Не отпускай мою руку

Весь день, с самого утра, парни были как на иголках. Все, кроме Минхо. Минхо ко многому относился проще. По его мнению, решение о том, какая группа будет продвигаться с помощью шоу, уже принято. И они не могут на него повлиять. Однако его уверенность вряд ли разделит хоть кто-то, в особенности, Чан. Они успели прогнать номер восемь раз и поссориться единожды на нервах. Но теперь, ожидая своей очереди в зале и наблюдая за показательными других стажеров, Минхо неожиданно испытал некоторый стыд за свою беспечность. Потому что парни рядом были напряжены и сосредоточены, а он никак не мог помочь. Когда дело дошло до их прямых конкуренток, Минхо полностью сосредоточился на номере. Они были хороши, без преувеличения. Но, объективно, у парней есть миллион преимуществ. Уверенность Минхо не пошатнулась ровно до того момента, пока сами они не вышли на сцену и не облажались. Да, маленькая репетиция, да, крохотные ошибки. Но почему-то в голове вата, звуки слышатся будто сквозь толщу одеяла. Уже за кулисами становится легче дышать и Минхо видит, как расстроены ребята, как убит Чан, как Хан сторонится остальных, поднимая плечи в тяжелом дыхании. И, когда лидер пытается коснуться напряженного плеча, тот вздрагивает и срывается с места подальше от камер. Минхо всего на секунду тормозит, прежде чем машинально двинуться следом, ловя непонимающие взгляды окружающих, включая съемочную группу. Он торопится следом, останавливаясь в метре от сгорбленной фигуры, уткнувшейся в собственные колени. Джисон тяжело дышит, не обращая внимание на нежеланного свидетеля. — Ты же не плачешь? — с осторожной иронией интересуется Ли, опираясь на шершавую стену неподалеку. Свет нервозно мигает. — Нет, — бурчит еле слышно юноша. — Хорошо, потому что это не помогает. Нам всем надо успокоиться, и тогда все получится, — банальные вещи констатирует Хо, поджимая губы из-за бреда, который несет, лишь бы отвлечь парня от мыслей, которые мучают светлую голову. Джисон хмыкает и смотрит снизу вверх на расслабленного Минхо. — Как у тебя получается всегда оставаться спокойным? Минхо этот вопрос делает почти больно. В голосе Джисона проскальзывает какой-то укор. Порицание, с которым Ли сталкивался всю жизнь. Слишком холодный, слишком отстраненный. БЕС-ЧУВ-СТВЕН-НЫЙ. Хо кривится, прикрывая глаза, и пытается достать из себя искренность, прячущуюся в крепкую раковину. — Я не спокоен. Я также переживаю. За тебя. За Чана. Мне тяжело видеть вас такими, я ощущаю себя беспомощным и слабым, — вздыхает парень, сползая вдоль стены и опускаясь на холодных кафель. — И, Джисон-и… — Хан затаил дыхание от нежного обращения, пропитанного почти физически ощутимым теплом и несвойственной старшему мягкостью. — Мне больно от того, что больно тебе. Джисон замирает, вглядываясь в идеальный профиль, цепляясь за трепещущие длинные ресницы и выглядывающие резцы между расслабленных губ. Искренность, которой его одарили, он принимает с благодарностью, поэтому подбирается ближе к ничего не ожидающему хёну и бодает того лбом в плечо. Ластится, как пугливый зверек, хочет утешить. — Хён, — шепчет Джисон, — прости. Я не имел в виду, что тебе все равно, — губы подрагивают, сдерживая слезы стыда. — Все в порядке, — врет Ли и натягивает улыбку, распахивая блестящие в свете ламп глаза. — Я просто хочу, чтобы вы так же, как и я, видели свою уникальность. Вы все ужасно талантливы, думаю, что компания знает, что вы можете предложить большее. — Говоришь так, будто не часть команды, — недовольно бурчит Джисон, кладя подбородок на обессилено опущенное плечо. — Я хорош в том, что делаю, но есть и то, в чем мне еще долго придется расти, — констатирует факт Минхо, улыбаясь на недовольное сопение, обжигающее теплом щеку. Так близко. Сердце заполошно бьется в груди. — Нам всем есть, куда расти, давай пообещаем сделать это вместе, — Джисон протягивает руку с выставленным показательно мизинчиком вперед, чувствуя, как плечи хёна подрагивают в такт мягкому смеху. — Давай. Вместе. Сдается Хо, с затаившимся дыханием цепляясь за чужой мизинец. Как иронично и смешно от бьющегося паникующего сердца. — До самого конца, — еле слышно добавляет Хан, глядя на их скрепленные руки. И шанс появляется, несмотря на то, что выступают парни не идеально. С этого дня их жизнь круто поменяется. Минхо с какой-то необъяснимой тоской собирает последнюю сумку, чтобы съехать из комнаты, которую снимал несколько лет. Последние мелочи в одну небольшую сумку, остальное было перевезено заранее для съемок. А все это последнее — для него одного. Без камер. В самый последний раз парень заглядывает в знакомые зеркала, что похожи теперь больше на окно в прошлую жизнь. И в последний раз садится на знакомый автобус до главного офиса, откуда с менеджерами они поедут в общежитие, где будут снимать заселение. И все это последнее, одинокое, от чего-то трепетное для Минхо, несмотря на то, какое хладнокровие он демонстрирует окружающему миру. Сердце все равно тревожно бьется на пороге его нового дома. — Я поражаюсь твоей выдержке, — ломано обращается к нему Ликс, потряхивая ногой в тревожности. Хо ободряюще улыбается ему, хотелось бы успокаивающе провести по напряженной спине, но старший не переходит грани, боясь поступить неправильно. Минхо вообще много чего боится, но он профессионал в том, чтобы держать себя в руках. — Я тоже волнуюсь. Но знаешь, что меня успокаивает? Медленно и нарочито четко изъясняется Ли, наблюдая за суетящейся съемочной командой. Это все знакомо, но перед камерой все равно он не чувствует себя свободным, не чувствует себя собой. Он еще не знает, каким его хотят видеть и соответствует ли он ожиданиям фанатов. — Что? — Чан. Он выбрал нас всех не просто так, а значит верит в нас, в то, что мы справимся. А я верю в то, что он не ошибается, — пожимает плечами беззаботно, словно не его ноготь старательно ковыряет заусенец на большом пальце. Феликс задумчиво прикусывает губу и улыбается в ответ с пониманием. Потому что знает, потому что тоже верит в Чана. Как и все они. Съемки проходят почти безболезненно. Минхо то и дело следит за уже наладившими быт соседями, подкалывающими друг друга. Они шумные и… забавные? И пусть ему самому после распределения достались самые безобидные соседи по комнате, Ли понимает, что больше не будет тихо. И больше не будет одиноко. Уже ближе к ночи, когда все, взбудораженные и уставшие от ярких эмоций расселения, разбрелись по комнатам, Минхо позволяет мыслям и эмоциям захватить его. Он долго вертится в своей новой кровати, пытаясь привыкнуть к разнице. И будто бы в этой неудобной кровати сокрыто все. Весь сакральный смысл. Он к этой кровати не подходит. Как бы не вертелся — ощущает дискомфорт, не может расслабиться. Не может отпустить и быть собой. Справится ли он? Сможет ли спокойно спать? Он все это знал. Быть айдолом не то же самое, что танцором. Сможет ли? Съемочный день не выходит из головы. Все ли правильно он сделал? Не выделялся ли? Не показался ли скучным? Мысли роятся в голове и причиняют боль. Слыша в ответ на очередное поскрипывание своего матраца тяжелый вздох Уджина, Хо решает больше не мучить ни себя, ни соседа и покидает комнату, захватив с собой наполовину зарядившийся мобильный. Сидя на небольшой кухне и попивая прохладное молоко, Минхо листает фотографии в галерее, скучая по старым временам и друзьям, с которыми было спокойно, с которыми легко спалось. Боялся ли он перемен? Чертовски. С переменами всегда по началу приходит боль. Но давал ли он своим страхам остановить себя? Нет. Никогда. В полутьме кухни он пишет одно «я люблю тебя» маме в ответ на непрочитанное до этого сообщение «ты молодец, сынок». Материнское сердце всегда подсказывало ей, когда нужно было протянуть руку своему ребенку, когда он начинал погружаться во тьму. — Не спится? Хриплый голос заставляет вздрогнуть и подпрыгнуть слегка на месте, разве что молоко не расплескивая из полупустого бокала. — Напугал, — громче, чем хотелось бы, возмутился старший. — Вижу, что не мне одному. — Да, — с досадой тянет, казалось, заспанный бельчонок. На его щеке даже отпечатался след от подушки, — не могу не думать о сегодняшних съемках. И ужасно злюсь, — с обиженным хмыком заканчивает мысль парень, буквально падая на стул напротив и подпирая мягкую щеку кулаком. — Почему? — Эти идиоты то и дело позорили меня, — с заново вспыхнувшей обидой приободряется Хан, чтобы пожаловаться старшему, — говорили, что я грязнуля и что от меня воняет. Да я самый чистоплотный в этом свинарнике, — уже тише заканчивает парень, словив немного насмешливый взгляд Минхо. — Ну… после Чонина. Ли посмеивается, пытаясь заглянуть в стыдливо отведенные глаза. — Это же просто шутки, Джисон. — Да, но если это оставят в шоу? Наши фанаты будут думать, что от меня воняет нестиранными носками? Хо прыскает в кулак, ловя на себе возмущенный взгляд младшего. — Ну, знаешь, после тренировок ни от кого из нас цветами не пахнет, тем более возраст и гормоны. Это естественно. Я не думаю, что кто-то заострит на этом внимание. Просто мальчишки идиотски подшучивают друг над другом, — пытается реабилитироваться Минхо, как старший и мудрый, — скажи им, что тебе это неприятно. — Еще чего, — протестует Хан, откидываясь недовольно на спинку стула. — Ты видел ехидную морду этого хорька-переростка? Да если узнает, то еще больше начнет поддевать. Да и все подумают, что я не умею над собой смеяться. А я умею! Просто… — Просто ты переживаешь из-за съемок, из-за того, как все это будет звучать со стороны и что о тебе подумают фанаты. Потому что раньше смеяться над этим всем было просто, а теперь быть собой страшно. Потому что ты не знаешь, хотят ли люди видеть именно тебя и знать тебя настоящего, — перечисляет Хо свои страхи почти медитативно, будто и не страхи вовсе. — Я понимаю. — Да, — вздыхает Джисон еле слышно, сдуваясь, как проколотый воздушный шарик, — тебе и Хенджину повезло. Вы красивые. Вот, что о вас будут думать. Красота. Что бы вы не делали или не говорили, — поджимает губы Хан, снова не думая, что может задеть своими словами. Минхо протяжно втягивает воздух, прежде чем допить свое согревшееся в руках молоко. Вряд ли Джисон сможет понять его. Вряд ли он знает, что значит быть тем, кого заведомо считают плохим человеком. Кому из раза в раз приходится доказывать действиями, что он не бездушный и безразличный. Но Минхо не готов рассказать об этом. Рассказать о его главной боли, о тревоге, которая, казалось, проросла в нем, укоренилась. Смогут ли его понять, несмотря на все эти острые шипы, что выросли вокруг него? Смогут ли его полюбить? Достоин ли он? Хороший ли он человек? — Прости, я не говорю, что у тебя нет своих проблем, просто такому, как я… — Ты красивый, Хани, — перебивает его Хо снисходительным тоном, а у самого сердце от страха замирает. Лишь бы поняли его правильно, не догадались о том, что за словами стоять может. Минхо в этом и себе признаться до конца не может и не хочет. — Да, но… — Нет никаких «но». Да, это не та же самая красота, что у Хенджина, — честно рубит с плеча Ли. Джисон морщится от неприятного сравнения, но Минхо не собирается врать или приукрашивать. Он хочет дать этому мальчику, похожему на белку, то, чего ему самому не хватает. Принять таким, какой он есть. — Но ты очаровательный. И безумно талантливый, об этом знают все. У тебя бешеная харизма на сцене, которая коленки заставляет подкашиваться, — вкрадчиво перечисляет Ли, ощущая, как щеки и кончики ушей печет нещадно, надеясь, что в полутьме его неуместное смущение незаметно. Джисон смотрит на него, в ответ только глазами хлопая, и сглатывает громко в повисшей тишине. — Ты можешь быть собой, Джисон. Все будет в порядке, тебя полюбят таким, какой ты есть, потому что ты замечательный, — с мягкой улыбкой заканчивает откровение Минхо, направляясь к раковине, чтобы вымыть за собой стакан и пойти в комнату справляться с оглушительно колотящимся в смущении сердцем. — Спокойной ночи, Хани. — Спокойной ночи, хён. Но не эта ночь, не следующая для Минхо спокойными не стали. Он вообще забыл, что такое здоровый сон. Перед глазами стоял пример Чана, который возвращался из студии лишь под утро, вызывая в Ли приступ жалости. Но с непрошенными советами он к лидеру не лез. Каждый справляется со своими страхами так, как умеет. Все, что мог сделать Минхо, — следить за благополучием младших и взять ответственность за хореографию. Как говорил Джисон? Вместе. До самого конца. Так-то оно так. Проблема в том, что «до самого конца» может оказаться сроком недолгим. Вот о чем думал Минхо, потирая переносицу и останавливая репетицию в третий раз за последние полтора часа. Притирки. Бесполезные притирки. — Ты можешь двигаться нормально и думать, что делаешь? — раздраженно выпаливает Хенджин в сторону Джисона, забывшего движение. — Некоторые из нас выкладываются на максимум, и твоя лажа выматывает, — Хван нервно дергает головой, пытаясь отбросить липнущие от пота волосы с лица. — Говорит мне человек, который пару строк внятно не может произнести? Со всей злостью огрызается рэпер, делая шаг в сторону высокомерно поглядывающего на него сверху вниз парня, но Чанбин преграждает ему путь рукой, безмолвно предотвращая неизбежное. Минхо следит за происходящим с выражением вселенской усталости. Они не уйдут далеко, если так продолжится. Он видит, что Хенджин закипает, что хочет поддеть посильнее, потому что ему больно. Он старается, правда старается! Занимается каждый день, просит советов, а слова Джисона ранят и обесценивают его усилия. Хан же не готов к критике, просто не готов. Джисон тот самый мальчик-отличник, не смотря на образ, который он строит вокруг себя. Ему важно быть лучшим, ему важно выделяться, быть особенным. Ему сложно даются ошибки, ведь, на самом деле, строже всех к себе относится он сам. Хенджин считает себя недостаточно способным и вечно ударяется о бесконечно талантливого Хана. Джисон хочет быть особенным, заметным, но постоянно спотыкается о совершенство Хвана. Несовместимы. Сынмин пытается призвать их к порядку, а Хо бросает взгляд на притихшего лидера, со стороны наблюдающего за потасовкой. До первой возможности заявить о себе остался всего день. Уже завтра они покажут Пак Джинёну результат своей работы. Но они не готовы. Чонин не вытягивает хореографию, ошибаясь и сталкиваясь с нетерпением Чана, который спал нормально в последний раз, наверное, еще до того, как начал писать музыку. Минхо понимает его, но срываться на младшем не дает, перехватывает инициативу и пытается объяснить Чонину все спокойно. Проблема в том, что всем им нужна поддержка. Ее не откуда брать. Все, кроме Сынмина и Уджина, с завидным постоянством косячат, злятся на себя, срываются на остальных и снова косячат уже из-за чувства вины и усталости. Все разваливается. Чан не может больше на это смотреть, громко хлопая дверью студии. Съемочная команда переглядывается и решает уйти на часовой перерыв. Хенджин с Джисоном не выглядят виноватыми, продолжают припираться друг с другом, пока Хван не теряет терпение, хватая Хана за воротник. Чанбин не успевает среагировать, когда Джисона впечатывают в зеркало позади. Парень болезненно шипит, убирая макушку от твердой поверхности и со всей злостью отталкивает опешившего на мгновение от собственного поступка Хвана. — Ты с ума сошел?! Больной… — Закрой, наконец, свой шумный, раздражающий рот! Мы все устали слушать то твое нытье, то непрошенные экспертные комментарии! Следи за собой, идиот, а потом цепляйся к другим, — кричит Хенджин, несмотря на то, как голос его подрагивает от напряжения, выливающегося через край. — Закройте рты, оба, — впервые подает голос Минхо. Чанбин виновато опускает голову и отступает от этих двоих к остальным ребятам, топчущимся неподалеку в неуверенности. — Я завидую вашей самоуверенности, я бы так не смог, — с горечью и каким-то разочарованием усмехается Ли, ловя виноватые взгляды. — Он первый… — Какая разница, — устало прерывает попытку оправдаться Минхо, — у вас еще будут шансы дебютировать. Хенджина вообще с руками оторвут в любую группу. Да, каждый думает о себе, боится чего-то. Я знаю. Самому страшно, но я пытаюсь помнить, что есть он, — выпаливает на эмоциях Ли, указывая в сторону закрытой двери. — Чан ждал своего шанса семь лет, — напоминает прописную истину танцор, ощущая, как загустевает тишина в зале. Все упираются взгядом в носки своей обуви, понимая свою вину. — Давайте постараемся не для себя. Хотя бы для него, — уже намного тише заканчивает Хо, прежде чем покинуть зал. Но для всех них этот полушепот стал отрезвляюще громким. Минхо находит Чана сидящим на полу возле кофейного автомата у лестничного пролета. Без лишних слов он занимает место рядом, перенимая из рук лидера стаканчик с приторно сладким шоколадом из того самого автомата. — Я боюсь, что ошибся. Переоценил свои силы. — Так и есть, — говорит правду Минхо, — ты пытаешься справиться со всем один, и это глупо. У тебя есть мы, и ты должен на нас положиться, — Чан на это усмехается только, вспоминая картину в зале еще десятки минут назад. — Да, некоторые еще слишком маленькие, чтобы понять всю серьезность, — соглашается Минхо с этой горькой иронией в чужом смехе, — но есть я… Чанбин. Мы готовы тебе помогать, просто… дай нам шанс, окей? Мы же потерянные дети, так? — усмехается Хо. Чан потирает переносицу, сдерживая непрошенную влагу. А затем без лишних слов выпускает всю тяжесть, скопившуюся в груди, опустив голову на чужое плечо, с готовностью подставленное ему Минхо. Тем самым Минхо, которого знает меньше всех остальных, в котором сомневался больше всего. Но, вдруг, осознает, что пригласить его было самым верным решением из всех принятых. Люди в его жизни никогда не оставались навсегда. Присутствовали в ней недолго и уходили дальше, а ему приходилось смотреть им в спины и мечтать однажды двинуться бок о бок с кем-то. Минхо он не отпустит, сбережет, чего бы это ни стоило. Они сидят так еще десятки минут. Наслаждаясь таким необходимым и редким чувством безопасности. Без камер и даже без лишних слов. Когда они возвращаются в зал для практики, съемочная группа уже готова вновь превратить их жизнь в шоу. И Минхо входит в кадр, готовый к этому впервые, потому что знает, для чего старается, даже если старания не оправдаются. Он, по крайней мере, сделает все, что от него зависит. После съемок группа разбредается по личным расписаниям, погруженные в тяжелые мысли, которые смогут отпустить, лишь коснувшись подушки. Но не Минхо. Это утомляет. Однако вернувшись в общежитие, он застает только Джисона и Чанбина. Ли наливает себе молока, как и каждый вечер, выполняя своеобразный ритуал. Чанбин желает спокойной ночи и уходит в свою комнату, оставляя виновато поглядывающего из-под сведенных бровей Хана наедине со старшим. — Хён, — начинает было парень, тут же вынужденный прокашляться от хрипотцы, сопровождающей волнение, — я хотел извиниться. — За что? — Минхо искренне удивленно вскидывает свои брови и усаживается напротив Джисона. А он за своими размышлениями даже и не заметил, что тот ведет себя как-то странно. — Мне жаль, что я… разочаровал тебя? — а интонация неуверенная, сомневающаяся. Прощупывает почву прежде, чем продолжить, осторожничает. Минхо хмыкает, отпивая прохладное молоко. Не лучшая трапеза перед важным днем, но для Хо это подобно медитации: сидеть вот так на общей кухне в приглушенном свете и пить это свое почти безвкусное водянистое молоко. — Джисон, я не разочарован. — Но… — Хани, — мягко останавливает нервничающего парня особым прозвищем, — я ничего не ожидал, поэтому не разочаровался. Я просто напомнил вам, почему и зачем мы здесь. Дело не во мне и не в тебе, дело в человеке, который в нас поверил. Вот и всё, — объясняет уже второй раз за день Минхо, ощущая себя глуповатым попугайчиком. — Я помню. Чани-хён… я уважаю его и, конечно, волнуюсь, но Хенджин… — Все еще тоже его выбор. Если он позвал его в группу, значит он нам нужен. И вам придется либо смириться друг с другом, либо подвести Бан Чана, — жмет плечами, словно это просто, как дважды два для школьников, и возвращается к своей «медитации». — Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Спокойной ночи, Хани, — улыбается обессиленно старший и с тяжелым вздохом поднимается со стула, скрипящего о пол. — Хён, — Джисон останавливает его аккуратно за запястье, — ты ведь плохо спишь? Ли удивляется, рассматривая лицо, смотрящее на него с сожалением и надеждой. — Нет, все в порядке, — врет Минхо, потому что не хочет докучать своими проблемами, ведь он старше и должен нести ответственность. Джисон немного разочарован в ответе, и это видно по поджатым губам. — А я вот не смогу сегодня уснуть один в комнате. — А где твои соседи? — Практикуются, — жмет плечами почти беспечно, но по подрагивающим на теплом запястье пальцам можно понять, что тоже волнуется. — Хочешь посидеть со мной? Посмотреть что-нибудь? — Нет, я… — Хан тормозит прежде, чем озвучить просьбу, и отводит блестящие глаза в сторону, чтобы собраться с мыслями и продолжить: — Можешь полежать со мной, пока я не засну? Просто… Хо милосерден, поэтому не дает время на неловкие объяснения, а только говорит короткое и несмелое «хорошо». Подозревает ли, что Джисон это не для себя проворачивает? Вряд ли. В комнате их встречает сумрак и уютная тишина. Джисон первым занимает место на своей кровати у стенки, неловко гнездясь и поворачиваясь лицом к своему гостю, даже не представляя, как неловко привыкшим к темноте глазам встречаться с другими. Он ощущает это только тогда, когда Ли занимает место напротив, подкладывая под голову небольшую мягкую игрушку вместо подушки. Джисон промаргивается нервно, когда чужой горячий вздох касается кожи его лица. Сердце в груди стучит аритмично, а щеки нещадно печет. Минхо от неловкости гнездится. — Нормально? Может мне просто посидеть с тобой? Поболтаем, пока не заснешь…. — Нет, я, — перебивает Хан, вытягиваясь внезапно и шаря руками по минимальному пространству между их телами, пока победно не хмыкает, нащупав наушники, — вот. Давай послушаем музыку, пока не уснем… У Минхо руки дрожат, когда он наушник один принимает и в ухо вставляет, вновь удобнее устраиваясь напротив чужого лица, покусывающего задумчиво мягкие на вид губы. Сердце ударяется в грудную клетку с предупреждающей силой. Хо тут же тупит взгляд куда-то в их ноги, подогнутые под себя и касающиеся друг друга коленями, скрытыми под одеялом. В наушнике играет какая-то мягкая мелодия, слова Хо не узнает, потому что плохо разбирается в английском. Но ему все равно нравится. Их дыхание нагревает воздух между близко расположенными лицами, Хо даже может почувствовать испарину, остающуюся на щеке. Джисон тоже ощущает это, поэтому неловко просит обменяться наушниками, чтобы отвернуться. — Привык спать лицом к стенке, прости, — объясняется тихо и слышит облегченный вздох за спиной. Одна ненавязчивая мелодия сменяется другой, а следом и третьей, но колотящееся в груди сердце и подрагивающие от его дыхания волоски на чужом загривке не дают Минхо покоя. Он невольно тянется рукой вперед, чтобы обхватить еле вздымающуюся талию, как по привычке обнимает одеяло всеми руками и ногами, но когда под пальцами ощущаются твердеющие ребра, то словно ошпаренный руку отнимает. Джисон же, ощутив несмелое касание, сомневается всего пару мгновений, прежде чем ощутить облегчение от того, что его желания, кажется, разделяют. И он уже смелее предлагает то, о чем с самого начала думал. — Можешь обнять меня, если хочешь, — но голос все равно дает петуха на последнем слове. Хорошо, что Ли на этом внимание не заостряет. Он только сквозь какой-то липкий страх и ощущение неправильности придвигается ближе, чтобы сгрести тело в свои объятия. В ушах гудит, собственный пульс оглушает. Музыки уже и не слышно, играет ли она? Тепло. Тело Джисона хрупкое и маленькое, почти кукольное, словно тот шарниры скрывает под бесконечно длинными разномастными балахонами. Хо ближе придвигается и в себя вжимает «куколку», а сам надеется, что из-за одеяла, залегшего складками между ними, Джисон не почувствует, как в его груди все неправильно трепещет. — Твое сердце, — шепчет вопреки ожиданиям Джисон так тихо, будто бы надеется, что его не услышат, — так громко бьется. — Я… да, — не знает, как объяснить Хо. Хочет отползти, выпустив из объятий, но Хан, вопреки всем ожидаемым сценариям, только скручивается уютнее, прижимаясь спиной ближе к чужой грудной клетке. — Не волнуйся, мы справимся завтра. Другого варианта не может быть. Мы же пообещали. Вместе до конца. Сердце Ли делает кульбит, оказываясь где-то в глотке, поэтому вместо внятного ответа он мычит согласно, испытывая все сразу. Благодарность, нежность, желание заботиться и что-то еще. Джисон этого не заслужил, этих ненужных, уродливых, неправильных чувств. Ли обещает себе заглушить их, задавить. Потому что его Хани драгоценный, потому что он должен также искренне верить в то, что Минхо хороший человек. Даже если это не так. Даже если Минхо неправильный. Потому что он хочет «вместе и навсегда», даже если это значит, что ему часто будет больно. Под его ладонью, где-то возле желудка, также трепещет чужое сердце. Из-за волнения, предвкушения и… из-за руки, лежащей теплом на мягком животе. Джисону это чувство незнакомо и странно, он пытается прислушаться к ощущениям и сосчитать, поймать чужое биение сердца, со своим соединить. А потому весь в ощущение сплошное превращается, ритм отмеряя. Танцор же слушает размеренное дыхание, стыдливо закрывая глаза, буравящие собственную руку на тонкой талии под смятой домашней футболкой. И это лучше всякой музыки. Минхо впервые за эту неделю высыпается. Потерянные. Это то, как они себя ощущают. Потерянные дети — лучшее описание того, что происходило внутри группы за последние недели. Но сегодня, стоя перед Пак Джиненом, это ощущалось особенно остро. Нервы электризовались от мысли о том, что все внимание такого строгого судьи будет направлено только на них. Мужчина дает свои комментарии, просит подумать над сокращенным названием группы, приступая к более интересному, а именно к песне. Минхо не сомневается в ней, он не сомневается даже в том, что все это время тренировок не прошло даром, и они покажут максимум, на который способны. Но достаточно ли будет этого? Коленки подкашиваются даже у уверенного в себе Уджина, он оборачивается и искренне желает удачи ребятам неподалёку. Минхо ловит на себя взгляд блестящих круглых глаз и неловкую улыбку Джисона, который и ему желает удачи, но Ли в удачу не верит. Жизнь приучила доверять только труду, а они трудились. Значит все должно получиться. Выступать для Минхо не впервой, он десятки раз выходил на большую сцену, но эта небольшая комната десять на десять оглушает его, будто это впервые. Он помнит, как колотилось тогда сердце и закладывало уши. Он помнит все, кроме того, что делал на сцене. И сейчас происходит тоже самое. Ли танцует в первых рядах почти все время, потому что знает, что делает, потому что это то, что он лучше всего умеет. Сердце пропускает удар, когда приходит его очередь петь, когда он выплевывает из себя строчку, спотыкаясь о сомневающийся взгляд господина Пака. Он уже тогда понимает, что это ошибка, что он дал за себя зацепиться. От этого чувство вины по костям расходится ломотой. «Спасибо», — в унисон галдят парни, но Хо не говорит ничего, делает учтивый поклон и пытается не смотреть в полное сомнений лицо напротив. — Песня действительно хорошая, — с легкой улыбкой выносит вердикт мужчина, что дарит облегчение команде. А Ли поджимает губы, зная наверняка, что за всем этим последует «но», — текст, мелодия. Меня все устроило, я даже был удивлен, — усмехается господин Пак прежде, чем спустить их с небес на землю, — но, как я и ожидал, здесь слишком много недочетов. Атмосфера в комнате поменялась, воздух словно бы загустел. Никто не ожидал, что все пройдет идеально, их похвалят и отпустят в мир розовых пони. Но какова цена каждой ошибки? Этот вопрос пугал. Минхо нервно утирает пот над верхней губой длинным рукавом свитшота, пытаясь смотреть куда-то в пол, чтобы не надумывать лишнего. Он хмурится почти болезненно, когда смотрит на Чана, виновато принимающего критику за выбранный диапазон. «Как мужчина вообще может петь так высоко?». Минхо немного злится, потому что Джисон ведь смог! Ли, конечно, слабый вокалист, но он слышал, что Джи справился. Если бы он не тянул, если бы это было проблемой, то Чан бы все поправил. Он хотел сделать их цвета ярче, заставить сиять. Чан постоянно думает о них, постоянно подстраивается и старается, как никто другой. Это звучит несправедливо для Хо, но кто он такой, чтобы что-то говорить. — Пока что моим стандартам соответствует только один человек из группы. Джисон, ты справился даже лучше, чем я предполагал, — Хо тут же оборачивается на Хана, стоящего рядом, топя в себе невероятную гордость за этого парня, который репетировал целыми днями. Джисон улыбается благодарно, хотя на его лице легко различимо смущение и стыд за то, что его выделили среди других, ведь они все старались. — Будет отлично, если вы все сможете дебютировать, — привлекает их внимание директор, — но если кто-то будет тащить команду вниз, то мы не будем никого вытягивать. Этот человек будет исключен. Слова, словно отрезвляющая пощечина, на мгновение оглушают, заставляя каждого зацепиться за ошибки, которые они допустили. Они были напуганы. Но лишь один человек боялся не за самого себя в тот момент, а за всех девятерых. — Чонин, Хенджин, Минхо… — Чан вздрагивает от каждого имени, сжимая терпеливо кулаки. Но сердце ухает прямо вниз со словами директора «вам троим будет сложно дебютировать». — Чонин, твоя партия была похожа на любительское представление, — Хо болезненно жмурится, представляя, что ощущает их и без того неуверенный макне. Как-то на одной из ночных репетиций танца, с которыми ему помогал Хо, он поделился со старшим своим главным сомнением: нужен ли он группе. И Ли тогда безапелляционно запретил думать ему об этом, потому что они должны уважать выбор Криса и быть уверенными в нем. Чонин тогда только грустно вздохнул, для вида согласившись. — Хенджин, твоя речь невнятна. У тебя хорошие задатки рэпера, но твоя дикция… — Джисон по правое плечо тяжело вздыхает, давая без слов услышать ядовитое «я же говорил». — Минхо, у тебя была одна строчка? — Ли сглатывает тяжело, подтверждая, и заранее знает, что услышит. У него была одна строчка, и он умудрился с ней налажать. Да. Хо знает. — Несмотря на это, она очень выделилась. В худшую сторону. — Ли закутывается в чувство стыда, как в одеяло, не понимая, как должен с ним справляться. Возможно, он сделал недостаточно. Возможно, ему нужно было больше внимание уделить самому себе и своей партии. — Минхо, ты раньше пробовал читать рэп? — Нет, — отвечает резко и испуганно, потому что это то, с чем он вообще никогда не сталкивался. Ли не был из робкого десятка, но этот вопрос под дых бьет. Особенно сейчас. Какой к черту рэп, если он с одной строчкой совладать не смог? Минхо молчит, пытаясь не чувствовать страха и сожаления. Мама учила, что не о чем сожалеть, если ты знаешь, что сделал все возможное. Вероятно, Ли не готов. Вероятно, ему правда слишком рано дебютировать. Но он будет цепляться ради команды и стараться до последнего, поэтому и решается, — но я думаю, что справлюсь с этим. — Возьмешь на себя вторую часть партии Хенджина, ему не стоит браться за слишком многое, пока достаточно этого. Чонин, твою партию мы тоже заменим, возьми строку припева. А теперь спойте заново со всеми замечаниями, — командует мужчина, откидываясь на спинку стула в ожидании. — Все нормально, я прочту с тобой, — тихо шепчет Чанбин, сжимая поддерживающе плечо. Минхо ощущает опустошение. Слишком много чувств и тревог в одно мгновение превратились в ничто, схлопнулись. Что он должен делать? Все это похоже на кошмарный сон. Все, о чем он мог думать — партия, которую ему предстоит читать. Слово за словом он повторял их, как заведенный, содрогаясь всем телом, пока не встретился взглядом с Джисоном, в котором было столько веры, что хватило бы на двоих. Хан поджимает губы сочувственно, без слов передавая «все будет хорошо». Да, будет хорошо. Рядом с ним Джисон и Чанбин, которые помогут. Вместе же они справятся? За партией Феликса идет он. Слово за словом. Он проговаривает их внутри, отсчитывая темп рукой и ищет неосознанно поддержки в глазах Хана, который будто бы его эмоции читает, как знакомую карту. Словно бы знает точно, что человек перед ним чувствует. И за секунду до первого слова Хан берет его за руку. Тепло. Тепло и нежность, с которой чужие прохладные пальцы окутывают его дрожащую в треморе руку, дарят покой, как порыв ветра в жаркий день дарит облегчение. Его сердце будто трепетно окутали мягкостью, чтобы оно не отстукивало так громко в уши, не пыталось разбить тревожно грудную клетку, в которую его запечатали. Его словно бы тонущего выдернули за эту самую руку со дна. Слово за словом, по шагам за Чанбином, в ритм со сжимающимися на его собственных длинными пальцами. Он делает это, выпуская весь воздух со вселенским облегчением. Сердце восторженно трепещет в нечеловеческой благодарности. Хо смотрит на уже, казалось, знакомый до боли профиль и впервые его по настоящему видит. Джисон. Джисон был милым мальчиком-бельчонком до этого. Да, вызывающим прилив нежности. Да, дарящим покой и тепло. Но сейчас… сейчас другое. Это не мальчик, это тот самый Хан со сцены: дерзкий, уверенный, сильный, заставляющий задыхаться от восхищения. И Ли покорно задыхается. Каким будет мир без Джисона по правую руку? Каким он будет, если Минхо допустит ошибку и потеряет место в группе? Он не готов это проверять. Уже за дверью студии, когда ребята с облегчением выдыхают, уставшие от съемок и стресса, Хо отводит Хана в сторону ото всех, облокачиваясь обессилено на стену позади себя. — Ты хорошо справился, — немного смущенно бубнит Джисон, тупя взгляд в носки чужих кроссовок. — Ты моло… — Хан запинается, когда Хо втягивает его в крепкие объятия. Парень неуверенно поднимает руки, чтобы обнять в ответ и расслабиться в руках хёна, ощущая всем телом чужую дрожь. — Спасибо, Хани, — шепчет старший куда-то в сгиб плеча, заставляя Джисона глубоко втянуть воздух, — спасибо, что держал за руку. — Я всегда буду держать, хён…