, заставляя прислониться спиной к стене, а потом резко и зло шлепнула по протянутой было к ней руке.       — Знаете что, капитан? — в ее глазах бушевало море обиды, — Идите вы на хер. На хер, или еще куда подальше. Он не узнал ее голос, она не говорила, а низко и сдавленно шипела, цедя каждое слово как яд, — И не смейте, блять, больше никогда в жизни говорить со мной.       — Ева…       — Не зовите меня этим именем! — резко взвизгнула она, снова толкнув его в плечо, — Не зовите меня никак! Катитесь в пизду, товарищ капитан, и продолжайте притворяться, что меня не существует.       Ее крупно трясло, она сжимала кулаки, буквально сжигая все вокруг своей злостью. Розенкранц ошеломленно застыл, еще не отойдя от счастливого беспамятства и не понимая, что именно он сделал не так. Она вдохнула, собираясь, что-то сказать, но вместо этого громко сухо всхлипнула. Внутри все рухнуло: секунду назад он думал о том, что сделает все, чтобы ей больше не пришлось плакать, а сейчас довел до слез.        Ева зло шмыгнула носом, развернулась и быстрым шагом пошла на выход из закутка. Надо было остановить ее, надо было догнать и сказать, что он просил ее уехать не из-за того, что он не хочет ее видеть. Ему вообще много что надо было ей сказать, но он остался стоять у стены, ни жив, ни мертв, молча глядя, как она уходит.       Оно и к лучшему, вдруг подумалось ему. Пускай ненавидит его, пускай терпеть его не может. Может, не выдержит и правда уедет домой к своей Оливии и ее принцу, не увидит больше войны. Пусть ненавидит его, но живет.       Итан       Это был был наш последний день тут. Я стоял на тренировочной площадке, пока кадеты собирались в кучку и наблюдал, как подсобные рабочие на фоне тащат огромные ящики, наполненный яблоками. Привезли, видимо, на корм лошадям. Они ставили их один на другой, последний стоял особенно ненадежно, и я подумал, что он обязательно рухнет в какой-нибудь неподходящий момент.       Ребята построились в шеренгу, появился Эрик и хмуро гавкнул на них, проходя вдоль строя. Он вообще стал злым и непонятным после того вечера, когда зашел ко мне в комнату по пояс голый, оперся плечом на дверной косяк и устало сказал: «Лурия сбежала за территорию, сходи за ней пожалуйста». И молча ушел к себе. Что бы у них ни произошло, он не пошел за ней сам, и, начиная с этого вечера, они больше не говорили. Вообще. Эрик молча таращился на нее с какой-то особенной болью, как побитый пес, записывал результаты, а Ева ходила с холодным злым лицом, игнорируя его существование и отлично сдавая нормативы.       Пару раз я видел как девочка бродит по двору, говоря по телефону с Оливией, смеясь и пересказывая как прошёл ее день. Он появлялся откуда-то из-за угла и хмуро наблюдал, а потом, когда она его замечала, получал уничтожительный взгляд, а то и жест с выставленным средним пальцем. Они оба недовольно фыркали и расходились по своим местам.       Я вздохнул и начал называть фамилии по одной. Последний тест по рукопашному бою состоял в том, чтобы отстоять определенное время против проверяющего, а если сможешь, завалить его. Мне было интересно драться с кадетами, узнать, чему они научились. Единственный риск — получить в глаз и испортить мое очаровательное лицо.       Но в этот раз все шло гладко, лицо мое было цело, но бока мне намяли будь здоров. Эрику неплохо досталось от Ральфа и Макса — оба были здоровыми мальчиками, почти как он и отлично дрались. Потом он чуть не огреб люлей от Риты, но все-таки смог увернуться в последний момент и, роняя ее на землю, кивнул мне, чтобы я ставил зачет.       Я опустил глаза в список, следующей была Ева. Почему-то я был уверен, что лицо мое подпортит именно она. Вздохнул, положил планшет и ручку и скинул куртку. Подошел Эрик, взял записи и молча ткнул их мне обратно в руки.       — Капитан, нет, — я сразу сообразил, что на спаринг собрался идти он.       — Да, — глухо ответил он, глядя в землю и разминая плечи, — ты будешь ей поддаваться и жалеть.       — А ты как будто не будешь!       — Не буду, — он холодно и жутко посмотрел на меня, — Кроме того, ей нужен противник не из тех, что были в ее группе, а с противоположными данными.       Ответить на это мне было нечего. Я поджал губы и посмотрел на ящики с яблоками, которые балансировали хлипкой башней, рискуя вот-вот рухнуть.       Эрик вышел на площадку и негромко пробубнил свое любимое «кадет Лурия». Она тут же вышла из строя, на ходу разминая руки. Я знал, что он завалит ей этот тест, но так и не решился сказать, что даже если за него она получит 0 баллов, все равно пройдет отбор.       Они какое-то время молча стояли друг напротив друга, а потом она резко рванула вперед. Розенкранц без труда заблокировал первые несколько ударов и попытался поймать ее. Но Ева извернулась, кружа вокруг и делая выпады. Еще какое-то время они, выглядя как Слон и Моська, играли в догонялки, а потом как-то слишком резко сцепились.       Он пытался заломить её руки, но пока не мог, она держалась мертвой хваткой, сама подбирая время для приема. Когда он наконец поймал ее и обездвижил, она резко ударила его лбом в нос, разбивая его. Этого было недостаточно чтобы вырваться, но с лихвой хватило, чтобы сменить позу и еще раз ударить его в ребра. Зарычав, Эрик резко сменил положение, перехватил обе ее руки и вывернул, не давая освободиться. Потом сделал подсечку и собрался отточенным годами движением повалить ее на землю, прижав сверху. На этом бы бой и закончился, если бы не одно но.       Пирамида ящиков наконец рухнула с оглушительным треском. Эрик автоматически повернул голову на звук, перестав контролировать падение, а Ева как назло, успела освободить одну руку и упереться ему в грудь. Они упали через секунду после ящиков.       Мое сердце остановилось и больно сжалось, когда я услышал надрывный глухой хруст. Медленно повернул голову назад. Розенкранц сидел на земле и дикими глазами пялился на торчащую из руки Лурии сломанную кость, яблоки катились во все стороны. Ему под ноги быстро толчками натекала кровь. Ева не двигалась, держа руку с открытым переломом над собой и непонимающе моргая. А потом наконец взвыла он от боли.       — Не зачет, — не своим голосом бросил Эрик и быстро сгреб ее на руки, — звони врачам из города.       И побежал к медпункту. Ева в его руках больше не издала ни звука, но я видел как она плачет, горько, жалко и очень-очень больно.       Я стоял на ватных ногах и проклинал ящики и рабочих. Не рухни они сейчас, Эрик бы не отвлекся и все сделал бы правильно, не упал бы всем весом на ее руку и не сломал бы ее.       Должность обязывала меня остаться и провести зачет до конца. И я остался, почти ничего не видя, не слыша и несколько раз-таки получив по морде. Закончили мы через час. Выставив последнюю галочку, я пошел к медпункту. Оттуда как раз вышли городские фельдшеры. Эрик стоял на крыльце с заклеенным носом и ватками в ноздрях и курил. Я молча закурил рядом.       — Как там? — добив сигарету, наконец спросил я.       — Вправили, зашили, гипс наложили, — неживым отчетным голосом ответил он, и мне стало его жаль. Наверняка чувствует себя виноватым в том, что по сути, оказалось случайностью.       — Вот же черт. Как так? — я устало потер переносицу.       — Я не хотел ломать ей руку, — не моргая глядя перед собой, сказал он. Конечно ты не хотел, дурень, ты ее любишь, — я собирался сломать ей запястье на левой руке.       Я вздрогнул и перевел глаза на друга.       — Что.?       — Я собирался сломать ей левое запястье, — холодно повторил он и затянулся сразу на половину сигареты, — она правша. Перелом запястья менее болезненный и опасный, быстрее заживает. Но его хватило бы для того, чтобы не взять ее в состав прошедших отбор.       Я почувствовал, как по спине пробежался холодок. С одной стороны, я был просто в восторге от эриковских заботливых позывов. С другой стороны, его методы защиты приводили меня в ужас.       — И если бы все пошло так как должно было, если бы не отвлекся, ты бы намеренно сломал ей руку?       В ответ он просто молча повернул на меня голову и печально тяжело посмотрел в глаза. Он был не в восторге от собственной идеи, он не был из тех людей, кому нравится калечить девочек, он не был жесток, но в его глазах я прочитал «да, сломал бы». Потому что он решил, что так надо, потому что он не хочет, чтобы она воевала, переживала ужасы и умирала. И сейчас впервые в жизни он не знал, правильно это или нет. Я вздохнул и выкинул окурок. Потом вытащил бычок из пальцев друга, которые он уже обжег, но не заметил. Выкинул их.       — Иди, проставь подписи. Макс и еще пару парней прошли отбор, — я крепко сжал пальцы на его плече пытаясь привести в себя.       — А Ральф и Рита? — безучастно спросил он.       — Рита написала отказ. А Ральфа отправил в нокаут ты, и он не добрал 4 балла.       Он кивнул, глядя сквозь меня, и пошел к главному корпусу. А я пошел в лазарет. Ева лежала на койке, бледная и с красными глазами. Когда я зашел, она подняла голову и как-то совсем неубедительно улыбнулась.       — Привет, красавица, — я сел на край кровати.       Сломанная рука неподвижно как будто отдельно лежала рядом на белой простыне, вся в гипсе.       — Привет, — ответила она и неловко, тяжело опираясь на целую руку, села, — Как он?       — Он? — я даже не сразу сообразил.       — Ну, — она потерла нос, — капитан Розенкранц.       Я молча моргнул. Она сидит с открытым переломом руки, который ей организовал белобрысый носорог, и спрашивает меня, как он. Феноменальная женщина.       — Живой, что с ним будет.       — Я ему нос разбила, — она почесала лоб и печально вздохнула, посмотрев на свой гипс.       — Ева, — позвал я и только сейчас сообразил, что она вся обколота обезболивающими. Она обернулась только спустя пару секунд и заторможено моргнула, — Он не хотел тебя калечить.       — Я знаю, — она улыбнулась не из вежливости, а губами, глазами и всем своим существом, — Знаю.       Я еще поболтал с ней о ерунде, пока ее не сморил сон. Пообещав себе прийти вечером, я отправился оформлять прошедших отбор в действующие военные силы. А когда пришел вечером, койка пустовала.       Эрик сидел на полу, опираясь спиной на кровать и допивал содержимое большой армейской фляги с коньяком, припрятанной на черный день. А этот день оказался чернее некуда. Он посмотрел на свои руки, которыми сегодня натворил столько дерьма. Руки расплывались и двоились, он был пьян.       Пить от эмоций было уделом придурков, так всегда он считал. Но кто он, если не настоящий придурок? Шевелиться не хотелось, все конечности стали каменными и тяжелыми. Поэтому он просто продолжал сидеть, чувствуя как злость, боль и обида на самого себя медленно рвут и разъедают все внутри. «Ты настоящий мудак, Эрик» — пронеслось в голове. Он мутно и пьяно кивнул сам себе. Конечно мудак, с мудаческими планом и решениями. Надо было дать ей завалить себя, поставить тот балл, что она заслуживает, забрать на базу и уже там не отпускать от себя дальше метра. Под свою ответственность — лечь костьми, но защитить. Он бы мог это сделать. Но вместо этого обидел и покалечил.       В комнату постучали.       — Нахуй отсюда, — зарычал он, отшвыривая флягу подальше от себя.       Когда ручка повернулась, отворяя дверь, он слишком резво для пьяного поднялся, решив, что сейчас размажет по стене непонятливого гостя. От резкого смены положения в глазах потемнело и поплыло, он упал задом на кровать и оперся руками, чтобы не завалиться совсем. Когда зрение прояснилось, он моргнул еще несколько раз, проверяя, не галлюцинация ли это. У двери стояла Ева.       И просто смотрела на него, держась левой рукой за ручку, правая рука в гипсе нелепо висела вдоль тела. Он закрыл глаза и постарался исчезнуть на месте, чтобы больше не чувствовать все то, что чувствовал сейчас. Вину, непонимание, горечь и тоску. А потом на его щеку легла теплая ладошка и мягко погладила по щетине. Он открыл глаза и тут же автоматически склонил голову, ластясь к руке. Она смотрела на него сверху вниз и медленно моргая, а потом, едва касаясь, провела пальцем по заклеенной переносице.       — Как ваш нос? — тихо спросила она, убрав руку и замерев перед ним как статуя.       Вместо ответа он просто протянул руки вперёд и, стоило ей шагнуть навстречу, обнял ее за талию, утыкаясь лицом в грудь. Все дурные мысли как рукой сняло, даже синяки на теле перестали болеть. Она была лекарством от любых бед, болезней и хандры. Она была родной.       — Прости, — выдохнул он, наконец справившись с комом в горле, — прости меня.       Она не ответила, только переместила руку на его голову и ласково провела. И одним этим жестом сказала все. Он почувствовал, что она его прощает, что не злится. Алкоголь услужливо пощелкал переключателями в голове, отключая мозг и включая инстинкты. Эрик потянул ее к себе, ближе, еще ближе, и посадил к себе на колени, обхватывая руками плотнее и оглаживая все тело, не задевая руку в гипсе. Посмотрел наверх и встретился с ее глазами, темными и бездонными, такими теплыми и успокаивающими.       Она снова погладила его щеку, будто говоря: «Перестань, тише, все хорошо, я здесь». А потом наклонилась и невесомо поцеловала в скулу, потом еще раз, потом в другую. Он сидел и боялся лишний раз вздохнуть, чтобы случайно не отпугнуть. А потом вдруг понял, что она повторяет каждый его поцелуй того вечера после взрыва. Ладони нагрелись, а ноги стали ватными и бесполезными. Розенкранц сгреб ее в одну кучку, стремясь обнять всю целиком, вжать в себя в попытке дать ей прикоснуться прямо к оголенному сердцу. А потом положил руку на затылок, зарылся пальцами в отрастающие локоны и, притянув к себе, накрыл ее губы своими.       Он не стал закрывать глаза, но перед ними все равно заплясали цветные круги. Внезапно пришла мысль, что он все свои годы жил в ожидании этого момента. Она зажмурилась, подаваясь навстречу, и Эрик понял, что целоваться она совсем не умеет, просто неловко тыкается. Он мягко прихватил ее нижнюю губу своими, потом верхнюю, а почувствовав, что она расслабилась, повел свободной рукой по спине. Лурия начала медленно повторять его движения, настолько невинно, что хотелось взвыть. Он обвил ее талию рукой, прижимая к себе и не думая о том, во что она там упрется. Несмотря на то, что он был пьян, несмотря на то, что вся кровь из головы резко прилила вниз, он прекрасно соображал и продолжал целовать девушку, ставшую его воздухом. Она тихо и слишком интимно выдохнула ему в губы и, осторожно обняв за шею, поцеловала его в уголок рта.       Крышу сорвало капитально — так бы назвал это Итан. Он быстро убрал руку с ее головы и взял за подбородок, заставляя приоткрыть рот. Когда она послушно поддалась, чуть не умер от счастья и наконец сорвался, жадно углубляя поцелуй и проникая языком в ее рот. Он хотел внутрь, хотел стать единым целым. Оторвался на секунду и обвел языком сладкие губы, дал сделать один вдох и снова поцеловал. Лурия вытащила из-под него здоровую руку и крепко обняла ею за шею, отвечая на все манипуляции и беспрекословно позволяя ему все.       Он провел языком по ряду зубов и тронул им чужой язык. Девочка понятливо толкнулась навстречу, разрешая. Через пару секунд она снова задохнулась и отстранилась. Пока она сбито дышала, Эрик не мог оторваться и зацеловывал все что может: щеки, нос, подбородок, а когда сместился и поцеловал за ухом, почувствовал как она вздрогнула и покрылась мурашками. Стараясь не думать о том, насколько каменно у него стоит, он опустился губами на шею, не собираясь пропустить ни миллиметра смуглой кожи. Не сдержавшись, сжал пальцы на теплом мягком боку. А когда она отозвалась на это еле слышным сдавленым звуком, снова взял ее за талию и перевернулся на кровати, осторожно роняя ее под себя и следя, чтобы она не ударилась гипсом.              Нависнув, снова посмотрел в ее глаза — ни страха, ни отвращения. Она сама потянулась к нему и невесомо чмокнула в кадык. Кровь внутри вскипела, заставляя снова припасть к ее губам.       Они целовались долго, влажно, по-взрослому, постоянно обжигая друг друга случайными прикосновениями. Он зацеловал ее до красных опухших губ, а потом нехотя оторвался, чтобы хоть немного подышать. Ева смотрела на него чисто и доверчиво продолжая обнимать поперек груди. Он неловко повернулся и еле сдержал стон, слишком удачно потеревшись о нее тазом. Только сейчас заметив, она опустила глаза на топорщащиеся штаны и покраснела сильнее, хотя казалось, сильнее уже просто некуда.       Эрик слышал собственный бешеный пульс. Он хотел ее, безумно хотел, взять, сжать, оказаться внутри и не слезать с неё, пока она не начнет терять сознание. Но Лурия улыбнулась, сонно моргнув, и ткнулась носом в его щеку, и животные мысли сразу отошли на второй план. Не сейчас. Нельзя. Он не мог позволить себе испортить все снова. Мягко огладил ее талию и сел на кровати, все никак не желая убрать руку. Потом коротко расслабленно улыбнулся и, поднявшись, пошел в ванную. Она умная девочка, все поймет.       В ванной оперся рукой на холодную стену, расстегивая штаны и рассчитывая, что сейчас будет долго остервенело дрочить. Но мозг включился и мгновенно подкинул воспоминание о тихом полустоне, что она издала недавно. Хватило пары глубоких медленных движений.       Эрик вымыл руки, умылся холодной водой. А когда вышел, обнаружил, что девчонка нахально уснула на его кровати. Улыбнувшись, сел на корточки рядом и укрыл ее. Потом посмотрел на часы. 11 ночи, выезжать обратно на базу в 5 утра. Кивнув сам себе, вышел и пошел к комнате Итана. Зайдя без стука, обнаружил его сидящим на подоконнике с книгой в руках. Друг вопросительно поднял глаза.       — Я пьяный, — с порога сообщил Розенкранц, расплываясь в идиотской улыбке.       — Вижу, — Фарс удивленно приподнял бровь и слез с подоконника.       — Отвези меня в ближайший магазин.       — Сейчас? Зачем???       — Сейчас. Вопрос жизни и смерти.