Мишка и ЭТИ

Мишка сел в машину, всё ещё ощущая на себе Максовы объятия. Поёжился, чтобы стряхнуть их, бросил сумку на соседнее сиденье, принялся возиться с ремнём, отчаянно надеясь, что вот сейчас Макс выбежит и всё остановит. — Нельзя поаккуратнее? — недовольно спросила Карина. И папашка поддакнул: — Осторожно, сиденье не запачкай. Надо было сумку в багажник. Мишка яростно щёлкнул застёжкой ремня. Макс не выбежал, не кинулся наперерез, как герои слюнявых Сенькиных сериалов. Наверное, выглядывал исподтишка, боясь спугнуть удачу. Мишка пнул спинку Карининого сиденья и с мрачным удовольствием услышал недовольный вскрик. Машина медленно покатилась прочь, и Мишка чуть шею не свернул, высматривая Макса. — Ужасная развалюха, — сказала Карина. — Почему бы не снести её и не построить нормальный коттеджик? — Да я ему говорил сто раз, — вздохнул папашка. — Не слушает. — Ты видел, какие там облупленные стены? А рамы? Отвратительный цвет, — продолжала Карина, и Мишка яростно пнул её сиденье. — Миша! — воскликнул папашка. — Чё? Мне тесно, — проворчал Мишка, упираясь в спинку Карининого сиденья коленями. Карина задохнулась от возмущения, но ничего не сказала. Машина давно уже выехала на шоссе, оставив позади ужасную развалюху с облупленными стенами и отвратительными рамами. — Ну вот, мы дома, — с фальшивой улыбкой объявил папашка, распахнув дверь квартиры. — Кончились каникулы. Мишка протолкнулся в прихожую, специально заехав Карине сумкой по колену, и огляделся. Почему-то от вида вылизанной, неуютной квартиры захотелось плакать. Всё по-настоящему, каникулы действительно кончились, все свои шансы Мишка проебал. Да почему сразу Мишка? Он ведь старался, сводил себя к минимуму, делался удобным, но Максу он и таким оказался не нужен. А этим — нужен? Мишка пинком перевернул уродский столик с дебильными статуэтками, проигнорировал визг Карины и звон разбитого стекла и протопал в свою комнату. — Миша! Миша! — беспомощно заблеял папашка. Мишка молча разглядывал уродский коврик, лежавший на том месте, где раньше была его кровать. — Тут теперь йога-студия Карины, — сбивчиво пояснил папашка. — Но мы… то есть я… Миш, ну!.. — Баранки гну, — процедил Мишка. — Миш, мы тебе выделили другую комнату, там раньше была Каринина гардеробная, помнишь? Мишка круто развернулся, прошагал в каморку и обнаружил, что Каринины шмотки там до сих пор висят, но зато между окном и обувной полочкой ютится кровать. — Мы немного не успели, — промямлил папашка. — Да пошли вы все на хуй, — ответил Мишка, швыряя сумку на кровать. Папашка свалил, прикрыв за собой дверь — не до конца, чтобы Мишке было слышно, как укоризненно звенят осколки уродских статуэток, как причитает Карина, как сыто урчит пылесос. Слушай, мол, и осознавай, как портишь всем жизнь. Мишка с головой залез под одеяло и наконец позволил себе расплакаться. Всё равно всё пошло по пизде, почему бы и не пожалеть себя? — Миш, давай ужинать, — позвал папашка, и Мишка с удивлением обнаружил, что почти уснул. А может, даже и не почти, а совсем, потому что освещение за окнами стало по-закатному оранжевым. — Переоденься, — сказал папашка, и Мишка с большим удовольствием проигнорировал эту просьбу, выперся к столу в мятой футболке и мешковатых шортах. — Тартар из лосося и авокадо на багете, — объявила Карина, ставя перед Мишкой огромную квадратную тарелку с крошечным бутербродом и затейливым соусным рисунком по краю. Папашка гордо посмотрел на Мишку, сел напротив него, тоже получил тарелку с бутербродиком и принялся жрать и нахваливать. Багет хрустел и крошился, и Мишку передёрнуло. — Хватит, Миш, — строго сказал папашка. — Карина старалась, хотела, чтобы тебе понравилось. Веди себя как следует. — Ненавижу рыбу, — процедил Мишка. Папашка стукнул кулаком по столу, отобрал у Мишки тарелку, сожрал лососёвый тартар вместе с авокадо и багетом и прошепелявил, плюясь крошками: — Очень вкусно, Кариш. Карина, вся какая-то натянуто-дрожащая, жалкая, одарила его вымученной улыбкой, убрала со стола тарелки, поставила идиотские бокальчики, наполненные блевотно-зелёной массой: — Фреш из сельдерея, авокадо и фенхеля. Мишка его даже понюхал, этот фреш, но пробовать всё равно не стал: воняет. — И ньокки с лососем, — чуть не всхлипнула Карина, ставя на стол глубокие тарелки, на четверть наполненные чем-то комковатым, розово-оранжевым. — А на десерт блинчики на миндальном молоке и… Андрюш, ну почему он такой?! — Спасибо, я наелся, — сказал Мишка, отодвигая нетронутую тарелку и поднимаясь. За спиной всхлипывала Карина, папашка блеял что-то невнятное, и в его голосе Мишка слышал смесь осуждения и сожаления. Мишка честно попытался взять себя в руки, снова затаиться и не отсвечивать, чтобы никому не мешать. Запирался в каморке, валялся на кровати, залипал в интернет. Жизнь в шикарной папашкиной квартире шла своим чередом: Карина переставляла с места на место безобразные дизайнерские побрякушки, вытирала несуществующую пыль, готовила по рецептам блогеров, завязывалась узлами на коврике в бывшей Мишкиной комнате; папашка принимал важный вид, отвечал на бесконечные звонки, мотался на очень срочные встречи, иногда снисходительно хвалил Мишку за хорошее поведение. Сенька изредка звонил, интересовался делами, и Мишка отвечал как можно немногословнее, чтобы не сорваться. Макс не звонил. А Мишка зачем-то ждал, что он позвонит, расстраивался, разочаровывался, и папашка замечал, говорил с раздражающей жалостью: — Миш, понимаешь, Макс, конечно, неплохой человек, просто… Ну, незрелый он, безответственный. Не зацикливайся, забудь. Мишка старался. — Я заказала Мише новую форму, — сказала как-то раз Карина, ставя на стол кофейные чашки, и глянула на Мишку заискивающе. — Надо будет съездить на примерку. — Миша никуда не поедет, — мрачно ответил Мишка. — Не хами, — оборвал его папашка и уже своей драгоценной Кариночке ответил медовым голосом: — Съездите, конечно. Я, кстати, присмотрел лингвистическую гимназию, думаю, надо перевести Мишу туда. Престижнее. — Ой, нет, — воскликнула Карина, — у них же бордовая форма! — Ну и что? — спросил папашка. — Как это? С его ужасными волосами… — расстроенно всплеснула руками Карина. Мишка встал, аккуратно смахнул со стола чашки, прихватил с дизайнерской подставки нож, ушёл в свою комнатушку и принялся методично кромсать Каринины платья. Потом, конечно, папашка пришёл и отобрал нож, пока Карина причитала над погибшими шмотками и сыпала названиями брендов и ценами, но пару-тройку платьев Мишка успел укокошить. Остатки гардероба из Мишкиной обители поспешно вытащили, все ножи попрятали, а в остальном жизнь продолжалась так же тускло и безрадостно. Правда, Карина больше не строила из себя хозяюшку, не пыталась угодить Мишке и не надевала фальшивую улыбку. Это было, пожалуй, облегчением. Однажды ночью Мишке приснилось, будто в постели рядом с ним рожает личинок огромная муха. Личинки всё лезли и лезли из её брюха, Мишка чувствовал на себе их вялые грязно-белые тела, чувствовал, как они ползут, перекатывая рифлёные бока, а поделать ничего не мог, только умолял: — Макс, сними их, сними! Но не было никакого Макса, даже во сне он не соизволил прийти на помощь. Мишка проснулся и разгромил всю комнату, оборвал дурацкие японские шторы, сломал пустые вешалки, пытаясь выгнать из сознания вялых личинок. Эти даже в комнату не зашли, только перешёптывались испуганно. Наконец Мишка сел на пол и разревелся. На следующее утро он сбежал из квартиры и весь день бродил по городу в нелепой надежде встретить где-нибудь Златку. Разумеется, не встретил. Может, она до сих пор была на море, кто знает. В конце концов Мишка вернулся и торчал под подъездом, пока его не впустили. — У тебя совесть есть? — спросил с порога папашка. — Мы с Кариной извелись все, а ты… Карины даже не было дома. Она вернулась часа через два, когда папашка выманил Мишку на кухню при помощи пиццы, вся увешанная пакетами и усталая, Мишку едва заметила и противно захныкала: — Котик, я же просила заказать роллы! — Миша, иди к себе, ты наказан, — объявил папашка. — Да пошли вы на хуй, — мрачно сказал Мишка и встал. — Андрей, сколько можно! — воскликнула Карина, и Мишка тут же охнул от неожиданной резкой боли. Папашка ухватил его за волосы, подтащил к раковине и ткнул мордой под кран, одной рукой суетливо включив воду и пытаясь выжать из флакона жидкое мыло. — Идите на хуй вы все! — крикнул Мишка, вырываясь. Немного мыла всё же попало ему в рот и в нос, но в следующую секунду Мишка уже освободился, швырнул в папашку тарелкой (не попал) и куском пиццы (попал). Где-то очень далеко верещала Карина. Мишка убежал в каморку и захлопнул за собой дверь, надеясь, что его оставят в покое. Оставили. Снова тихонько переговаривались, звенели осколками, ходили на цыпочках рядом с бешеным. Ближе к ночи Мишка сам решился выползти на кухню, потому что уснуть на голодный желудок не получалось. Он полез в холодильник, принялся переставлять контейнеры и банки со всякой гадостью. В доме не водилось элементарной еды: тофу вместо сыра, кокосовое масло вместо сливочного, прессованные хлебцы из каких-то птичьих зёрен вместо нормального батона. Наконец Мишке посчастливилось найти в шкафу обыкновенные овсяные хлопья, и он потянулся к верхней полке за кастрюлей. — Миш, неужели обязательно громить весь дом? — спросил папашка, когда каша начала закипать. Мишка непонимающе обернулся. — Ты это назло нам делаешь? — продолжал папашка. — Карине и так нелегко… — Да что я делаю? — не выдержал Мишка. — Ну, вот эта твоя акция протеста… Это… Ты хочешь ещё и кухню нам угробить? Мишка сосредоточенно сдвинул брови, а папашка кивком указал на кастрюлю с недоваренной кашей. Прежний Мишка с огромным удовольствием зарядил бы горячей кашей папашке по морде, но что-то в нём сломалось этим летом, будто приоткрытую дверь заело, и в душе теперь царил сквозняк. Воевать больше не хотелось, хотелось плакать. По маме, по своей жизни, по мелькнувшему и исчезнувшему шансу на что-то хорошее. Мишка аккуратно выключил плиту, вытряхнул кашу в мусорное ведро, тщательно вымыл и вытер кастрюлю, вернул её на полку под пристальным неодобрительным взглядом папашки. — Так лучше? — Миш, вообще-то в посудомойку надо… Следующие несколько дней Мишка не ел. Воду потихоньку пил из-под крана, конечно, а иногда ею же и блевал, но не сдавался. Эти на голодовку не обращали внимания, явно считая, что такие закидоны лечатся игнором. Может, они даже думали, что Мишка по ночам жрёт борщ с мясом, как тот мужик из фильма. Хотя какой борщ в этом доме? А потом Мишка сдался, заказал пиццу и сожрал её у себя в комнате, упиваясь возмущёнными криками Карины и вялым бухтением папашки. Потом началась школа. Мишка почему-то ждал, что уж теперь-то Макс позвонит, поинтересуется. Зря. Мишка злился, пытался ненавидеть Макса, вспоминал всё самое плохое (кроме кладовки, про неё он думать не мог), забывал хорошее, но всё равно ждал. Пару раз он порывался спросить о Максе у Сеньки, может, даже попросить его номер, разумеется, чтобы потом, когда он позвонит, гордо сбросить звонок. И в кровь сбивал кулаки о стены от ненависти к своей слабости, от тщетной борьбы с нелепым желанием быть там, где его не ждут. Карина всё покупала и покупала дурацкие наряды и побрякушки, почти каждый день рисовала себе новые ногти и брови, таскалась по каким-то фуршетам и выставкам. Папашку это не особо радовало, они с Кариной всё чаще о чём-то напряжённо и долго говорили, заперев дверь своей спальни. На Мишку они крысились из-за грязной обуви — будто Мишка виноват, что каждый день идёт дождь, будто он не вытирает ноги о коврик в подъезде! — и из-за жалоб учителей, и из-за его привычки мыть посуду под краном, а не пихать её в посудомойку, и из-за того, что его куртка некрасиво топорщится на вешалке, и из-за любых других следов его существования. — Ну и нехуй было меня возвращать! — в сердцах воскликнул Мишка после очередного упрёка. — А что, думаешь, ты Максу очень нужен? — спросил папашка. — Сокровище, тоже мне… Да он рад был от тебя избавиться. Ты вот сидишь и делаешь тут из меня монстра, а Макса своего боготворишь, да? Он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжать, но Мишка не стал слушать. На этот раз он не слонялся бесцельно по городу, а устроился в ближайшем сквере и принялся гуглить. Ничего толкового из этого не вышло, оказалось, Максимов Нестеровых тысячи. Зато адрес дачи нашёлся быстро, помогла геопривязка на фотографиях. Мишка ещё какое-то время посидел с телефоном, рассматривая дачный посёлок на карте. Там хорошо, там Макс, там Сенька… Противный холодный дождь пролился на голову, отрезвляя, и Мишка встал, потащился туда, где ему полагалось быть. На этот раз у него хотя бы были ключи, не пришлось торчать под дверью. Он тщательно вытер ноги, разулся, стараясь не пачкать белый с золотом ковёр. Прислушался к голосам, доносившимся с кухни. — Я тебе обещаю, — блеял папашка. — Просто там же… Карин, понимаешь, ну, это же долго… Всякие бумажки с отказами собирать и вообще… А вдруг это отразится на моей карьере? — Мне это надоело. — Судя по звуку, Карина яростно размешивала в чашке свой мерзкий аюрведический чай. — Ты меня кормишь завтраками, обещаешь, а сам ничего не делаешь. Сколько можно, Андрей? У меня не жизнь, а ад сплошной! Ад! — Карин, ну… Мы же договаривались… — Мы договаривались попробовать и попробовали, — отрезала Карина. — Хватит. Либо я, либо он. — Ты! Конечно, ты! — проблеял папашка, а потом до Мишки донёсся звук слюнявого поцелуя. Мишка снова обулся, уже не обращая внимания на ковёр, выскользнул из квартиры, спустился в подъезд и помчался через двор под холодным осенним дождём, на бегу нащупывая в кармане телефон. «Думаешь, ты Максу очень нужен?» — ехидно вопрошал в голове голос папашки. Мишка не думал. Но больше идти было некуда.