В кандалах идеальности

      Освещение в клубе было дерганным и агрессивным. Резкие вспышки контрастных цветов то сменяли друг друга в подобии ритма, то рассыпались совершенно бессистемным мерцанием. Музыка не отставала, отбивая громовой дабстеп прямо на барабанных перепонках несчастных гостей. Обстановка не располагала к разговорам, даже чтобы заказать выпивку, приходилось сильно повышать голос и наклоняться к бармену. Возможно, представители других видов более мягко воспринимали звуки, но для человека они балансировали на грани того, что можно было стерпеть. Для человека было только два варианта действий: либо покинуть заведение и поискать другое, поспокойнее, либо поддаться примитивным ритмам, пронизывающим хаотичную какофонию звуков, и позволить им увлечь себя на танцпол, в гущу тел, извивающихся в иступлённом, почти ритуальном танце. Только два варианта… но коммандер Шепард всегда умела найти и третий, если предложенные её не устраивали. Вот и сейчас она осталась сидеть за стойкой и жестом велела бармену подлить ещё в её стакан. Свет гипнотизировал, переливаясь в густой жидкости миллионами оттенков и бликов. Шепард наблюдала за их танцем и вопреки обыкновению радовалась, чувствуя, как не предназначенный для людских тел алкоголь огнём прокатывается по нутру и туманит разум. Коммандер Шепард ненавидела терять контроль и никогда не позволяла себе глупых, необдуманных поступков. Скажи ей кто-нибудь в той, прошлой жизни, что однажды она окажется за барной стойкой на Омеге, и не по заданию коммандования, а чтобы целенаправленно напиться — она бы посмеялась или возмутилась — зависело бы от того, кто высказал такое бредовое предположение. Но сейчас это не казалось бредом, напротив! Бредом было всё остальное с того самого момента, как она открыла глаза и увидела серый потолок лаборатории. Она не помнила двух лет, проведенных там в качестве подопытной крысы доктора Лоусон, как не помнила и облаков, райских кущ или котлов с раскаленной смолой. Можно было бы подумать, что её каким-то образом «выловили» после гибели корабля, а амнезия — закономерное следствие кислородного голодания. Это было бы так логично… но даже тогда Шепард чувствовала, что ответ не будет таким простым и безопасным. Потом ей сказали, что она умерла. Почти. И холод, поселившийся внутри с самого пробуждения, стал пахнуть сырой, холодной землей. А ещё пустотой космоса, у которой не было ни вкуса, ни запаха, но было ощущение. Шепард сделала ещё один глоток и продолжила наблюдать за извивающейся в едином ритме толпой. Она не представляла, как переварить известие о собственной смерти и не была уверена, что это под силу человеку в здравом уме, но вскоре оказалось, что на примирение с внутренними демонами нет времени — ну хоть что-то осталось неизменным! Призрак рассказал ей об исчезновении человеческих колоний, Коллекционерах и о том, что про Жнецов все благополучно забыли, стоило ей отдать концы. Веский повод восстать из мертвых, не так ли? Восстать из мертвых, взять себя в руки и отправиться разгребать этот бардак. Как там звучала та поговорка, которую любил Джокер? «Смерть не является уважительной причиной для неявки на работу»? Вот уж точно! Шепард зло, надтреснуто усмехнулась, заглядывая в стакан. Контроль…количество вещей, которые она должна была контролировать и удерживать в рамках увеличивалось по экспоненте. В её рабочем терминале задачи располагались длинным списком, рассортированные усердной Келли, снабженные пометками и множеством всплывающих подпунктов и разделов. Аккуратные строчки не занимали много места, но стоило начать о них думать — они будто распахивали дверь в бесконечность, и Шепард чувствовала, что соскальзывает с порога, утрачивая всяческий контроль и погружаясь в совершенно неконструктивную, бестолковую панику. Когда последний раз с ней случалось подобное? Должно быть на Мендуаре, в тот момент, когда привычная и спокойная жизнь вдруг взорвалась режущими осколками. Шепард до сих пор помнила тот день не как любой другой, а как бессвязный набор вспышек-воспоминаний, и единственное, что связывало их вместе — ощущение животного ужаса, паники и полнейшей беспомощности. Разум будто утратил тогда способность составлять цепочки мыслей и управлять окаменевшим телом, он мог только фиксировать происходящее как камера. Да, это был единственный раз. Хотя… Шепард замерла, не донеся стакан до губ, и поморщилась. Нет, неправда. Был и ещё один случай. Совсем недавно, уже в этой, второй её жизни. И может, тот факт, что реакция оказалась точно такой же, подтверждал, что она — это всё ещё она, а не клон, не осознающий своей природы. Это утешало. Чуть-чуть. Хотя Шепард предпочла бы обойтись без этого доказательства и продолжать мучаться сомнениями, лишь бы только никогда не видеть, как лучший друг валится на пол, и под ним начинает стремительно растекаться густая синяя лужа. Как струйки крови ползут всё дальше и дальше, находят щели между плитами пола и заполняют их, устремляясь прочь и унося в себе его жизнь. Говорят, что в момент смерти перед глазами проносятся воспоминания, Шепард не помнила ничего подобного, когда беспомощно барахталась в космической пустоте и умирала от удушья, а вот когда Гаррус рухнул на пол с развороченным лицом, перед мысленным взором Шепард пронеслись, казалось, все воспоминания, связанные с ним. Встреча на ступенях Президиума. Напряженная стычка в клинике доктора Мишель. Спонтанное приглашение на «Нормандию». Десятки совместных боевых операций, в которых они действовали как напарники, прослужившие вместе долгие годы. Десятки разговоров в полумраке трюма, во время которых они то болтали о незначительных глупостях, то — неожиданно для самих себя — делились не самыми светлыми воспоминаниями, оставившими глубокий след и во многом сформировавшими личность. Шепард помнила вылазку на «Феделе». Когда Гаррус предпочел арестовать сволочного саларианца, а не пристрелить его на месте, она ощутила сразу столько всего… гордость за него, удовлетворение от того, что сумела подобрать правильные слова во время их разговоров, огромное облегчение. Ей было совсем не жаль саларианского мясника, но отчего-то очень не хотелось, чтобы Гаррус в своем стремлении воздать ему по заслугам, перешел грань. Может, именно в тот момент Шепард осознала, что этот турианец стал для неё другом, а не просто боевым товарищем и членом экипажа. За членов экипажа капитан несет ответственность, за боевых товарищей готов рисковать жизнью… но ни одна инструкция или кодекс чести не говорят, что за боевых товарищей или членов экипажа капитан должен так переживать. Женщина залпом допила напиток, и бармен тут же наполнил её стакан вновь, заслужив кривую, одобрительную усмешку. Шепард смотрела на выпивку и не желала думать ни о Коллекционерах, ни о Жнецах или своем странном посмертии. И уж точно она не желала видеть под веками призрачные вспышки воспоминаний о теле Гарруса, распластанном на полу и о том странном ступоре, в котором пребывала, пока не услышала уверение Мордина, что турианец выживет. Она так и не смогла в полной мере объяснить себе, почему даже сейчас время от времени видит кошмары с повтором той сцены. И она не особенно хотела разбираться. Право слово, очередь вопросов и без того была угнетающе длинной. Шепард хотелось забыть об этих вопросах, хоть на один вечер выдавить их из головы и заставить заткнуться сонм голосов, который шумел на грани сознания как океан… или как белый шум, в котором некоторые слышат голоса мертвых. Эти голоса звали её действовать, умоляли спасти их, проклинали, напоминая, что каждая минута её промедления стоит кому-то жизни. Они требовали собраться и выполнять свой долг, одни говорили, что она обязательно справится, что она сильная и это её предназначение, другие кричали, оскорбляя и кляня, а третьи просто вопили и хрипели в предсмертной агонии, красноречивее всех прочих напоминая о том, что поставлено на карту. Обычно Шепард слушала и находила в них ту опору, которая не позволяла упасть и разбиться даже в самые тяжелые моменты, но сейчас ей так хотелось тишины! Так хотелось оглохнуть и забыться, перестать быть проклятущим коммандером Шепард, которая должна спасать грёбаную галактику просто потому что… должна и потому что кто-то убежден, что она сможет! Альянс, Призрак, Совет, собственный экипаж… все они в той или иной мере возлагали на Шепард надежды. И чем больше была осведомленность о действительном положении дел, тем больше была эта надежда. Шепард опрокинула ещё одну стопку и вспомнила недавний разговор с Андерсоном. Они стояли у перил на террасе одного из парков Цитадели и смотрели на городские кварталы, медленно погружающиеся в искусственные сумерки. Шепард никогда не приходило в голову жаловаться бывшему наставнику на жизнь, но в тот вечер их разговор как-то сам собой свернул на воспоминания об Иден Прайм и вопросы судьбы. — Оказаться в нужном месте в нужный момент — это талант, — Андерсон говорил без иронии, хотя его губ коснулась скупая и не слишком веселая улыбка. — Ты всегда это умела. — Тот ещё талант, — фыркнула Шепард, вспоминая потасовку у маяка и свои действия, которые, похоже, определили всю её дальнейшую жизнь. Или две. Андерсон посмотрел на неё задумчиво и проницательно. Следующий вопрос прозвучал буднично, но ничего будничного в нем на самом деле не было. — Это мог быть Аленко. Он справился бы? Шепард промолчала, рассматоривая засыпающую Цитадель, но не потому, что ответом было «нет», и сказать это вслух показалось неэтичным. Она не знала ответа, но знала, что даже будь возможность вернуться на Иден Прайм сейчас, зная всё, она бы изменила судьбы бедняги Дженкинса и Найлуса, но у маяка действовала бы так же. Шепард со злостью стукнула стаканом о барную стойку и прорычала бармену «ещё!». Она никогда не умела отходить в сторону. Никогда, черт бы всё побрал! Будь то детская потасовка, когда её друга обижали старшие ребята и они оказывались вдвоем против пятерых, или проклятый маяк, в недрах которого вот уже 50 тысяч лет звучал несмолкающий крик протеан, проигрывающих свой бой. Бармен посмотрел на гостью каким-то странным, оценивающим взглядом, но после небольшой заминки всё же потянулся за бутылкой. Шепард наблюдала за его текучими, но слишком медленными движениями. Вот трехпалая рука вытягулась и цепко ухватила горлышко… всё было как в замедленной съемке… вот подтянула бутылку и наклонила её над стаканом… понятно почему турианцы предпочитают ходить в броне, у них до смешного нелепая гражданская одежда. Шепард подперла щеку ладонью и смотрела, как напиток льется в стакан, но рукав турианца-бармена отвлекал её. Дурацкая одежка. Недостаточно мешковатая, чтоб полностью скрыть очертания руки, но и недостаточно облегающая, чтобы подчеркнуть рельефы пластин и мускулы, из-за этого рука кажется тощей. А ведь вряд ли турианец, работающий в подобном заведении, пренебрегает тренировками… Шепард пригубила напиток, и на этот раз он не обжог, а растекся внутри ласкающим теплом, но оставил терпкое, острое послевкусие — будто сладкое пирожное с посыпкой из острого перца… Она вновь посмотрела на бармена, но почти сразу фыркнула и перевела взгляд на танцующую толпу. Нет, либо броня, либо вообще без рубашек. Без рубашек турианцы выглядели экзотично и странно, но отнюдь не нелепо. Память услужливо подкинула воспоминание о том, как совсем недавно Шепард застала Гарруса за тренировкой именно в таком виде. Она так и не выдала своего присутствия тогда, осталась в тени и молча наблюдала как друг отжимается и делает непривычные для людей упражнения. Видеть его без брони было странно: с одной стороны его стало…меньше, с другой — так куда заметнее стали его смертоносная ловкость и стремительность, их Шепард помнила по прошлой жизни. Хотя…она щурилась в своем теневом убежище и думала, что в той старой броне эти качества виделись качествами хорошо натренированного бойца, а сейчас, когда не было никакой брони и глазам представали непривычные линии пластинчатого торса и мускулистых, жилистых рук — это было скорее ловкостью и стремительностью природного хищника. Очевидно опасного и столь же очевидно красивого той особой красотой, которой могут похвастаться только по-настоящему смертоносные создания. Шепард тогда подумывала выйти из укрытия и предложить потренироваться вместе, ей хотелось узнать, кто одержит верх…и ей хотелось узнать, какому все эти пластины наощупь. Но она отказала себе в этом желании. — Я знал, что ты была там, — голос, раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть. Дыхание замерло на губах, но Шепард не обернулась. - Откуда? — Учуял. — он подошел к ней вплотную, трехпалые руки легли на обнаженные плечи, а лицо уткнулось в её волосы на затылке. — Почему ты не вышла? — его двухтональный голос вибрировал, переливаясь богатством интонаций. — Почему не сделала того, о чем думала? — Это было бы… — Шепард глубоко вдохнула, прикрывая глаза, ощущение горячих рук на плечах очень отвлекало её. — …неуместно. — Неуместно? — он склонился к её шее, усмехнувшись, и Шепард вздрогнула, почувствовав прикосновение жестких турианских губ. Она хотела было присечь это…или как минимум напомнить, что они в общественном месте, но, открыв глаза, поняла, что бар остался позади, теперь до них доносились только приглушенные дверями и расстоянием отголоски музыки. Омега горела и переливалась разноцветным неоном, пышущие им яркие островки соседствовали с провалами чернильного мрака неосвещенных переулков. Они стояли в одном из таких, отделенные от всего мира. Розово-алый свет высвечивал только одну сторону лица Гарруса, проявляя все трещины в пластинах и углубляя тени глазных впадин. Он же отражался в зрачках, заставляя их по-настоящему светиться. Шепард смотрела в эти глаза и упивалась их выражением. Разум, казалось, прояснился после алкоголя и даже больше того! Сейчас казалось, что она по-настоящему понимает это новое выражение, которое появилось у друга после её возвращения и которое так беспокоило. Впрочем, и беспокойства теперь не осталось, его сменила терпкая истома ожидания. Видя это выражение, Гаррус хрипловато усмехнулся и вновь склонился к её шее, безошибочно находя особо чувствительное место и лаская его. Руки соскользнули на талию Шепард, и она ощущала как в ответ на её тихие, неровные вздохи пальцы чуть сжимаются и когти надавливают на кожу. Вскоре она потерялась в этих ощущениях и, когда тягучая ласка вдруг вспыхнула острыми гранями укуса у основания шеи, с губ сорвался изумленный, задыхающийся вздох. — Зачем? — выдохнула она, инстинктивно касаясь кожи. Боли уже не было, только жар, растекающийся от этого места по всему телу как лава. Он сделал ещё один крошечный шаг к ней, так что теперь их тела соприкасались по всей длине, и склонился к самому уху. — Потому что тебе нравятся мои метки. — прозвучал кристально честный ответ. — И их тайна. — Он провел пальцами по шее Шепард, остановив движение на месте укуса, будь на женщине не платье, а привычная униформа и толстовка, отметина действительно было бы под воротом, у самого края. — Особенно, когда эта тайна на грани раскрытия. — Он откинул голову, чтобы посмотреть в лицо Шепард. — Ты идеальна. Ты всегда была идеальной… — его слова звучали в такт биению сердца и прикосновениям горячих рук. — Идеальная колонистка с хорошими оценками и блестящим будущим в колонии. Идеальный курсант без единого дисциплинарного взыскания, всегда в первый строчках табеля успеваемости, всегда на пьедестале любых соревнований. Идеальный солдат. Идеальный боец N7. Идеальный старпом. Идеальный капитан и идеальный СПЕКТР, вопреки всем препонам от своих и чужих сумевший спасти Цитадель… идеальная… ни единого пятнышка на репутации… к списку идеальности должен был приложиться идеальный офицер в качестве спутника жизни… конечно же человеческий офицер. Шепард смотрела в его наполняющиеся голодом глаза, и ноги у нее ослабевали с каждым словом, но в то время из глубины души волной поднялась злость. Напомнить ей об этом было ударом ниже пояса. Он ведь знал, как она ненавидела эту идеальность, этот проклятый, тесный мундир, который сдавливал ребра и не давал дышать. Он понимал, как никто! Злость вскипела, отражаясь в глазах Шепард, Гаррус хищно усмехнулся, его глаза вспыхнули темным огнем, и он вдруг развернул Шепард лицом к стене. Его голос — низкий, вкрадчивый и рокочущими нотками торжества — раздался над самым её ухом. — Но ты выбрала меня. — горячее дыхание согрело кожу. — Ты. Всегда такая идеальная коммандер Шепард. — каждое слово сопровождалось острым поцелуем, заставляющим ощущения плясать на гранях противоречий. Один инстинкт требовал немедленно оттолкнуть его, как только тонкой, такой незащищенной кожи шеи касались жесткие пластины и, играючи, острые турианские зубы…а другой в тот же момент пускал по телу пронизывающие волны электричества и побуждал крепче прижиматься к столь манящему источнику опасности.       Его непривычные, будоражащие ласки лишили Шепард дара речи, но если бы она всё ещё помнила, как складывать слова, она бы сказала, что между идеальностью и счастьем выбрала быть счастливой. Если проклятой галактике нужна её идеальность, пусть забирает! Но ведь для самой себя Шепард может выбрать счастье? Обычно этот вопрос витал где-то рядом призраком, даже не позволяя осознать себя, но здесь и сейчас он превратился в утверждение, в выбор. И Шепард наслаждалась им, как наслаждалась страстными прикосновениями…       Насытившись шеей, Гаррус вновь развернул женщину к себе лицом и повторил, глядя ей в глаза: — Ты выбрала меня. - в его двухтональном голосе одновременно звучало удивление и пьянящее, рокочущее ликование. — Да, - прошептала Шепард, не отводя взгляда.       Гаррус рыкнул и подхватил её на руки, вынуждая обвить ногами за пояс. Мир качнулся и перевернулся. Вертикальная бетонная стена, в которую Шепард только что упиралась лопатками, превратилась в мягкий матрац, который расчерчивали голубые водяные блики. «Точь-в-точь как твои глаза» — успела подумать она прежде, чем турианец склонился над ней и… — Шепард? — голос доносился издалека. Он был знаком и принадлежал тому же мужчине, но при этом так сильно отличался! — Шепард, ты меня слышишь?! Она открыла глаза и увидела над собой лицо Гарруса. В первый момент это показалось ей настолько похожим на то, что происходило мгновение назад между ними, что она начала отклонять голову, желая подставить шею под его горячие, опасные поцелуи, но выражение лица Вакариана остановило её. Сейчас в этих голубых глазах были беспокойство и немного досады, ни намека на страсть или те хищные стальные огоньки, которые вспыхивали на радужке, обещая что-то будоражаще-пугающее и совершенно незабываемое. По местам всё расставил пожилой саларианец — деловитый и проворный, даже сейчас. В каком бы состоянии Шепард ни пребывала, она точно знала, что никогда не думала о том, чтобы устроить межвидовой тройничок при участии их пожилого корабельного ученого. А если так, то всё, произошедшее в последние минуты — всего лишь сон. Или галлюцинация. Шепард, поняв это, едва успела проглотить уже вертевшиеся на языке слова, которые были бы уместны для любовника, но никак не для лучшего друга, коим Гаррус Вакариан и являлся здесь и сейчас, в этом дрянном и до боли реальном мире. — Шепард, черт тебя дери! — в сердцах ругнулся этот самый друг, когда понял, что она смотрит на него вполне осмысленно. — Ты решила убиться?! Да такой коктейль может свалить с ног крогана и забористей почти любой местной наркоты! — Гонишь, — сипло прохрипела она, пытаясь сесть, пока Мордин проворно водил над ней инструметроном с активированной функцией диагностики. Гаррус поддержал её под спину, от чего позвоночник Шепард тут же прошила судорога, зародившаяся в том месте, где он её коснулся и сбежавшая по телу вниз, где и осталась, свернувшись тугим узлом тянущего напряжения. Боковым зрением Шепард заметила, как Мордин быстро поднял глаза от интерфейса и посмотрел на них. А вот Гаррус, похоже, ничего не заметил. Хвала богам и Духам. Он продолжал хмуриться: — Ничуть. Это чистая правда. И — чтоб ты знала — такая смесь выпивки не отняла у наркоторговцев хлеб только потому, что от неё шансы помереть ещё выше. — Жизнь вне опасности, — протараторил Мордин. — Импланты сработали превосходно. Из последствий: похмелье на утро, характерная для пьяных спутанность сознания, ослабление сдерживающих функций психики. — Это еще что значит? — недовольно проворчал Гаррус. — То же, что и для других представителей её вида в состоянии алкогольной интоксикации. Повезло. — Да уж, да уж. Ты очень везучая, Шепард. — Гаррус частенько язвил, но почти всегда язвительность была смешливой, а сейчас в интонациях не было и намека на смех, колкие слова прикрывали злость. — Во-первых, потому что не сдохнешь от того, от чего тут даже элкоры порой мрут, а во-вторых, потому что мы пришли до того, как ты попыталась разбить кому-нибудь морду или кого-нибудь снять. — Хей, у меня всё ещё есть шанс, пока не протрезвею, так что поосторожнее. — Шепард фыркнула и запоздало поняла, что по фразе не понятно, на что именно есть шанс…а потом поняла, что и сама не знает, что подразумевала. Гаррус смотрел на неё без тени улыбки и явно прилагал усилия, чтобы не сказать чего-то ещё более грубого и выходящего за рамки субординации. Она и сама не помнила, когда начала так хорошо читать турианские лица…было это до смерти или уже после? Наверное, всё же до, ведь после Гаррус — если речь не о высадках — большую часть времени торчал в отсеке главной батареи и посылал её ко всем демонам своим «разгаром калибровки». Когда уж тут запоминать мимику… — Так мы можем возвращаться на корабль, профессор? — спросил он, совладав с собой, но не отводя взгляда от Шепард, как будто опасался, что стоит сделать это — и она ускользнет или сделает какую-нибудь глупость. Это бесило и подбивало сделать какую-нибудь глупость. Однако, отравленный мозг не подкидывал хороших идей на этот счет. — Несомненно. Гаррус скупо кивнул, поднялся на ноги потянул Шепард за собой. Она в первый момент попыталась встать сама, но с удивлением поняла, что ноги в буквальном смысле её не держат, а тело налилось такой слабостью, что даже поднять руку к лицу очень трудно. А ещё она отметила, что одета как обычно, никаких кожаных платьев с открытыми плечами, никаких лакированных туфиль на десятисантиметровых каблуках…и слава небесам! Гаррус сначала попытался перекинуть руку Шепард через плечо, чтобы помогать ей идти, но она слишком неуклюже переставляла ватные ноги, да и разница в росте была такой, что этот маневр через пару шагов потерпел полное фиаско. Турианец пробормотал что-то, что переводчик предпочел оставить тайной, и поднял Шепард на руки. Она охнула от неожиданности и уставилась на Гарруса с полнейшим недоумением. Он раздраженно дернул мандибулами и нахмурился. — Что? Предпочитаешь, как обычно? Шепард разозлилась, и первым её порывом было рыкнуть «да!» или вовсе «пойду сама!», каким бы неосуществимым это ни было сейчас, но в этот раз здравый смысл вовремя перехватил поводья, и она промолчала. Всё же так было куда удобнее, чем «как обычно»: перекинутой через плечи боевого товарища как мешок с репой. Такой способ отлично подходил, чтобы быстро вытащить кого-то с поля боя, но удобным его было не назвать. Впрочем, насколько удобно, когда тебя носят на руках, прижимая к груди, женщина тоже представляла весьма смутно…и сугубо теоретически. Мордин пронаблюдал за ними со странным выражением лица. Шепард почувствовала, как мозг зафиксировал это, и ей представилось, как внутри головы маленькая версия аккуратной Келли Чамберс упаковывает эту картинку, присваивает архивный номер и кладет на полочку, чтобы начальница, когда придет в себя достаточно, смогла его изучить и проанализировать. И почему-то Шепард казалось, что результаты анализа её впечатлят, но вряд ли ли сделают жизнь проще…

***

Они добрались до «Нормандии» без приключений и в неприятной, давящей тишине. Шепард старалась отвлечься от неё и подумать о чем-нибудь другом, но мысли то и дело возвращались к исходной точке. Напряжение и не думало развеиваться. Шепард чувствовала злость Гарруса всей кожей, и ей это не нравилось. Это порождало острое чувство вины, а в ответ на него просыпалась и злость. Вина каялась и признавала, что Шепард и правда совершила глупость и должна быть благодарна и напарникам, и Вселенной, что эта глупость не имела последствий. Злость шипела и требовала Вину закрыть пасть, потому что никто не имеет права указывать Шепард, как проводить личное время, она никому не обязана в этом отчитываться! Эти противоречия копошились в голове как клубок скользких змей и от этого подташнивало. А может от количество выпитого. Или от всего вместе и от досады за то, что план отвлечься хоть ненадолго провалился с треском и по итогам стало только хуже. — Рекомендую провести ночь в медотсеке. — сказал Мордин, когда они взошли на борт спящей «Нормандии». — Поставлю капельницу. Нивелирует последствия быстрее. По голосу Мордина было понятно: он не ожидает согласия, но Шепард и сейчас не стала спорить. Она устала и не видела никакой разницы между медотсеком и собственной каютой, а если так — к чему спорить? Когда возражений не последовало, Гаррус посмотрел на неё слегка удивленно. В тусклом свете, приглушенном на время ночного цикла, блеснули его голубые глаза, и Шепард со странной отстраненностью подумала, что сегодня медотсек даже лучше, чем её каюта, в нем ведь нет огромного аквариума, который но ночам наполняет комнату водяными бликами… В вотчине Карин Чаквас сегодня было тихо и безлюдно. Доктор часто засиживалась допоздна, но в такой час даже она уже давно ушла спать. Мордин, войдя, отрегулировал освещение, прибавив немного, чтобы темнота рассеялась, но свет не бил по глазам, затем, проходя к мониторам, мимолетом нажал кнопку, опускающую жалюзи на стеклянной стене и погрузился в настройки приборов. Гаррус молча опустил Шепард на одну из кроватей, помог устроиться удобно и снять берцы. Его лицо оставалось прежней каменной маской, но движения были бережными и аккуратными. Шепард пыталась поймать его взгляд, но у неё не выходило. Она едва ли обратила внимание на то, что Мордин прикрепил к её виску и руке датчики и настроил небольшую капельницу, да и подсунутые им таблетки выпила без вопросов. После этого саларианец смерил пациентку ещё одним изучающим взглядом и ушел, пожелав отдохнуть как следует. Гаррус накинул на неё теплое одеяло и тоже собрался уходить, но… — Эй, — Шепард поймала его за руку и удержала, вынуждая наконец посмотреть себе в лицо. Может, если б она чувствовала себя лучше, то сумела бы выдержать эту паузу и разобраться с ситуацией, когда придет в себя, но она чувствовала себя просто отвратительно и не желала, чтобы гнет этого молчания висел над ней ещё долгие часы, а то и дни. — Прости. Я не хотела доставлять вам с профессором неудобства. И обидеть не хотела. — Ты не обидела. Гаррус сказал это тщательно контролируемым голосом, от которого Шепард сделалось тошно, и она сильнее сжала его руку. Он опустил взгляд и застыл, рассматривая их переплетенные пальцы, это длилось так долго, что Шепард начала нервничать, в её затуманенном алкоголем мозгу зароились бредовые мысли, и она шевельнула пальцами, решив, что держать его руку так долго — это уже навязчивость. Движение привело Гарруса в себя. Он едва заметно вздрогнул и перевел взгляд обратно к её лицу. Шепард сглотнула, видя новое выражение. На секунду ей показалось, что всё это сон. Или очередная алкогольная галлюцинация. Должно быть на настоящей «Нормандии» знакомый ей Гаррус ушел к себе, убедившись, что она спит, а коварный сон просто так плавно продолжил события, что она и не заметила. Как и тогда в баре. Наверняка так и было! Этот взгляд куда больше подходил тому другому Гаррусу, который оставлял на её шее метки и упивался мыслью о том, что она выбрала его, предпочтя множеству куда более идеальных кандидатов. Этот новый Гаррус сделал шаг назад к ней и склонился, уперев руки в кровать по сторонам от головы Шепард. — Ты меня напугала. — раздельно сказал он, неотрывно глядя ей в глаза. Двухтональный голос вибрировал от сдерживаемых эмоций. — Какого дьявола ты потащилась туда одна, Шепард? Ты же не малолетняя дурочка-туристка, отбившаяся от группы. И даже у таких обычно достаточно инстинкта самосохранения, чтобы не накачиваться в подозрительных барах неизвестным алкоголем до полной неспособности сопротивляться. Ты хоть понимаешь, чем это могло кончиться? — Гаррус не повышал голоса, но Шепард сейчас предпочла бы, чтобы он на нее наорал, от этих тихих слов, то и дело срывающихся на глухой рык, становилось не по себе. — Опоздай мы, и тебя бы там ограбили и перерезали бы глотку. Если бы повезло. А если бы не повезло: ограбили, изнасиловали и продали бы батарианским работорговцам или какой-нибудь подпольной клинике, промышляющей трансплантацией органов и интересующейся кибернетикой. — Шепард смотрела на него, не моргая и не отводя глаз, так что скорее ощутила, чем увидела, как руки по сторонам от её головы сжались в ярости сминая простыню. В тишине палаты раздался сухой звук ткани, рвущейся под его когтями. — Не говоря уж о том, тебя всё ещё легко узнать, и у тебя всё ещё полно врагов. И их стало куда больше после того, как на борту этого корабля появилась эмблема «Цербера». — Он смотрел прямо на неё, и Шепард видела, как изменились его зрачки и какое странное выражение появилось в глазах…будто всё то, что он описывал, красочными сценами разыгрывалось перед его внутренним взором прямо сейчас. — Тебе не пришло в голову, что враги Призрака были бы счастливы порезать тебя на кусочки просто ради того, чтобы досадить ему? Или враги Альянса? Или враги СПЕКТРов? Или даже не враги, а просто те, кому интересно было бы вскрыть тебе череп и покопаться в мозгу, выясняя, как же воздействовал на него маяк и торианин? Проклятье, Шепард! Он закрыл глаза и склонил голову, прислоняясь лбом к её плечу. Напряжение и не думало покидать турианца. Шепард ощущала, как он борется, чтобы не сказать или не сделать ничего больше, она слышала жалобный треск несчастной простыни и чувствовала его гнев, он висел в воздухе как жаркое, душное марево. А под толщей этой горячей злости разливался холодный, липкий страх. Шепард знала этот страх слишком хорошо. Он теперь всегда был с ней, где-то глубоко-глубоко. Обитал в той части памяти, где хранились воспоминания о друге, который как в замедленной съемке падает на пол и истекает кровью, а она может только оцепенело смотреть и осознавать, что опоздала и ничего уже не сможет сделать… — Ты меня напугала. — Повторил Гаррус, повернув голову так, что его неровное дыхание обжигало её шею, ухо и часть щеки. — Не делай так больше. Шепард прикоснулась к его левой мандибуле, побуждая поднять голову и посмотреть в лицо. Ей было что сказать. Например, что и он тогда напугал её до чертиков и наградил новыми кошмарами в добавок к уже существующим. Или, что он сам виноват, потому что она бы позвала его напиваться вместе, если б не его долбаные калибровки. А какая-то часть Шепард вовсе хотела стиснуть мандибулу изо всех сил, чтоб не вывернулся и заорать прямо в лицо о том, где она видела все эти логические рассуждения о целесообразности и благоразумии, как и сами целесообразность и благоразумие. И как её достало всё это. И что у неё просто в какой-то момент закончились силы быть разумной и рациональной потому, что одному богу ведомо сколько сил уходит на это, каждую грёбаную минуту чувствуя на себе ответственность за судьбу целого мира и зная, что её не с кем разделить. А для неё одной такая ответственность — это слишком, потому что она далеко не так сильна и не так идеальна, как все думают. Как все хотят верить. И она не хочет быть такой! Нехочетнехочетнехочет…! Но голоса всё звучат, и осознание того, что скрывается в темном космосе и подбирается всё ближе, не дают сдаться и отойти в сторону. Потому что это неправильно. Потому что она — черт бы всё побрал — не умеет отходить в сторону! И от безвыходности этой схемы хочется кричать и плакать, хочется побиться головой об стену или напиться опасной выпивки в опасном баре, а потом ввязаться в драку, или влипнуть в другую передрягу, или заняться сексом в темном закутке переулка за баром — что угодно, лишь бы это хоть ненадолго заставило забыть, что у неё нет и не будет иного выхода, кроме как доиграть свою роль и, скорее всего, умереть в конце пьесы. Уже окончательно.