По ту сторону стекла

Я стою на балкончике своей маленькой, убого обставленной квартирки, и, обнимая ладонями большую оранжевую кружку, дую на горячий ароматный чай. Это всё, что досталось мне в жизни, все регалии после преданной службы своей родине. Жалкая халупа с облупившейся бежевой краской на стенах; узкая, до омерзения жёсткая кровать; скрипящий стол в углу, еле выдерживающий вес ноутбука и электрического чайника. Всё моё богатство, окидывая взглядом которое, мне хочется от души ругнуться, но я сдерживаюсь, с силой сжимая челюсти и стараясь как можно меньше времени проводить в этой клетке. Уговариваю себя, что всё это не имеет никакого значения, что это — никому ненужное, лишнее, это всё суета, дрянь, мусор. Мне хочется совсем не этого. Я желаю простого спокойствия, и моя квартирка даёт мне его с лихвой. Так тихо, как здесь, больше не может быть нигде. Наверное этот район Лондона просто забыт жизнью, она обходит его стороной, как девушка, вечером спешащая домой и старающаяся проложить свой маршрут подальше от тёмных мрачных закоулков. Я усмехаюсь таким мыслям, последнее время всё чаще всплывающим в голове, и смотрю на панорамное окно в доме напротив. Оно всегда темно. Я ещё ни разу за три месяца не видел, чтобы двигались белые полупрозрачные шторы или загорался свет. Поразительно, но мне было крайне интересно, есть ли хозяин у этих апартаментов, а если нет, то сколько может стоить удовольствие — пожить там хоть несколько дней? Я представлял себя, просыпающегося утром на огромной кровати, застеленной мягким бельём; размышлял, что бы я делал, чем бы занимался, будь у меня такая великолепная жилплощадь. Наверняка там шикарная обстановка, огромная кухня, чудесная ванная комната, и всё это непременно светлое, нежных тонов. Горько улыбаясь, заглядываю в кружку, где дрожит уже остывший чай. Сумерки поглотили переулок и дом напротив, стоящий всего в нескольких метрах. Я вижу, как в окнах зажигается свет, смотрю на людей, двигающихся по ту сторону стекла, и мне становится невыносимо горько от мысли, что там, в этом оплоте семейного счастья живут те, кто и понятия не имеют о том, что за ними наблюдают и злятся на их мелкие радости, такие незначительные, но такие невероятно нужные и важные для того, кто лишён этого. Я вновь чувствую, как меня поглощает злость, сжимаю пальцы и закрываю глаза, глубоко вдыхая прохладу весеннего вечера. Мне хочется завыть, но я стискиваю зубы всё сильнее, пока не чувствую, что ещё чуть-чуть и они начнут крошиться, не выдерживая давления. Вдруг мои веки что-то обжигает. Распахиваю глаза и несколько раз удивлённо моргаю. В квартире моей мечты вспыхнул яркий свет. Отставляю кружку и жадно вглядываюсь, в надежде, что сейчас раздвинутся шторы и я наконец узнаю, кто обитает там, в этом белоснежном раю. И, словно услышав мою мольбу, ткань медленно плывёт в сторону. Я вижу золотистые обои, пушистый ковёр, нежнейшего кремового оттенка, на полу. Прищуриваюсь, сжимая ладони на бортике балкончика, и вытягиваю шею. Штора, будто издеваясь, насмехаясь над моей нетерпеливостью, замирает, и я издаю досадливый стон, тихо чертыхаясь. Мне мало, я хочу, я должен увидеть больше! Я горячо шепчу: «Прошу, пожалуйста, ещё немного…» — и почти слышу щелчок механизма, заставившего ткань двинуться дальше. И вот уже открывается вид на изножье кровати, аккуратно застеленной шёлковым покрывалом в тон ковра, с рассыпанными в изголовье маленькими подушечками ярких игривых расцветок. Они особенно приковывают к себе внимание, как клумба цветов посреди асфальта. Глаза, насладившись этой радугой, перебегают к стене, и я вижу кожаное кресло, практически белое, со слегка бежевым оттенком там, где его касались бёдра. Мне кажется, что я нырнул в чашку с капуччино, и даже чувствую его сладость на языке. Но где же хозяин этого великолепия? Я быстро осматриваю комнату, но в ней нет ни единой живой души, хотя весь вид жилища практически кричит о том, что здесь есть владелец и он очень ревностно следит за каждой мелочью, ухаживает за каждым предметом. Комната дышит жизнью, она светится энергией и… нежностью? Я глубоко вдыхаю и отрицательно мотаю головой. Нет, здесь что-то другое. Здесь живёт… Мысль не успевает сформироваться, когда я вижу его. Он быстро, даже немного нервно, входит в комнату и, словно задумавшись, замирает у кровати, склонив голову. Он высок, строен, но я не успеваю рассмотреть его лица, которое прячется под густыми чёрными кудрями, упавшими на лоб и закрывшими глаза, нос. Но вот его губы, пухлые, чётко очерченные и очень женственные, видны великолепно. Мне мало воздуха, я забываю, что нужно дышать, и наклоняюсь вперёд, в жадном стремлении разглядеть как можно больше. Мужчина, дёрнув плечами, словно ему холодно, медленно расстёгивает пиджак, не глядя бросает его в кресло. Ткань падает точно на сидение, и я нервно глотаю, дёргаясь, будто меня полоснули ножом, оставив на груди обжигающе-болезненный порез. А там, за стеклом, он, повернувшись спиной, сдёргивает с себя лиловую сорочку, которая мягко планирует на ворс ковра. Я зажмуриваюсь, отцепляюсь от бортика и хочу уйти, ведь это слишком интимно, слишком откровенно, чересчур возбуждающе. Я не могу позволить себе такой вольности — смотреть. Разворачиваюсь, делаю один шаг и слышу мягкий глубокий голос: — Добрый вечер. Меня толкает разрядом дрожи, и я резко оборачиваюсь. Мужчина, бесшумно отодвинув одну секцию окна, стоит, подняв руку и уложив ладонь на тонкую раму. Пальцы другой руки покоятся на бедре, обтянутом чёрной тканью брюк. Я вижу, как плавно поднимается его бледная грудь, когда он делает вдох, и несмело отвечаю, улыбаясь: — Здравствуйте. Он приподнимает уголки губ и ехидно интересуется, убрав руку с бедра и медленно проводя пальцами по кудрям: — Даже не досмотрите до конца? Я вспыхиваю, кашляю, беря пару секунд форы, чтобы успокоить вдруг взбрыкнувшее сердце, и уточняю: — Что, простите? Мужчина укладывает голову на раму, прикрывает глаза, пряча насмешливый взгляд под пушистыми ресницами, и поясняет: — Вы осмотрели комнату, полюбовались на мою спину, а сейчас, как только дело дошло до брюк, Вы решили сбежать. Напрашивается два вывода: либо Вы разочаровались, либо Вам стало стыдно. Надеюсь на второй вариант, потому как не перенесу того, что кто-то считает моё тело не привлекательным. Так как? Что Вы скажете на это? — его ресницы вздрагивают, и я отчётливо вижу серые всполохи злости, сверкнувшие и тут же пропавшие. Мне становится душно, хотя всё тело потряхивает мелким ознобом. Я не знаю, что можно ответить на такую неприкрытую провокацию, поэтому просто решаю, что не позволю насмехаться над собой первому встречному, пусть и такому великолепному в своей откровенной наглости. Вернувшись на своё место, я зло произношу, вновь укладывая ладони на бортик: — Продолжайте, а я решу, какой из вариантов мне больше подходит. Поразите меня, — строго слежу за своим голосом, не позволяя ему предательски дрожать, и я вполне удовлетворён тем, как мне удалось произнести эти фразы. Почти хладнокровно, почти отстранёно, практически спокойно. А то, что в душе разбушевался ураган — слишком личное, чтобы показывать это всяким… Мужчина хмыкает, делает шаг назад, расстёгивает пряжку ремня и медленно тянет «молнию» вниз, не отрываясь глядя прямо мне в глаза. Я резко сглатываю, когда его пальцы осторожно выталкивают пуговицу из петли и берутся за пояс. Он стоит и словно чего-то ждёт, внимательно разглядывая моё лицо. Я не знаю, что сейчас оно выражает, но чувствую, как предательский румянец окрашивает щёки. Мой визави усмехается и, наклонившись вперёд, плавно спускает брюки. Я с ужасом и с каким-то животным наслаждением замечаю, что на нём нет белья. Сейчас, когда он выпрямится, его тело будет полностью обнажено. Пока я могу наблюдать только его ровную гладкую спину и свесившиеся кудри. И я, не выдерживая дикой волны возбуждения от всего происходящего, быстро провожу ладонью по своему паху, где набирает силу огонь желания. Он, обжигая и комкая нервы, уже прокатился по плечам, хлестанул по груди, и теперь обосновался там, где ему всегда рады, там, где его давно ждали и желали. Не в силах осознать, что же творю, я расстёгиваю ширинку и достаю свой член, уже налившийся кровью. Мужчина никак не мог увидеть того, что происходило, ведь между нами был холодный бортик балкона, но когда он, подняв корпус, смотрит на меня, я понимаю, что он знает всё. Меня дёргает к бетонной перегородке, и я еле успеваю схватиться за неё свободной рукой, тихонько охнув на движение пальцев по стволу. Перед глазами вспыхивают яркие точки, которые на несколько мгновений лишают меня зрения. Когда пелена первой волны удовольствия тает и мой взгляд фокусируется, я охаю громче. Мужчина стоит, прямой, как натянутая струна, и плавно оглаживает полностью эрегированный член, окружённый курчавыми тёмными волосками. Его затылок обнимает ладонь другой руки, губы слегка приоткрыты, и я слышу, как он шумно вдыхает, когда пальцы скользят к основанию. Он слегка покачивает бёдрами навстречу движению ладони, а я, всё быстрее и жёстче двигаясь по собственному члену, выдыхаю жар горячих стонов, тихих, но отчётливо слышимых тому, кому они предназначаются. Мне страшно от картин, всплывающих в голове, от желаний, охвативших всё моё тело. Я хочу дотронуться до этой молочно-белой кожи, хочу заменить его пальцы своими, провести языком по его губам. Он должен, он обязан быть вкусным, сладким, жарким, удобным, мягко-податливым… Он не может быть другим; он то, чего желают даже под страхом смерти; то, что должно принадлежать всем и никому. То, что будет твоей гибелью, то, что выпьет всю твою сущность, без остатка, превратив тебя — полного жизни — в чёрную пустоту. Он — бездна… Я сжимаю зубы и рычу, почувствовав мгновение обманчивого спокойствия, а потом внутри вспыхивает пламя, убившее все чувства и эмоции, оставляющее после себя опустошённое сознание и дикие импульсы оргазма, полностью сожравшего силы. Я не хочу дышать, но резко вдыхаю. Я не хочу стонать, но делаю это громко и развратно-протяжно. Я не хочу дрожать, но меня трясёт как на электрическом стуле. Я не хочу жить, но жизнь хочет меня… Я смог открыть глаза спустя несколько минут, когда полностью восстановил дыхание и успокоил сердце. Штора была закрыта, и я с ужасом смотрел на ткань, за которой вновь было темно. Проведя по лицу ладонью, я усомнился, что всё это было реальностью. Возможно, на меня подействовало долгое воздержание и мне просто привиделось, разум сыграл со мной злую шутку? Я всё смотрю на тёмное окно, а в мою дверь тихо стучат. Вздрогнув, я быстро поправляю одежду и открываю. Портье смущённо протягивает мне сложенный пополам листок. Я сую ему в руку монетку, благодарно киваю, закрываю дверь и разворачиваю лист. Прочитав, кидаю злой взгляд на соседний дом. — Вот сука! Ну, погоди у меня! — отшвырнув записку, я выбегаю из квартиры. «221В У меня очень удобная кровать, как ты успел заметить»…