Облако
20 мая 2021 г., 11:54
С момента выезда на практику, которая оказалась более реалистичной, чем должна была быть, прошла неделя. Лицо зажило, слух вернулся, кадеты пришли в себя. Два человека написали заявление об отчислении после произошедшего, и в группе осталось 28 человек. Ну и хорошо, думал он, вовремя одуматься и понять, что лезть в пасть к тварям тебе не по душе — лучшее решение. К сожалению отчислились не те кадеты, которых он хотел бы больше никогда не видеть в форме и с оружием в руках.
Он сидел на подоконнике, снимая последние отслаивающиеся кусочки кожи с обожженного ранее лица. С одной стороны Эрику было непривычно спать нормально, как человек. Без сменяющихся один за другим эпизодов из прошлых боев и нарисованными мозгом новых. Ему особенно странными казались ночи, когда он проваливался в сон и либо не видел ничего, либо купался в приятных мягких ощущениях.
С другой стороны он был благодарен родителям Лурии, которые родили ее в этот мир, чтобы она появилась в его жизни и избавила от кошмаров. Надежно и, кажется, надолго, если не навсегда.
Ему вдруг стало интересно, кто и какие они — люди выдавшие на свет ребенка вроде Лурии. Он поднялся и пошел к главному корпусу академии. Там же поймал директора Рикарта и узнал у того, где архив с личными делами кадетов. Остановился покурить.
Девочку он успешно избегал всю неделю, так до сих пор и не разобравшись, плохо он сделал или хорошо, когда в тот вечер как гормональный подросток сорвался и устроил аттракцион невиданной нежности. Ева же как назло отлично сдавала нормативы один за другим, без остановки пялилась в его затылок и украдкой кидала гневные взгляды. Но как только он поворачивался, она тут же отворачивалась, опускала глаза или утыкалась в прицел. А стрелять она поднатаскалась с поразительной скоростью; Итан оказался настоящим предателем: сидел с ней часами, расписывался за коробки патронов, что они тратили в процессе, и учил ее всем своим любимым фишкам.
В архиве быстро нашлась папка с нужной фамилией. Открыв ее и пробежав по тексту глазами, Розенкранц удивленно застыл:
«С 6 до 16 лет — приемная семья Арлет;
С 16 до 17 лет — областной интернат имени святого Пафнутия»;
С 17 лет и далее — государственная военная академия, южный филиал. »
В строке с информацией о местонахождении с рождения и до 6 лет стоял прочерк. Розенкранц нахмурился и вчитался в дело. Но больше ничего полезного кроме того, что у него с ней одинаковая вторая отрицательная группа крови, он не нашел. Рост, вес, возраст. Ниже — прикрепленное письмо директора Рикарта с прошением высшему руководству о том, чтобы оставить найденную в разоренном тварями городе девочку в академии под его ответственность. Он вышел из архива и глянул на небо — ни облачка, а солце жарит как сумашедшее. Прошелся до облюбованного еще в первые дни турника, стянул футболку и повис на нем, несколько раз подтянулся, не чувстувая напряжения из-за слишком плотного потока мыслей. Ева Сидя в кровати, я перебирала вырезанные из сигаретных пачек предупреждения и вставляла их в фотоальбом. Настроения не было абсолютно: на утренней пробежке подвернула ногу, завтрак был так себе, но что важнее, проклятый капитанишка ходит как ни в чем не бывало. Морда топором и марширует, к технике отжиманий придирается, притворяясь, будто не он неделю назад чуть руки не лишился, мой нос прикрывая, а потом еще и зацеловывал в комнате. А целовать должна была я, потому что так было бы честно, но тело тогда почему-то как сковало, то ли усталостью, то ли черт его знает чем. Я бы поцеловала не хуже, чтоб он знал, и не только по щекам — спорить не буду, приятно, — а еще и в губы. В конце-то концов долго еще в девках ходить? Но он не поцеловал, отпустил в казарму, а теперь делает вид, что я ему случайная прохожая и вообще он слепоглухонемой. Только руки работают и оценки в ведомости занижают, я видела. Я злобно захлопнула альбом. Ну что со мной не так? Где косячу? До его появления никогда в жизни у меня не было такого высокого балла за дисциплину. По ночам за едой лазила, тоже больше ни разу не попалась. В чем, спрашивается, проблема? Рита вышла из душа и, потянувшись, начала переодеваться. Я скосила глаза, разглядывая подругу. Красивая она у меня все-таки, ноги длинные, чуть ли не от ушей, глаза голубые, а в добавок ко всему еще и пресс стальной. Пресс? Я упала лицом в подушку. Ну конечно пресс, которого мне не видать, наверное, никогда в жизни. Может, проблема все-таки в том, что я толстая. Вроде бы не сильно, но относительно других, все равно свинка получается. Ну да, точно, дело в боках, животе и ляшках. С чего бы Ральфу тогда было шутить, если бы не о чем было? С чего бы капитану на меня смотреть, если вокруг полно красивых девушек с плоскими животами, аккуратной маленькой грудью и голубыми как небо глазами? Поднявшись, я вышла из комнаты и пошла к Гертруде, в тайник за сигаретами. После обеда все валяются по казармам, директор Рикарт вообще спит, никто не увидит. Выйдя на улицу, я тут же заметила виновника всех своих сердечных болей. Вот он, пожалуйста, висит на турнике, весь красивый, мокрый и белый-белый. На секунду показалось, что он посмотрел в мою сторону, я быстро шмыгнула за угол и пошла к стойлу обходным путем. Подождала. Значит, показалось, не заметил. Достав сигарету, я направилась к гаражам военной техники, там удобно прятаться. Уже на подходе закурила. — Кадет Лурия, — гавкнули сзади. Уже точно зная, чей это голос, я медленно обернулась, затягиваясь так глубоко, как это возможно. Капитан стоял у стены, взмыленный после солнца и турника и все еще по пояс голый. Он медленно сделал шаг вперед, нахмурив брови, и мне этого хватило с лихвой. Резко развернувшись, я что есть мочи втопила в сторону гаражей. Зачем побежала — не знаю, но останавливаться в любом случае поздно, за спиной стало слышно шаги. Я резко свернула в проезд между гаражами, потом снова. Плохо, очень плохо. Я не быстрая и не сильная, я выносливая, и сейчас этот навык мне — как рыбе два зонта. Чуть не упав, завернула в узкий проем между стенами, сзади ругнулись. Дальше развилка, в любой из сторон может ждать тупик. Каждый раз, когда срабатывает интуиция, я ощущаю это буквально физически: кончики пальцев начинает покалывать, а в груди становится легко и странно, будто вдыхаешь очень глубоко, но не воздух, а что-то кислое. На бегу потерев пальцы друг о друга, я точно почувствовала, что нужно направо, тогда я точно смогу убежать от него.И свернула налево.
Как только впереди показалась стена, пришлось сбавить скорость. Но сзади топали так грозно и уверенно, что я решила для себя, что сейчас буду таранить кирпичную стену лбом. Даже зажмурилась. За плечи резко поймали и крутанули на 180 градусов, в стену я влетела уже спиной. Капитан, не успевая затормозить, выставил руки и грузно врезался ими в стену по обе стороны от моей головы. — Чего побежала? — хрипло спросили сверху. — А вы чего побежали? — глаза я на всякий случай не открывала. Сердце колотилось по ребрам так, что в ушах отдавало глухими ударами. Вопреки ситуации стало как-то спокойно. Пытаясь продышаться, я откинула голову назад, прижавшись затылком к холодным кирпичам, и открыла глаза. Капитан Розенкранц стоял надо мной, хмурясь и тяжело дыша. По шее вниз стекал пот. Преодолев плечи, капли скатывались на вздымающуюся грудь с едва видными светлыми волосами на ней. Там же болтался военный жетон на цепочке: «Эрик Розенкранц» и дата рождения. Пытаясь как-то отвлечься от разглядывания сумасшедшего нудиста, я собрала мозги в кулачок и начала считать. 24 года. — Ты знаешь своих родителей? — внезапно спросил он, отрывая одну руку от стены и проводя ею по коротким белесым волосам. — Нет, — честно ответила я, — я их не видела, а если и видела то не помню. Он выпрямился и перестал хмуриться. Запустил руку в карман и достал пачку сигарет, взял одну и протянул мне. Думая обо всем и сразу, я не успела отреагировать, поэтому он просто сунул ее мне в губы. Потом закурил и наклонился близко-близко, смотря своими прохладными серыми глазами. Я подкурила тоже. — Я тебе сигарету, а ты мне рассказываешь все, что было с тобой до того, как ты оказалась тут, — он выдохнул дым и посмотрел на меня, медленно остывая и чуть ли не дымясь в тени. — А зачем вам? — За надом, Лурия, — огрызнулся он, но как только я обижено нахмурилась, добавил, — мне интересно. Я села на землю и затянулась, а потом, не думая, правильно это или нет, выдала ему все как на духу. Мои самые первые воспоминания связаны с тем местом. До сих пор не знаю, был это притон, ночлежка, общежитие или все вместе. Там всегда было много людей, они приходили, уходили, иногда громко кричали и ругались между собой. Потом, когда я подросла, и на меня тоже. Они все были не очень красивыми, худыми и грязными. Сейчас я понимаю, что промышляли они вороством, мелким разбоем и прочим криминалом, но тогда для меня они ходили «на работу». Потом «работать» стали брать и меня. Иногда надо было сидеть рядом с женщиной на земле и зачем-то плакать, пока она молилась и причитала. Плакать мне никогда особенно не хотелось, но пришлось научиться давить слезы, потому что тогда ей приходилось больно меня щипать. Иногда я ходила с мужчиной или несколькими: надо было либо отвлечь продавца лавки с овощами, а они брали еду, но продавец почему-то, заметив, всегда кричал на меня, либо пока они отвлекают, самой набрать столько помидоров, сколько смогу. Остальное время я проводила, играя «дома», ползала, бегала и смеялась сама с собой. Мне никогда ее было скучно или грустно, я не чувствовала себя несчастной. Даже тогда, когда кто-то из них приходил пьяным и мог ударить, потому что я топала, или потому что мешалась. Было больно, но я все равно была весьма довольна жизнью, я была счастливым ребёнком, всегда так считала. Иногда приходил большой белый кот. Сначала он шипел и обдирал мне руки до крови, но потом позволил гладить себя, и мы вместе играли с комками пыли. Я назвала его Облако. Облако стал моим первым и самым в мире лучшим другом. Единственным, что омрачало мое веселое детство, было постоянное чувство голода. Еды было мало, она не всегда была свежей и съесть ее было себе дороже. В памяти осталось пару воспоминаний о том, какими костлявыми были мои ноги, как сильно болел живот и темнело в глазах. Наверное, поэтому сейчас я так сильно люблю поесть и имею проблемы с лишним весом и фигурой. Но пускай лучше я буду некрасивой, чем снова испытаю эти чувства. Наверное… Хотя, возможно, капитан и стоит небольшой голодовки. Если я перетерпела это тогда, значит, смогу и сейчас? Потом, когда мне исполнилось 5, меня стали сажать работать одну. Я должна была сидеть на улице рядом с пустой корзинкой и выглядеть очень несчастной. А несчастной я была — мне было очень скучно. Но люди давали деньги. В один из таких дней я сидела на земле, глядя в мутную лужу, думая о том, что не знаю как выгляжу и пытаясь что-нибудь рассмотреть. Зеркал у нас, разумеется не было. И вдруг подошла она — девушка в красивом желтом платье со шляпой на голове. Она говорила по телефону, но оторвалась от него и посмотрела на меня. Она спросила мое имя, возраст, где я живу, а после ответа принесла мне свежих пряников в белой глазури из пекарни. Я тогда слупила их за считанные минуты, мне было очень плохо, а уже ночью начало тошнить. Но я не сказала ей об этом, потому что эти пряники были самым вкусным, что я пробовала в жизни. Так я познакомилась с Оливией, она приходила ко мне часто, разговаривала со мной, а позже я тайком пронесла с собой ту книгу со сказками, и она читала их мне. Дома заметили, что я стала выглядеть бодрее, пытались узнать как, но я молчала, за что и получила несколько раз. А потом наступили тяжелые времена, близилась зима, и они убили моего Облако. Поймали, задушили и зажарили, разведя огонь прямо в помещении, пока меня не было. Тогда я впервые расплакалась не потому, что это было нужно для денег, а потому что не поняла, почему жизнь моего друга оказалась менее ценной чем их жизни. Я убежала оттуда в слезах на ночь глядя, не думая, что может произойти что-то плохое. Но сильно плохого не случилось, я просто просидела до утра в своем рабочем углу, закоченев от горя и холода. Оливия снова пришла, и в этот раз мы ушли оттуда вместе. Она долго говорила с разными людьми, шуршала бумагами, мне было все непонятно, но я молчала, потому что она держала меня за руку. Так, как никто никогда не держал. И она забрала меня домой, познакомила со своим принцем, а он только странно посмотрел на нее, но не стал выгонять. Гарри принял меня, и даже если не полюбил, я очень полюбила его, их обоих. Они отмыли меня, одели, причесали, так я узнала, что у меня коричневые глаза. До этого я видела только цвет своих волос, но даже они после ванной оказались вовсе не чёрными, как я считала. У них обоих были очень красивые голубые глаза, и я очень расстроилась, что у меня не такие. Но то, что я приемная и так было очевидно. Дома у принца и принцессы я отъелась до пухлого ребенка, научилась читать и есть вилкой и ножом. До 16 лет я жила в раю, купалась в любви и заботе, и так же как и в ночлежке не знала ни горя, ни несчастий. Но через пару дней после моего дня рождения, когда мы только доели большой торт, по телевизору впервые стали заикаться о каком-то вирусе, поражающем хищных животных. Тогда его окрестили новым видом бешенства. У человечества начались небольшие трудности. А еще через неделю в дом пришли люди из опеки, они долго ругались с Оливией и Гарри на кухне, а потом просто забрали меня. Позже оказалось, что мои принц и принцесса были иммигрантами с истекшими документами. Новый этап моей жизни назывался интернат. Депортированная Оливия писала мне письма на новое место и спрашивала, как я. А у меня все как всегда было хорошо. В первые дни меня попытались обижать, но как бы хорошо меня ни воспитывали, в глаз дать я могла. И я дала. Тогда нам объявили выговор, а мне — особенный, за вырванный чужих волос и сильный укус. Больше ко мне не приставали. Я жила со всеми мирно, там же и научившись курить. Так просто было принято там, за сигареты можно было «купить» у старших сладости и нитки для плетения браслетов. Потом мы сами стали старшими, я думала о том, как выпущусь и сразу поеду к Оливии и Гарри, чтобы крепко-крепко их обнять, чтобы меня снова погладили по голове. Теперь я сама умела готовить, научилась печь плюшки, печенья, пироги, и мечтала накормить их сама, чтобы отблагодарить. Но за полгода до моего 18-летия все-таки случилось плохое. Вирус оказался не бешенством, а чем-то новым, что люди не умели лечить. На города стали нападать стаи животных, точнее тех, кем они стали. Той ночью я проснулась от странного покалывания в кончиках пальцев и легкости в груди. Уснуть не смогла и решила сбегать в подвал, к тайнику с сигаретами. Прямо в пижаме я тихо спустилась вниз, но когда собралась выйти, услышала крики. Ночью в интернате часто много что происходило, иногда и кричали, но это был не просто крик. Это был вопль ужаса и боли. Я быстро захлопнула люк подвала. За ночь я скурила всю пачку, пока наверху не перестали кричать. Наверное, все кончилось, думала я вылезая. Но лишь выбравшись, поняла, что кричать перестали не потому что все кончилось, а потому что некому было кричать, никого не осталось. Столько крови я видела впервые в жизни, она была везде, ее было столько, что даже не верилось, что это правда кровь. Я вышла из интерната и долго молча бродила по улице, ведомая странным чувством внутри. Оно привело меня к зданию, где под обломками лежал живой человек. Живой, просто придавленный упавшим баннером. Это была Рита. Я помогла ей выбраться, мы покурили и познакомились. У нее была сломана рука, но она держалась умницей, как взрослая, ей было уже 20 лет. А потом мы набрели на тварь. Один волк почему-то решил остаться в уничтоженном городе. Он медленно повернул морду и в тот момент я почувствовала, как внутри все леденеет. И поняла, почему их называют тварями. Он захрипел и пошел к нам. А потом взвыл, протяжно и жутко, как настоящий бы никогда не завыл, и бросился к нам. Но не добежал, его сшибла автоматная очередь. Появились люди в военной форме. С ними был директор. Они забрали нас с Ритой, ей залатали руку в лазарете академии. А потом дядя Рикарт спросил: «ну и куда тебя девать?», и я ответила «никуда». Просто повинуясь какому-то инстинкту, я знала, что остаться тут будет правильно. И я осталась. Рита сказала, что будет со мной, потому что родных у нее не осталось, и теперь есть только я. Я была не против, чтобы она стала моей семьей. — А потом через полтора года тут приехали вы и Итан, — подытожила я, не глядя на капитана. Я счастливый человек, я была счастливым ребенком и никогда не грустила и не скучала. Просто сейчас после рассказа почему-то стало тяжело в груди и голове. — А про то, как ты оказалась в ночлежке знаешь что-то? Где родители? — он спрашивал очень серьезно, как о чем-то супер важном, и я почувствовала себя на допросе. — Понятия не имею. Либо меня туда подкинули, либо кто-то из этих людей возможно был моей родней. Но они не называли друг друга по фамилия, использовали имена, клички и «эй, ты». — Ты бы хотела сменить фамилию? Все-таки она у тебя от людей, которые принесли тебе проблем в жизни, — он задумчиво смотрел на меня сверху вниз, опираясь на стену гаража. Да, подумала я, хотела бы. На фамилию Розенкранц например. — Нет, — я поднялась и стала, неудобно извернувшись, отряхивать штаны, — это моя фамилия, и мне все равно, как я ее получила. Меня зовут Ева Лурия, и к ним я не имею никакого отношения. Он кивнул, какое-то время наблюдал за моими попытками, потом подошёл и, взяв за плечо, развернул к себе спиной. И начал широкими движениями отряхивать мою многострадальную задницу.
