Не отпускай мою руку

В последнюю неделю Минхо часто задумывается над тем, правильный ли он сделал выбор, решив стать айдолом. Долгое время его занимала только хореография. Он учился, совершенствовался, ему пророчили светлое будущее. Все изменил день, когда, будучи «блеклой подтанцовкой», он стоял позади настоящих звезд, сквозь себя пропуская тот поток искренней любви и благодарности, что предназначался не для него. Люди по ту сторону слепящих софитов были искренне счастливы, оставив за стенами концертного зала все свои невзгоды и проблемы. Только слыша рев толпы, они все — тени, стоящие позади настоящих светил, — могли ощутить все то тепло, предназначавшееся чужим кумирам — идолам. В тот момент он решил, что тоже хочет делать людей счастливыми, делиться собой, быть заметным. В агентство попасть труда не составило, в итоге и получить распределение в группу тоже. В самом начале ему всего на мгновение показалось, что это судьба. Чан и его группа это подтверждение: Ли сделал все правильно, выбрал нужный путь. Первые сложности не сломили его: когда и у кого путь к мечте был беспрепятственным? Но с каждым днем уверенность угасала, а Минхо чувствовал себя чужим среди мальчишек, живущих музыкой, которые существовали своими грезами, бессонными ночами и четкими целями. У него же была лишь призрачная мечта, путь к которой, казалось, бесконечно не подходил «для его обуви». Вообще Минхо не из тех, кто легко сдается, но что-то незаметно надломилось в нем вместе с этим бесконечным соревнованием с самим собой. Чан назвал это выгоранием, когда поймал в зале танцора, бесцельно пялящимся в паркет. Чан многое замечал и делал, Хо же испытывал светлую зависть и безграничное уважение, ощущая, будто так же не смог бы. Нет, что-то совсем несвойственное ему зародилось внутри на этом пути. А, может, это одиночество и вечно растущие под грузом усталости и ответственности сомнения? Может. Но сомнения множатся. Когда им озвучивают новые задания, когда камеры дают возможность расслабиться только ночью, когда младшие товарищи тратят время и силы на то, чтобы научить тому, что, кажется, никогда ему не удастся. Минхо трудолюбивый. Он ответственный — это знали все. И он очень хочет быть правильным хёном: опорой и поддержкой, а не обузой. Неловкость и зудящие на подкорке мысли заставляют его незримо отдаляться и закрываться в своей ракушке. Бесконечные дни и ночи тренировок служили удобрением для ростков тревоги, безграничного стыда и сомнений, сомнений, сомнений. Может к лучшему, что в рамках шоу им дали сблизиться и повеселиться, несмотря на то, что Минхо все равно закрылся в своей раковине, не желая показывать своего истинного цвета. Но в парке, пусть и под прицелами камер, легче стало где-то в груди у самого сердца. Он даже почти искренне улыбался, глядя, как его тонсены так беззаботно веселятся, словно уже через несколько дней на кон снова не поставят их будущее. А может он для них обуза? Может они смогут больше концентрироваться на себе, если слабое звено само по себе исчезнет? Тревожные мысли, подобно болезни, не покидают, беспокоят, зудят, заставляют ощущать безмерную тяжесть. — Правда что ли?! Правда?! Минхо-хён, это правда?! Из липкого омута вырывают чужие руки, трясущие его за плечи, желающие привлечь внимание. В глазах Джисона горит юношеский азарт, они блестят и о чем-то вопрошают. Честно? Минхо пропустил весь разговор и понятия не имеет, о чем его спрашивают. — Что? — Правда, что Чанбин на камеру поцеловал Феликса?! Если честно, Минхо не понимает взрыва смеха и смущенного румянца на лице бурчащего что-то недовольно рэпера. Он этому моменту и значения особого не придал. — Ну… да, — как-то неуверенно подтверждает Хо, бросая взгляд на Феликса. Тот чувствует себя максимально комфортно, уложив голову на крепкое плечо по-доброму смеющегося Чана. И, кажется, ему совсем плевать, что над ним смеются. — Посмотрите, что вы сделали с Минхо-хёном, — шутит Сынмин, чуть ли ни в лицо тыча все еще не въехавшему до конца в разговор старшему, — у него травма от увиденного. — А мне кажется, он просто завидует, — хмыкает Уджин, но от этого по спине пробегают недобрые мурашки. Что-то в его мимолетном взгляде на Джи, откинувшегося в хохоте на плечо танцора, было колючее, неприязненное. Хо эти мысли откинул, списав на свою беспочвенную тревогу. — Конечно, я завидую, я бы не отказался от поцелуя Бинни, — отшучивается он, вытягивая губы в воздушном поцелуе. — Фу, извращенцы, я согласен целовать только Хенджина, — наигранно кривится Чанбин, прячась за спиной ухохатывающегося Хвана, шлепающего рефлекторно по колену сидящего рядом задумчивого макне. Чонин тоже был сам не свой, витал в облаках, медленно и сонно моргая. — Кажется, нам пора расходиться, — тихо на английском замечает Ликс, кивая на младшего. Чан соглашается, поднимаясь со своего места и повторяя предложение уже для всех. — День был хорошим, но завтра нам рано вставать и снова работать, расслабляться нельзя, сейчас не время, — назидает старший, потягиваясь, — но и унывать тоже, — уже чуть тише добавляет он, щелкая раскисшего Чонина по носу. Тот смущенно улыбается и понятливо кивает. Минхо жалко этого ребенка, тот много работает и чрезмерно много требует от себя, кое-где напоминая Ли его самого. Все медленно расходятся по своим комнатам, и только Джисон задерживается, стоя над душой сидящего на своем месте танцора. — Что-то случилось? Ты в последнее время немного… отстраненный что ли… — с сомнением звучит мягкий, как пуховое одеяло, голос. Хо знает, что голос Хана такой только тогда, когда юноша спокоен и расслаблен. Внутри этот голос рождает бесконечную нежность, будто связанный отработанный механизм. — Все в порядке, Хани, просто… много мыслей, — старший улыбается мягко, глядя снизу вверх на надутые задумчиво щечки, которые руки чешутся потискать, словно мягкую игрушку перед сном. — Поделишься? — Нет, все нормально, я разберусь, — успокаивает младшего, ни за что не желая взваливать на чужие плечи ответственность за свои страхи. — Это обидно, знаешь ли, — хмыкает Джисон, становясь серьезнее. — Ты можешь мне доверять, правда… В голосе парня какая-то дурацкая надежда, смешанная с обидой и решимостью. И зачем ему это? Зачем чужие мысли и чувства, зачем лишний груз? Но обижать его до ненормального страшно. — Верю, просто я все же старше и не хочу нагружать вас своими проблемами. Это… заставляет меня стыдиться, ладно? Не обижайся, я доверяю вам всем, просто… — А всем и не нужно, хён, — прерывает его Хани. Брови сведены решительно, губы чуть сжаты, — доверяй мне. Мне ты можешь не только хорошее говорить. Я… — парень запинается, нервно теребя длинные рукава толстовки. — Даже если не хочешь делиться, может, я могу помочь? Сердце Минхо сжимается и трепещет в сомнениях. Это ощущается, как раскрытые дикому животному наивные объятия, они пугают и одновременно необъяснимо притягивают. Но Ли выбирает страхи. В последнее время только страхи… — Можешь поцеловать меня вместо Чанбина, — журит он Джисона не всерьез, желая рассмешить, — а то было обидно. Я почувствовал себя третьим лишним, — обижено морщит нос танцор, не ожидая, что его щеки коснутся едва влажные мягкие губы. Тишину гостиной нарушает еле слышный чмок. Даже затаившееся дыхание обоих нельзя расслышать. Пока Хо шумно не выдыхает, моргает быстро, словно пытаясь прогнать какое-то наваждение. А вот оно стоит, сопит и краснеет очаровательными щеками, вжимая шею в плечи, как трусливая черепашка. — Спокойной ночи, хён. Надеюсь, это, правда, поможет, — тараторит мальчишка, тупя взгляд в пол, и срывается со своего места, не давая возможности ответить. Минхо кладет ладонь туда, где без разрешения чечетку отбивает непослушное, нерациональное сердце. Оно трепещет от тепла, разливающегося в груди, от мягкости, окутавшей его в одно мгновение. Словно внутривенно получил дозу чистого эндорфина. Хо подушечками пальцев ведет вдоль места на щеке, которого коснулись чужие губы, а по телу от воспоминания этого момента на повторе заевшей пластинкой рассыпаются мурашки. В голове впервые за это время штиль. Ни тревог, ни страхов, ни сомнений. Минхо спит в эту ночь крепко.

***

Время уже давно за полночь, последние пару часов Минхо проводит наедине с собой, вышагивая от одного края комнаты до другого, непрерывно повторяя свои партии. Но сколько бы он не тренировался, этого недостаточно. Хотелось бы ему иметь хоть малейшую склонность к рэпу или вокалу, но ощущается это недоступным. Не для него. Сбиваясь в десятый раз на одном и том же месте, Хо только вздыхает и идет выключать свет. Бесполезно. Завтра они собираются вместе для съемок и предварительной репетиции. Но… он не готов. Самое паршивое, что он не переживает за отчисление. Больше всего на танцора давит ответственность перед младшими, которые приложили слишком много усилий для того, чтобы он мог их подвести. Чанбин учил его каждую свободную минуту, когда сам был полностью готов дебютировать хоть завтра. Эта разница не просто смущала, а уничтожала. Он уже собирался уходить, в некоторых залах поодаль еще играла музыка, офис жил по своему собственному расписанию. Однако когда он прошел мимо одного из классов, то взгляд сам собой зацепился за картину в проеме неосторожно приоткрытой двери. Сердце тут же сжалось, потому что за синтезатором сидела знакомая хрупкая фигурка, растирая мокрые глаза кулаками. Ли лишь мгновение размышлял о том, стоит ли ему заходить и смущать юношу, а затем со стуком предупредив о своем присутствии, ловя испуг и мгновенно вспыхнувший стыд в чужих покрасневших глазах. — Хён? Ты… Минхо поджимает губы, слыша чуть охрипший от слез голос и присаживается напротив стыдливо сжавшегося мальчишки. — Репетировал. — А? А… да, я тоже, — тушуется Чонин, старательно стирая длинными рукавами непрошеные слезы. — Что-то не выходит? Или… Ли не продолжает, дает собеседнику простор для ответа. Он сам может выбрать, делиться ему своими слабостями или нет. Минхо просто хочет, чтобы тот знал, что его хён всегда рядом для этого. — Ничего не выходит, — с каким-то наполненным отчаянием хмыком оседает Чонин, скрывая лицо за подрагивающими ладонями. — Все нормально, — пытается утешить Минхо, — тебе просто сложнее всего, ты устал. Школа, по ночам репетиции, вечно под камерами. Да и по родителям, наверное, скучаешь. — Я больше не могу. Я думаю, что… может, будет к лучшему, если меня выгонят в конце недели, — со смирением выдыхает скопившееся напряжение Ян. Так вот, о чем он думал. — Может, я не готов? Все это слишком давит на меня. Чан постоянно давит… — Он не хочет тебя обидеть, пытается, как лу… — Я знаю, — перебивает парень, смаргивая снова напрашивающиеся слезы, — но я устал. Мне кажется, что Чан-хён ошибся во мне, я только тяну всех вниз, — шмыгает покрасневшим носом, утыкаясь взглядом в черно-белые клавиши. — Ох, ребенок, — как причитающий старик вздыхает Ли, откидываясь на спинку стула, — он ошибся бы, если бы ты был полностью уверен в результате, не сидя тут по ночам после школы. Но ты работаешь и, да, не буду врать, работать придется долго и много, всем вам, но… — Что значит «вам»? — Чонин цепляется за не нарочно брошенную фразу. — Мне бы твою уверенность, хён, — нервно посмеивается, надеясь на то, что старший, как обычно, подшучивает. — Если уж кому и уходить на этой неделе, то мне, так что просто… Дай себе расслабиться. Хён сможет взять удар на себя, — смеется Хо, понимая, что в этом самом смехе скрыты гложущие его сомнения, страхи и даже что-то близкое к отчаянию, с которыми он борется каждый чертов день. С которыми борются все они, если уж быть совсем честным. — Даже шутить так не смей, я Чан-хёну на тебя пожалуюсь, — с наигранной строгостью грозит, наконец, успокоившийся парень. — Я… — становится он серьезнее, — я не хочу, чтобы кто-то уходил. Это будет… больно. Сердце Ли сжимается от понимания. Да, это будет ужасно больно. Минхо журит младшего и заставляет закончить бессмысленную репетицию, а затем они вместе направляются в общежитие, чтобы получить заслуженные крупицы отдыха. Уже в комнате его накрывает мелкими картинами осознания. Вот послезавтра его не будет здесь. Будет ли ребятам больно или нет, но они вынуждены двинуться дальше без него. Он тоже должен, но у него ведь есть время, чтобы переболеть, и время, чтобы смотреть им в спины, как они достигают высот. Как… как Джисон станет сиять на сцене еще ярче и… станет совершенно недосягаемым. И все это может произойти для них не скоро, сквозь годы, а для него уже через пару дней. Ли слишком резко подрывается на кровати, разбудив чутко спящего Уджина. — Что-то случилось? Только пришел? — Нет, просто кошмар приснился, прости. Сомневаться, стесняться и бояться, что его не так поймут, казалось, не было времени. Даже если будет неловко, то это ничего не значит. Даже если он не уйдет послезавтра, жалеть о сделанном не будет. Минхо аккуратно открывает дверь в чужую комнату, шмыгая к уже знакомой кровати. Джисон, как обычно, жмется к стене, трогательно подобрав под себя ноги. Хо нагло ныряет под одеяло, занимая будто для него освободившееся место. Хан просыпается и оборачивается, сонно промаргиваясь. — Хён? Что-то случилось? — Нет, просто плохо спится, — храбрясь, шепчет в ответ, ожидая реакции как приговора. Но Джи лишь мычит как-то устало и понимающе, отворачивается обратно к стене, теснее прижимаясь спиной к теплому телу позади. Минхо чувствует, как его сердце бешено отстукивает по чужим позвонкам, но не отказывает себе в коротком удовольствии обвить хрупкую талию бельчонка, притянуть его еще ближе и уткнуться кончиком носа в загривок, заставить сжатое в объятиях тело вздрогнуть и покрыться мурашками от влажной испариной оседающего на коже дыхания. Минхо засыпает, не чувствуя, что сердце, которое бьется чуть выше его ладоней, трепещет неспокойно, не сразу давая своему с виду безмятежному обладателю уснуть.

***

Сердце тревожно стучит. Окружающие звуки съемочной площадки звучат из-под толщи воды, парень неуверенно занимает место на стуле, которое кажется теперь таким неудобным и не подходящим. Девушка суетится вокруг с пушистой кистью, а от палящего прожектора жарко, как ясным летним днем. Минхо тяжело сглатывает, ощущая, что даже вдыхает сквозь сопротивление, воздух нестерпимо густой. — Все, готовность минута, — звучит неподалеку и люди покидают будущий кадр. — Что? — Минута, — раздраженно повторяет режиссер, скрываясь за мониторами, а Ли пытается преодолеть этот порог, сминая рукава рубашки дрожащими пальцами. Ему сказали «двинуть прощальную речь, чтобы всех пробрало». А ему, если честно, ничего не идет в голову. Так много слов, но они не складываются в предложения. Как это все случилось? Не помнит. Выступление было сном, и сердце оглушительно билось, гулко и больно, узел скручивался в желудке. Он стоял между Феликсом и Чанбином. «Ты волнуешься?» — «Я не знаю». Когда он обернулся, его команда… они… они были рядом, и тогда его накрыло осознание: «Возможно, это был последний раз, когда я нахожусь рядом с ними». Слезы скопились в уголках глаз и сорвались вниз, как и он. Чанбин только сильнее сжал его за руку и отвернулся. Парни не смотрели на него, не хотели видеть слез или потому что он не хотел, чтобы они видели. Бремя. Совершенно верно его назвали бременем. — Поехали, — звучит, как предупредительный выстрел в воздух. А Ли только вздыхает, пытаясь унять дрожь, которая обязательно отразится на его голосе. Но должен ли он сейчас притворяться сильным? — Что ж. Я… был исключен, — с нервным смешком исторгает из себя звенящее натянутой струной напряжение. — Вы так долго работали со мной, но… Мне жаль, что я так и не смог показать, как многому у вас научился и, похоже, мы больше не можем двигаться вперед вместе, — голос становится тише, теряя всякую силу. — Дорогой Чан, я очень благодарен. Правда. Ты хороший лидер, — он искренне, так глубоко виноват перед Чаном, перед всей группой. Эта вина свежей и глубокой раной красуется где-то внутри. Кровоточит. Переживает ли он за себя? За свое будущее? Нет, он уже сомневается, что хотел правильных вещей. Хотел ли чего-то вообще. Больше всего желал не подвести команду, но облажался. Он так усердно старался держать все под контролем, что пережал. Громко в его голове звучит полный разочарования голос Феликса: «Почему ты сделал это?..» и хуже всего, что Минхо сам не знал. Все это просто произошло. И Ли жаль, что все усилия, вложенные в него, оказались пустыми. — Чанбин, я знаю, что ты вложил в меня всю душу, пока мы готовились к заданию… Извини, что подвел. Ты отличный наставник, но я оказался неспособным учеником, — усмехнулся самому себе Ли, — мне жаль. Наверное, это просто не его. Чан ошибся, одних танцев недостаточно. Ему чертовски жаль. Он видел этот разбитый взгляд Криса, который, наверняка, винил себя в том, что не доглядел. На его плечах буквально отпечатались объятия, которыми его отпустили. Тогда, даже сквозь вымученную улыбку, Минхо не смог сдержать слез. Но лучше всего он запомнил первое касание. Джисон. То, как он первый подошел к нему и заглянул в глаза. Ли мало что смог прочесть в них кроме жалости или… сожаления? Они ведь пообещали, а Хо своего обещания не сдержал, так? — Джисони, — запинается, не зная, чем может загладить этот промах, — я до сих пор помню, как ты взял меня за руку тогда, — усмехается от излишней слащавости, но чувство потери такое глубокое… ему кажется, что это последнее, что он вообще сможет сказать рэперу, поэтому не останавливается: — Огромное спасибо за это, без тебя я бы не справился. Может, на этот раз я ошибся, потому что ты не держал меня за руку? Я очень благодарен тебе, — это ощущалось единственной правдой. Минхо казалось, что он так много теряет. Потерял. — Феликс, когда позвонишь мне в следующий раз, надеюсь, ты будешь говорить на корейском лучше меня! — Хо надеялся, что он сможет заставить Феликса улыбнуться, потому что им всем необходима его улыбка. — Ты очень классный. Спасибо за все. Пожалуйста, дебютируйте вместе. Удачи, — с улыбкой царапает по чужим сердцам. — Все? Ли угукает и поднимается со своего места, по команде с него снимают аппаратуру, подбадривают и хвалят за «отличную работу». А разве разбитое сердце — работа? Тем же вечером, сразу после прощания со всеми в общежитии, Хо отправляется домой. Родители удивлены, но не задают лишних вопросов, принимают сына. А вечером он забирается на диван и повержено укладывается на колени матери, которая сочувствующе поглаживает того по гудящей от мыслей и сомнений голове. — Ты хороший человек, сынок, — шепчет она, — и твоя судьба сложится так, как ты того захочешь, но нельзя сдаваться после первого поражения. — У меня нет таланта к вокалу или рэпу, я, объективно, бесполезен, — противится незаслуженному принятию парень, фыркая. — Нет таланта — заработай навык, я тебя не узнаю, — не всерьез возмущается женщина, потрепав сына по щеке. — Когда ты стал так быстро сдаваться? Ты хотел стать профессионалом-айдолом, но почему-то решил, что достаточно пары месяцев. Некоторые тренируются годами… — Да, — соглашается Минхо, и на душе от своей самонадеянности погано, — просто… — Ты привязался к ребятам? — Да, — признается матери и самому себе юноша. — Все будет хорошо, сынок. Вы еще увидитесь на сцене, даже если не в одной группе, — сквозь улыбку обещает женщина, а Ли привык верить ей. Следующим утром Минхо возвращается к усердным тренировкам и просит составить для себя новое расписание, уделяя внимание своему голосу. Пришло время что-то поменять? Так и есть.

***

В зале невыносимо душно, но парень продолжает усердно тренироваться до того момента, пока ноги не перестанут слушаться. Он видел Джисона в коридоре сегодня. Улыбка не лезла на лицо, в горле встал ком, Ли не знал, что должен сказать, кроме задушенного «привет». Хан же затормозил лишь на мгновение, уткнувшись глазами в пол, чтобы ответить. — Как дела? — Нормально, только вернулись со съемок в Пусане, — с какой-то неохотой, будто отмахиваясь от неприятного бывшего одноклассника, тараторит Джисон. — Ты прости, хён, но я очень тороплюсь, я… — движения его дерганные, словно готов в любой момент сорваться, скрываясь в лабиринте коридоров от страшного монстра. — Да, конечно, — улыбается Хо растерянно, — поедим как-нибудь вме… — Да, как-нибудь, — отмахивается Хан и уходит, оставляя танцора в одиночестве с горьким чувством в груди. Это было… больно. Ему казалось, что между ними с Джисоном была какая-то связь, но, видимо, ошибался. Это чувство сменяется разочарованием и бессилием, от которых от пытается избавиться, но перед глазами все равно всегда образ спешно удаляющегося от него силуэта. Он двигается и двигается, пока ныть неприятно где-то над желудком не перестанет. — Блять! Емкое ругательство сопровождает сокрушительное падение. Неудачно вывернутое колено отзывается вопиющей режущей болью от первого же движения. — Черт, — с отчаянием скулит Минхо, пытаясь выпрямить ногу, но снова ощущает едва выносимую боль. Он и не замечает, как по щекам начинают скатываться горькие слезы бессилия. — Вот же сука! Танцор срывается на крик, от отчаяния ударяя по бедру кулаком. Боль отрезвляет, но внутри болит сильнее. Он глубоко дышит, захлебываясь воздухом, и стирает настойчиво непрошенную влагу со щек, пока не сдается, зарываясь лицом в собственные ладони, давая этим чувствам необходимый выход. Спустя какое-то время, когда у него больше не осталось сил и голова прояснилась, парень кое-как поднялся и похромал к выходу из зала, его время на сегодня закончилось. — Хён, — слышит он за спиной и тормозит, сглатывая напряжение, но сил переживать или думать у него не было. — Минхо-хён! Спешный топот подошвы по плитке заставляет все же обернуться и натянуть улыбку на очевидно заплаканное и изможденное лицо. — Чонин, — шепчет он, — здравствуй. — Хён, — затихает парень, разглядев выражение лица старшего. — Все. в порядке? — Да, — уверяет Хо, поджимая губы, — просто… небольшая травма. А ты… как тут? Хан сказал, что вы только вернулись сегодня. — Да, из Пусана, приехали под утро и сразу на съемки. Не уснуть бы, — посмеивается юноша своей умилительно детской улыбкой. Ли не может не улыбнуться ему в ответ. — Представляешь, у нас была первая рекламная коллаборация, — вдруг осекается, виновато потупив взгляд. — Эй, — он ободрительно похлопывает Чонина по плечу, — все нормально. Я очень рад за вас. –Да, но… хён, — голос мальчишки дрожит, и Минхо наклоняется, пытаясь заглянуть в опущенные глаза, кажется, блеснувшие в ответ, — нам… мне тебя не хватает, — как-то уж совсем поникши озвучивает юноша, потирая глаза рукавом. — Ты должен собраться и ни за что не бояться! То, что случилось со мной — больше не повториться, — обещает Ли, взъерошивая пушистые волосы на поникшей макушке. Неожиданно Ян срывается с места и впечатывается в старшего, лицом зарываясь в чужое плечо и всхлипывая. Отойдя от ступора, Минхо успокаивающе поглаживает мальчишку между лопатками. — Никто больше не уйдет, нужно только постараться сильнее. Я, между прочим, болею за вас! Буду первым фанатом, — посмеивается, топя в себе лишние сожаления. — Эй, Нинни. Хочешь поужинать вместе? Я покажу тебе фото моих котов, я был недавно дома… — Да, хён. Вместе было бы здорово.

***

День за днем проходит почти незаметно. Травмированное колено беспокоило все больше. Врач рекомендовал ему покой длиной в несколько месяцев. Привыкший до этого тренироваться каждый день, Ли направил всю энергию на занятия вокалом. Он больше даже не пытается заговорить с Джисоном, сталкиваясь в коридоре. Неловкие приветы уже сменились кивками головы. Хо смирился. — Хай, хён, — глубокий голос отвлекает его от трапезы. Ли наигранно недовольно откидывается на спинку стула, оглядывая с ног до головы своего неожиданного гостя. — Что за хай? Я тебя донт андерстенд, — с нарочитым акцентом отвечает, вызывая смех у юноши, присевшего напротив. — И где уважение к старшим? — Прости, Минхо-хён, забыл, что к тебе стоит обращаться, как к почетному старцу, — передразнивает Ликс и придвигает к себе ранее поставленный на стол поднос с едой. — Айщ, невоспитанный ребенок, — грозя вилкой, отвечает на подколку Минхо, но еле сдерживает улыбку. — Пришел действовать мне на нервы? — Нет, просто хочу поесть вместе, — так непосредственно отвечает младший Ли и жмет плечами, что у Минхо не остается сил сопротивляться даже из вредности. — Приятного аппетита. Ты занят завтра? — спрашивает Ликс между делом, пережевывая свой обед. — Практика, а что? На свидание не соглашусь, предупреждаю сразу, — кривится Минхо не всерьез. — Как жаль, на него и хотел пригласить, — трагично вздыхает Феликс, откладывая палочки в сторону и откидываясь на спинку стула. — Раз на свидание не пойдешь, то приходи на наше выступление, –Ли старший заинтересованно вздергивает бровь. — Завтра уличное выступление, для шоу, — поясняет парень, — я был бы рад тебя видеть. — О, я… — не успевает ответить парень, как его прерывают хлопком по плечу. — Привет, Минхо. Ликс, докучаешь старшим? Хо расплывается в улыбке, когда поднимает голову и видит над собой Чана. С ним они видятся нередко, общаются, но еще чаще Чан застает его за практикой, а Хо его за работой, иногда принося в студию ужин, о котором старший забудет с вероятностью 100%. Иногда там же танцор видится с Чанбином, также часто он встречается там и с… — Зову хёна на наше выступление, — поясняет младший, пока Минхо все еще следит за Крисом. Тот еще держит приветливую улыбку, но видно, как залегают складки серьезности, искажая добродушное выражение. — И как успехи? — настороженно интересуется Бан, присаживаясь напротив. — Если не хочешь… — Нет, нет, я хочу, — торопится перебить Ли. — Я с удовольствием, — хотя у самого в груди сжимается все от мысли, что он снова увидит ребят в деле, но уже не будет среди них. — Вы готовы? Ликс тяжело вздыхает, прежде чем пожаловаться, что ужасно нервничает. — Там будут какие-то важные шишки из компании, которые будут оценивать нас, — поясняет Чан, — и кто-то может быть исключен… — Ерунда, — прерывает его уверенно Минхо, — никто не уйдет, вы все справитесь, — и улыбается так ободряюще. — Вы не можете провалиться, потому что там буду я. А я не собираюсь пропускать часы в зале ради плохого выступления, поняли? Ликс и Чан взрываются смехом в ответ на суровое лицо танцора, грозящего им пальцем. — Ну раз уж ты так говоришь, — сквозь смех сдается Чан, поднимая руки в ретирующем жесте, — значит, все вправду будет хорошо. Они отсмеиваются уже тише, потому что и так привлекли много внимания к себе. Бан тянет улыбку натужно, будто чувствует, как в груди сжимается. Минхо всегда был надежным плечом, самым понимающим и чутким из них. Когда-то они все привыкнут, но пока эта рана не заживает. Особенно на этой неделе, когда им пришлось менять хореографию. Потерянный пазл. Они не сразу замечают на себе напряженный взгляд со стороны, но как только Чан вопросительно вскидывает бровь, Хан, сидящий на пару столиков позади, тут же отворачивается, будто его ничего не интересует и взглядом не испепелял. — А с чем будете выступать? — интересуется Минхо, возвращая на себя фокус внимания. — Три номера, сложнее всего с «Hellevator» из-за… — наскоро отвечает Феликс, тут же запинаясь о понимающее мычание напротив. — Кому досталась моя партия? — Хо выглядит и звучит весело, будто ничего его не гложет. В конце концов, он должен идти дальше, как и ребята. — Хенджину, — невесело отвечает Чан. — О, наверное, ему тяжело было. Столько лишней работы, — виновато тянет уголки губ Хо, встречаясь с сожалеющими взглядами. — Но он со всем справится, Хенджин трудяга. — Кое-кто так не думает, — звучит голос позади, Ли старший вздрагивает и оборачивается. Хван по-доброму ему улыбается, будто увидел старого друга, по которому жутко скучал. — Ивиняюсь, что подслушал. — Вы опять с Джисоном цапаетесь? — серьезно спрашивает Чан, скрещивая руки на груди. — Куда там. Эта белка сама не своя в последнее время. Как подрались три недели назад, так его будто подменили. Даже на подколы не огрызается, — даже как-то недовольно отвечает Хенджин. –А тебе бы только и позадирать его, — с ухмылкой поддевает Минхо. — Ну, чтобы не сильно зазнавался, а то нос задрал, скоро потолки царапать будет, — закатывает глаза, кривясь неприязненно. Минхо эти разговоры слышать приятно, даже как-то привычно и по-родному. Он до этого момента даже и не догадывался, как тосковал по этим шумным детям. Но внутри царапает осознание, что это всего на мгновение и привыкать не стоит. Однажды и ребята начнут терять интерес, как это было с Джисоном. И это естественный ход событий, а у Минхо будет уже совсем другая команда. Хо вздрагивает от вибрации телефона, на котором установлен будильник. — Мне пора на занятия, — как-то даже грустно улыбается парень, поднимаясь со своего места. — Файтин! — Файтин! — вторят ему несколько голосов, провожая из столовой. — Джисон даже не подошел, — еле слышно, но с заметной грустью себе под нос бубнит Феликс, кидая взгляд на ковыряющегося в тарелке парня. — Странно все это, — хмыкает Хван. — Я, конечно, рад, что он больше не отсвечивает и не раздражает так, но ему это не свойственно. Да и на работе может сказаться. — Я поговорю с ним, — уверяет Крис, поднимаясь со своего места.

***

— Что произошло между вами с Минхо? — А? Джисон внезапным вопросом ошарашен, а Чанбин вздыхает, потирая устало виски. Невероятно хочется спать. — Я выйду за кофе, кому-то еще нужно? — интересуется он для проформы, лишь бы не участвовать в этом разговоре. Все они заметили, что вместе с уходом Минхо, что-то незаметно прищелкнуло и в младшем рэпере. — Я, — подтормаживает Джисон. — Мне нужно, да. Конечно, парень понимал, что убегать от разговора смысла не имеет, но и сказать ему было нечего. — Так… — дождавшись, когда выйдет Чанбин, вернулся к разговору Чан. — Я вообще не понимаю, с чего ты решил, что что-то произошло, — искренне недоумевает Хан, но ловит на себе уставший взгляд исподлобья и напрягается. — И при чем тут Минхо? Крис лишь вздыхает, качая головой, будто услышал какую-то глупость. — Давай не будем играть в дурачков, ладно? Вы с Минхо с самого знакомства не разлей вода, а с тех пор, как его исключили, ты ведешь себя как идиот и показательно его игнорируешь. И это ваше личное дело! — перебивает он пытающегося что-то возразить Джисона. — Поверь, я бы не полез в это, если бы мы все не видели, что на тебя это также влияет. — Также? — цепляется за что-то Джисон. — Ну не знаю, как ты тоскливые глаза Минхо игнорируешь, но всем все очевидно. Реши этот вопрос. Но если хочешь выговориться, мы тебя выслушаем. — Я… — Хан запинается, потому что не знает, как выразить все свои мысли, бушующие внутри и не дающие спокойно существовать. — Я просто не могу смотреть ему в глаза, — выдыхает и сдувается, словно воздушный шарик, даже плечи планомерно опускаются. — Почему? — Потому что я подвел его! — взрывается, будто слишком очевидную вещь объясняет. Но Крис смотрит на него с сомнением и непониманием. — Черт, — Хан ерошит волосы, пытаясь собраться с мыслями, — у меня все было отлично, я успевал помогать Чонину, следить за собой и был так уверен в себе, что просто не обращал на Минхо-хёна внимания. И мне стыдно за это. — Ты же понимаешь, что он не винит тебя ни в чем? — Понимаю, но, хён, он пришел ко мне в ночь перед отчислением, знаешь? — Чан поджимает губы, понимая, что его задача просто слушать сегодня. — Я уже спал давно, а он вернулся ночью, потому что репетировал. И пришел ко мне, спать вместе, как мы иногда делаем, — Джисон смотрит в пол и нервно дергает заусенец, ощущая поток вины, который он старательно сдерживает в себе каждый день, — я ни слова ему не сказал. И когда перед самим выступлением он не переставая репетировал в коридоре, я не подошел, потому что думал только о себе! — Ты думал о своей команде и это нормально, — Бан попытался успокоить парня, чья нога истерично начала подрагивать. — Да, для шоу нормально, но он мой друг! Был… А я даже слов поддержки ему не сказал. Ничего не сказал. И даже на прощание ничего выдавить не смог, — всхлипывает вдруг парень, торопясь вытереть предательские слезы с щек. — Я смотрел на него и чувствовал, как мир разваливается, знаешь? И ничего не сказал. А потом его обращение… Я, блять, слышу его голос, когда закрываю глаза. Чан тяжело вздыхает, поддерживающе сжимая ссутулившиеся плечи. Он долго ищет правильные слова, но понимает, что, может, ему тоже просто стоит быть откровенным. — Я тоже, — Джисон поднимает на лидера взгляд полный боли и ловит в ответ точно такой же. — Ты думаешь, я не испытываю вину каждый раз, когда встречаю его? Когда он ободряюще улыбается, хотя я знаю, что ему тоже больно? Я смотрю на него и понятия не имею, как искупить это все, — признается Чан, ощущая, как медленно влагой наполняются глаза. — Я ответственен за вас всех, и за него был. А Чанбин? Ты думаешь он не винит себя, что сделал недостаточно? Я даже представить себе не могу, каково ему. Джисон отводит взгляд, обдумывая все сказанное, и закусывает губы в сомнении. — Как мне… — Если чувствуешь вину, то скажи ему. Извинись. Но не делай вид, будто видеть его не хочешь, будто он неприятное напоминания о прошлом, которое ты оставил позади, — уже с напором и толикой назидания подсказывает Чан. — Я не… — Так это и выглядит. Будто… тебе просто больше не интересно. Нам всем не хватает Минхо, мы перед ним виноваты в той или иной мере, но все, что мы можем сделать, так это не оставлять его с этим одного, понимаешь? Щелчок двери заставляет их двоих смущенно опустить лица и вытереть уже подсохшие дорожки слез. — Я всем кофе принес. Нам еще работать и работать.

***

Минхо чувствовал себя в этой толпе некомфортно. Люди на улице и медленно присоединяющиеся к ним зеваки, старающиеся разглядеть, что же привлекло такое внимание, давят и толкаются. Ли лишь сильнее натягивает капюшон и маску на себя, не желая привлекать внимания фанатов шоу. Минхо представлял, каково ему было бы там, на все еще пустеющей сцене. Он лишь надеется, что однажды тоже сможет это ощутить. Толпа возбужденно шумит, и Хо приходится подтянуться на носочках, чтобы увидеть ребят. Он немного даже гордится, слыша, как их поддерживают зрители, улыбка лезет на лицо сама по себе. Из-за шума толпы иногда приходится напрягаться, чтобы услышать, что говорят ребята, но это и не важно. Даже так энергия вокруг заряжает сама по себе, и Ли испытывает приятное волнение. Пусть его нет на сцене, но он искренне желает, чтобы у ребят все получилось, чтобы больше никому не пришлось испытывать того же самого, что и он. Первая композиция вступает, и это, ожидаемо, до боли знакомая песня. Ладонь саму по себе будто бы обожгло фантомным прикосновением, а на глаза стали напрашиваться слезы, которые Ли строптиво прогоняет, промаргиваясь. Уже знакомый текст вновь обретает новый смысл, царапающий до крови изнутри. «Но даже если я протяну свою руку, никто ее не возьмет» Слышит он, и сердце сжимается необратимо. «Все несутся вверх, затаптывая мои боль и слёзы» Хо кривит губы, чтобы не дать себе расплакаться, потому что сейчас не место и не время. Минхо тяжело даются эти минуты. Он смотрит на свою мечту со стороны, как это было множество раз до этого, и все, о чем он мечтает — дотянуться до нее однажды. Толпа разрывается криками, когда песня заканчивается, и выдирает танцора из лабиринта, путающего его мысли и чувства. — Те, кто смотрят эфир, — начинает Чанбин, пытаясь отдышаться, — наверняка знают, что эта песня рассчитана на девятерых. Ли на мгновение перестает дышать, кажется, что кислород начинает жечь изнутри. Зачем… Вокруг раздаются жалобные стоны, но они не касаются его, они не пробиваются сквозь панцирь, закостеневший за эти недели. Тот просто трескается изнутри. — Ужасно осознавать, что сегодня одного участника нет с нами, — бьет под дых словами, не рассчитывая силу. Знает ли Чанбин, что Минхо скрывается среди толпы? Кто-то по правую руку от танцора вопит пафосную фразу о том, что «вы все еще вместе», заставляя Минхо немного ядовито хмыкнуть, давя в себе иррациональную вспышку злости на эти лживые и бессмысленные фразы. — Сегодня много думал о нем… — Пора перейти к следующему выступлению, — прерывает эту пытку Крис, и Минхо ему бесконечно благодарен. Если честно, то находиться здесь становится почти невыносимо для него. Ли тяжело вдыхает воздух, давя в себе необъяснимую истерику, и пытается пробраться сквозь людей, не желающих расступаться. Было больно, так больно. Будто раны, которые он тщательно без анестезии зашивал, кто-то вспорол, полоснув ножом еще глубже, чем было раньше.

***

Утро следующего дня для Минхо стало испытанием на прочность. Ему просто пришлось заставить себя идти на практику. Вспоминать вчерашний вечер не хотелось, до сих пор что-то скребется изнутри. Но танцор пытается не думать о прошлом, теперь только о целях, на другое нет времени и сил. Но буквально на первом этаже, у самого входа его встречает Джисон. Он стоит, листая что-то в телефоне, и после того, как сердце болезненно сжалось, Минхо решает даже не пытаться заговорить. Он проскакивает мимо, по крайней мере, думает так. — Минхо! — догоняет пулей в спину. — Минхо-хён, — торопливые шаги позади пускают мурашки, но Ли не останавливается, ныряет в лифт. Ожидаемо Хан успевает влезть между закрывающимися дверями. — Хён… — О, Джисон, — не сильно старается разыгрывать удивление старший, — привет. — Привет… Хён, — Хан запинается, оглядываясь по сторонам на стоящих вокруг людей, делает шаг ближе и уже тише просит: — Можем поговорить? — Прости, у меня нет сейчас времени, — сверяясь с часами на экране смартфона, отказывает парень. — Может, в следующий раз, — жмет плечами, понимая, что следующего раза не случится больше. — А когда ты можешь? — Прости, у меня нет расписания с собой, можешь написать мне потом, пока, — машет рукой, выходя на нужном этаже. Но Джисон не сдается и выскальзывает за ним, расталкивая мешающие тела, нетерпеливо вваливающиеся в кабинку лифта. — Хён, я могу подождать, когда ты закончишь сегодня, — не успокаивается парень, поджимая губы, когда Ли резко останавливается в проходе, раздраженно оборачиваясь. Джисон не тупой и знает, что с ним просто не хотят говорить. Но также он чертовски упертый, когда ему это важно. — Не надо меня ждать, Джисон. Если тебе что-то нужно, скажи сейчас, у меня есть еще пара минут, — закатывая показательно глаза, сдается танцор. Он действительно раздражен, расстроен и разобран по частям. Что-то внутри него давно сдалось, но все естество сейчас физически не может выносить того, что причиняет боль своими действиями и словами. Его разорвало на кусочки, которые каждый вечер старательно сшиваются между собой в уродливое полотно. — Нет, этот разговор слишком важен, его нельзя вот так, — уже немного возмущенно пытается донести до него рэпер, — вот так вскользь! Нельзя! — Да?! — повышает голос Минхо. — А я думал, у нас теперь только так! Джисон поджимает губы и стыдливо отводит взгляд, тревожно сминая чересчур длинные рукава худи. Он знает, что заслужил, что сам виноват. Но ощущать на себе злость хёна… непривычно и глубоко ранит. Хан просто прогоняет ненужные обиды и проглатывает возмущения, на которые не имеет права. — Я так и думал, — в ответ на молчание заключает Ли и уходит, оставляя младшего позади. Джисон лишь слышит, как тот хлопает дверью в конце коридора. Неприятно, в горле застрял ком отвращения и вины, который сколько не пытайся, а не удается проглотить. Он медленно идет вдоль коридора, считая плитку под ногами. А дойдя до нужного места, усаживается напротив двери прямо на тот самый пол. Парень постукивает макушкой по стене, чтобы привести себя в чувство и унять тревогу, дрожью разносящуюся по телу. Через сорок минут занятия преподаватель по вокалу дает Минхо перерыв, поскольку видит результат не свойственного ему состояния нервозности. Ли благодарит его и выходит, сталкиваясь с ссутулившейся на полу фигурой. Джисон реагирует на щелчок двери, подрываясь на ноги. Ждал. Как тоскливый пес сидел под дверью, разве что не подвывал голосу за стеной. — Зачем ты здесь сидишь? — в голосе не было уже той злости, что опалила их обоих с утра. — Жду тебя. — Я же сказал, не нужно, — тихо, из последних сил сопротивляется Минхо, чувствуя, как дурацкая, совершенно нерациональная нежность растекается привычно в груди. Еще минута этого жалостливого лица перед глазами, и он сам разревется. От бессилия, от усталости и от одиночества, которое он испытал, потеряв своего Хани. Спустя эти бесконечные недели, он впервые снова узнает своего Хани. Но вопреки всему, Минхо предпочитает сбежать. Шагает демонстративно прочь, но останавливается, когда чувствует, как натягивается рукав его лонгслива. — Пожалуйста, — шепчет как-то болезненно и даже отчаянно позади него парень. — Пожалуйста, постой так. Выслушай меня. Хён, пожалуйста, — голос его дрожит так откровенно, так уязвимо. И Хо сдается, расслабляясь. Прямая линия его плеч становится мягче. — Мне жаль. Мне так жаль, хён, — заполошно шепчет Джисон, упираясь лбом между чужих лопаток, преданно прильнув к теплому телу. Он, оказывается, даже не осознавал до конца, что делает и как жизненно ему необходимо оно под руками, под пальцами, под кожей. — Я идиот. Мне так жаль, что, наказывая себя, я навредил тебе. Прости. Прости, что обидел, что поступил эгоистично и не смог найти для тебя слов поддержки, пока не стало слишком поздно. И что, пытаясь сбежать от своих чувств, оттолкнул тебя. Я… — Хан почти задыхается, хватается за ткань чужой одежды по бокам, сминая ее. Редкие люди, проходящие мимо, смотрят на них странно, но Джисону плевать. Ему просто необходимо, чтобы Минхо его простил. — Я виноват перед тобой, хён, очень виноват. Я не должен был допустить этого всего. Мы же обещали… А я, — захлебывается слезами Джисон и почти скулит, — я не протянул тебе руку… Хан дрожит всем телом, чувствуя, как выпадает из реальности, будто нырнул с головой под воду и не может выплыть. И «вынырнуть» ему помогают только теплые ладони, которые мягко поглаживают кулаки, вцепившиеся в одежду. — Все хорошо, Хани. Ты ни в чем не виноват, — голос бархатный и сладкий. Такой только у Минхо. Мягкое пуховое одеяло, окутывающее теплом и безопасностью. И только когда Джисон восстанавливает дыхание и разжимает пальцы, сведенные судорогой, Ли поворачивается к нему. И смотрит так, как только он может. Его глаза блестят от слез и, кажется, звезд, поселившихся в их глубине. Танцор мягко улыбается и костяшками пальцев стирает бесчисленные дорожки слез с чужих щек. — Прости, что я заставил тебя так плакать, Хани. Прости… — Нет, хён, я… Я виноват, — снова всхлипывает, норовя закатиться в новых рыданиях, но старший не дает. Притягивает к себе за шею и заключает в объятия. — Все хорошо, только не плачь. Потому что мне больно видеть это. Невыносимо, Хани, знаешь же? И Джисон часто кивает, поддевая макушкой чужой подбородок. — Все же будет хорошо, хён? Теперь… — спрашивает тихо сам не зная, что подразумевает под «хорошо». — Теперь все будет правильно, Хани, — отвечает Хо, переплетая их ладони в крепкий замок.