Blood or Oil

Иногда он задается вопросом, правы ли они, говоря, что он не более чем машина. Бесчувственная. Безучастная. Недостойная. Бесчеловечная. Он задается вопросом, скрывает ли его бледная кожа вращающиеся винтики и шестеренки. Он задается вопросом, есть ли сердце в его груди, или пустота, которую он там чувствует, указывает на его отсутствие. Однако у него есть пульс, так что, возможно, он такой же автоматизированный, как и все остальное, и служит только для поддержания работы машины. Он смутно задается вопросом, почему эмоции связаны с сердцем, когда как контролируются мозгом. Он полагает, что его непонимание таких вещей просто доказывает, что он не человек, не нормальный. Фрик. Он задается вопросом, кровь или масло будет сочиться из раны, если кто-то причинит ему боль. Он хочет выяснить, хочет поэкспериментировать. В конце концов, с машинами нужно возиться, не так ли? Почему бы не поработать над собой, не поэкспериментировать, не проверить и все такое прочее? Он ничего не почувствует. Машины не способны чувствовать, и он тоже. Джона нет дома, поэтому он может стащить нож из кухни, сидя за столом, прежде чем закатать рукав рубашки, обнажая белую плоть внутренней стороны руки. Он считает, что, поскольку он машина, ему потребуется довольно много сил, чтобы пробить броню, которая, несомненно, защищает провода, зубья, шестерни и механизмы, поскольку именно из этого состоят машины. Так он и делает. И он, конечно же, не задыхается от укуса лезвия, не издает ни звука, когда оно погружается глубоко и вокруг него разливается чернота, резко контрастирующая с кожей, которая внезапно стала действительно блестящей, почти серебристой. Металлическая. Темная кровь быстро течет, покрывая лезвие, когда он вытаскивает его и спокойно кладет рядом с собой. По обе стороны от его руки начинают образовываться маленькие лужицы, масло сочится, течет, течет, и он хочет, чтобы это прекратилось, потому что ему не нравится это доказательство, это неопровержимое доказательство его отсутствия человечности. Его дыхание становится коротким, резким, и он задается вопросом, каковы его предполагаемые легкие. Они что-нибудь значат? Существуют ли они? В конце концов, с такой впалой грудью, как у него, в ней не должно быть ничего особенного. Может быть, это просто шоу, что-то, что он подсознательно делает, чтобы смешаться с толпой? Может быть, ему вообще не нужно дышать? Ему нравится эта идея, и он решает перестать. Так спокойнее. Он молча поздравляет любого создателя, который у него есть. Его машина работает тихо, когда не дышит. Он любит тишину, даже если от этого капает, капает, капает масло на столешницу еще громче. Он чувствует что-то влажное на своем лице своей здоровой рукой тянется, чтобы промокнуть его. Его пальцы становятся черными, и он понимает, что плачет, черные капли текут из его глаз по щекам, портя белизну кожи. Она стекает по его губам, и он чувствует ее вкус, ужасный и отвратительный, и его тошнит, но машинам это несвойственно, потому что у них нет желудков. Ему хочется смеяться; у него есть повод навсегда прекратить есть. Хлопок. Крик. Он чуть не подпрыгивает от внезапности этого, от разрушения почти полной тишины, в которой он был счастлив оказаться. Он почти раздражен, но машины не могут чувствовать, поэтому вопрос спорный. Теперь на его щеках, на руках тепло, до него доносится залп проклятий знакомым голосом. Джон. Ему хочется смеяться, и он смеется, его стальные голосовые связки скрежещут, создавая грубый смешок. Он показывает на масло, как на лице, так и на руке, и шепчет название темной субстанции, вызывая еще один смех. Масло. Машина. Фрик. Неправильный. Лицо доктора вытягивается, когда он качает головой, тепло обхватывает его щеку, мягко отрицая это. Человек. Шерлок. И Шерлок так потрясен этой нежностью, этой трогательностью, что смотрит вниз и видит не черное, а ярко-красное. Кровь. Пальцы касаются его щеки и находят прозрачную жидкость, а когда он облизывает губы, то обнаруживает соленый вкус. И боль. О Боже, боль в руке, которую он чувствует, совсем не металлическая. Странновато, думает он. Джон отмывает его, перевязывает и показывает, что на самом деле он не машина, поскольку машины не могут любить и быть любимыми, не могут плакать, смеяться, улыбаться, хмуриться, чувствовать гнев, боль, потерю и радость. Он не машина, не фрик. Он — Шерлок Холмс.