Не место на войне

      Жизнь стала тяжелой. По всем параметрам. Будни стали неприятными, бои не страшными, даже твари перестали вызывать какие-либо эмоции. Эрик просто пробивал их пустые черепушки одну за другой, уже даже не считая. Получил повышение и теперь был капитаном своей базы и еще двух смежных. Вернулись и кошмары. Правда, от кошмаров в них осталось одно только название — просто ряд серых неприятных картинок. У него даже пропал странный холодок по затылку при их виде.       Спасали только частые бои. Твари, видимо, обосновали себе гнездо неподалеку и теперь перли на базу визжащей толпой почти каждый день. Ну и хорошо, вот и славно, думал он. Больше воюешь — меньше спишь, меньше спишь — меньше думаешь. А думать не хотелось совсем. Фарс постоянно напоминал ему своим встревоженным видом о том, каким заторможенным и мало адекватным он стал. Друг беспокоился, но не задавал вопросов, просто маячил рядом, сочувственно смотрел, вздыхал, бегал чуть ли не каждый день с важными документами к секретарю, иногда приносил поесть.       Есть не хотелось. За год он сбросил килограмм десять, и из медведя высох до черт знает кого. Самое страшное во всей этой ситуации то, что ему вдруг резко осточертели любимые плюшки с сахаром. Как отрубило. Или оторвало вместе с какой-то важной частью души.       Приезжал генерал, глянул на него и отправил в увал на недельку. И вот он, весь какой-то нелепый и особо помятый явился на порог отчего дома. Справедливости ради стоит заметить, что там он оттаял. Отъелся на маминой еде, отогрелся в ее и отца заботе, потренировался с младшим братом. Все-таки хорошая это штука — дом. Он почувствовал, что пришёл в норму, что нужно как-то жить дальше. В груди стало болеть не так сильно. Дом — это такое место, где кто-то думает о тебе. И подсознание не переставало шептать, что его родное место не только тут.       Отъелся, отмылся, зализал свежие шрамы. При взгляде в зеркало даже не поморщился, потому что наконец узнал себя. Так держать, молодцом, стал поживее. Все вернулось на круги своя.       Дылде обещал приехать в воскресенье, но в субботу вечером оказалось, что старый приятель едет в сторону его базы.       Собрал вещи, поцеловал маму, обнял отца, потрепал по голове брата, даже улыбнулся и поехал в часть. Там, как и полагалось субботнему вечеру было тихо. Эрик прошел в свою комнату, покосился на торчащий из косяка дротик, по привычке подергал. Тот, как и всегда, не поддался. Кивнул сам с себе. Он просто не стал его вытаскивать. С одной стороны дротик бесил его, с другой — напоминал про то утро. Скинув ботинки, он прошел к кровати и потоптался по желтому коврику, сразу приходя в себя, и таким образом подтверждая, что все в порядке.       К Фарсу заходить не стал, пусть утром будет сюрприз, пошел сразу к секретарю, расписаться о прибытии. Дойдя до главного здания и привычно без стука распахнув дверь, остановился на месте и уставился на новое потрясение последних недель.       Техника боя дылды подразумевала скорость и гибкость. И он действительно был гибким. Однако, Эрик никогда не подозревал, насколько. Шанс удостовериться в этом предоставился замечательно: Итан Фарс собственной персоной лежит спиной прямо на бумагах, разведя ноги почти в шпагат, и приглушенно постанывает в сгиб локтя, пока его втрахивает в стол секретарь третьей оборонной базы. Розенкранц ожидал, что однажды раскроет личность загадочного зеленого сердечка на экране телефона друга. Но не ожидал что так. Секретарь — невысокий худощавый парнишка с длинными волосами, собранными в хвост, резко остановился, повернул голову и уставился ему в глаза, пальцем поправив очки на носу. Тела Итана он, к слову, так и не покинул. Фарс же, выйдя из прострации, убрал руку от лица, взмыленно и неадекватно проследил взгляд любовника и вскрикнул, нелепо дернувшись и поджав ноги. Потом просто закрыл лицо руками.       Эрик еще раз окинул их взглядом, не без радости про себя отмечая, что точно любит женщин и в данной ситуации ничего особого не чувствует. Потом растерянно махнул рукой и вышел, вежливо прикрыв за собой дверь, и пошел обратно к себе. Потом распишется.       На то, чтобы осознать, что его лучший друг трахается с мужиком, а именно с очкастым коротышкой из бумажного отдела, у него было минут восемь после возвращения. По истечении этого времени в комнату вбежал сам виновник, уже вполне одетый и приличный, и остановился у двери, смотря на него как-то странно стеклянно. Эрик молча вытаращился в ответ и смотрел до тех пор, пока с удивлением не заметил, что глаза Фарса наполнились слезами.       — Да не молчи ты, — задушено просипел он.       — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил капитан в ответ и прикусил язык, поняв, что прозвучало грубо и презренно.       Итан тяжело сморгнул, позволяя слезам покатиться по щекам и, сморщив нос, с дрожащими губами вдруг гордо вздернул подбородок.       — Было здорово с тобой дружить, — сообщил он и развернулся к двери, собираясь выйти, — Пока.       — Ты совсем дурак? — блондин ляпнул первое, о чем подумал, смутно начиная понимать, в чем дело.       — Нет, Эрик, я не дурак, — сорвано ответил дылда и уперся лбом в дверь, — я гей, а не дурак.       — И поэтому ты решил, что мы больше не друзья?       Итан так и не нажал на ручку двери и остался молча плакать около нее. Спустя две минуты он обернулся, вытирая, красные глаза, и прислонился к ней спиной.       — Что ты имеешь в виду?       Розенкранц вздохнул и поднялся, устало, похрустев позвонками.       — Ты правда считаешь, — терпеливо повторил он, — что из-за того, что я узнал, что ты гей, ты мне больше не друг?       — Да.? — растеряно выдавил зеленоглазый.       Эрик прошелся по комнате, а потом сел на подоконник, приоткрыл окно и закурил.       — Все-таки ты больше тупица чем гей, — сделал глубокую затяжку, — Смотри мне в глаза и слушай внимательно.       Дылда послушно посмотрел прямо в его глаза, и он вдруг понял, что это происходит с ним не впервые. И понял, сколько плохих слов он сейчас готовится услышать. Он хорошо помнил, что до смерти Фарса старшего, они с сыном не общались, но Итан никогда не упоминал причину. Какого это, когда отец отказывается от сына из-за его любви? Сколько раз он слышал унижения и издевки из-за нее же? Насколько это больно? Эрик не знал.       — Мне все равно, кого ты там любишь, — наконец подобрал слова он, выдохнув дым, — Я не понимаю, как можно любить парня, не понимаю, как можно целовать его и спать с ним. Я никогда этого не пойму, потому что я не люблю мужчин, я не такой как ты. Но я приму это и не скажу ни слова против, потому что ты мой друг, блять, — мысль о том, что дылда решил, что будет брошен, неприятно уколола, — И я тебя люблю. И ты прекрасно знаешь, что, я вкладываю в эти слова. Ты был геем когда заговорил со мной в академии, был геем, когда тащил меня в окоп на поле боя, был геем, когда сам истекал кровью у меня на руках. И это никак не мешало тебе быть близким мне человеком. И не помешает.       — Ты не злишься? И тебе не противно? — заторможенно спросил Итан.       — Нет, конечно, дурень. С кем спать, это только твое личное дело. Но друг ты мне вне зависимости от обстоятельств.       Фарс запоздало икнул и снова заплакал. А потом, как он любил это делать, пошел сентиментально обниматься. Розенкранц готовно обхватил его одной рукой и хлопнул лапой по плечу, с удивлением понимая, что не соврал и правда не чувствует ничего плохого из-за того, что друг оказался по мальчикам.       — А не боишься, что я к тебе лезть начну? — придя в себя, Итан наконец решил съязвить и даже слегка улыбнулся.       — Не-а, — усмехнулся в ответ он, — я не твой типаж, это раз. Ты меня обожаешь как друга и начальника, это два. И я оторву тебе руки, если ты протянешь их к моей заднице, это три. Друг лишь вымученно засмеялся и посмотрел на него с такой благодарностью в глазах, что у Эрика приятно согрелось в груди. Ну гей и гей, чего уж теперь.       — И давно вы это? Ну, с секретарем? — докуривая спросил он.       — С Оливером? — Итан заулыбался как влюбленная школьница, — Уже год как. Помнишь тот день, когда все под новый год напились и разбрелись кто куда? Я тогда на него наткнулся, зайдя за документами. — И? Итан с улыбкой закатил глаза и уселся на кровать друга.