[бракованный дуэт]

— Да боже, Игорёк, не ссы, я никому не скажу, — лепечет Хазин радостно, как школьник, только что сделавший гадость, и громко, чтобы Гром в гостиной наверняка слышал, а сам с мобилой сидит на кровати, уже заранее начав съемку. Хазин вообще редко расставался с телефоном, снимал все подряд, говорил — для потомков, — фыркал гордо и записывал на видео их пьяные похождения, совместные завтраки и поездки на его мерине по ночному Питеру. Игорь бесился поначалу, ворчал — поешь нормально, — обижался, когда Петя в телефоне за завтраком, а не с ним на одной волне. Потом привык, а Хазин наоборот стал учиться обходиться без телефона. Это всего лишь старая привычка, прятаться там, потому что раньше всем партнерам было абсолютно безразлично, чем занят майор, пока продолжал башлять на цацки. И только Гром своим проницательным следачьим взглядом умудрился за телефоном разглядеть его владельца. Это подкупало, и ради этого не так страшно было меняться. Но снимать «для потомков» Хазин все равно время от времени продолжал и поэтому сейчас затеял это маленькое представление — Игорю выдали форму. Вернее, впихнули в руки без возможности сдать обратно — иначе неучет, — но настаивать на ее ношении не стали, стену переспорить легче, чем Грома. — Я выгляжу, как коп из порнухи. Из такой отвратительно прилизанной премиум порнухи, где все бабы на манекены из Зары смахивают, про мужиков вообще молчу! — раздаётся в ответ так же громко и куда более недовольно. — Я уверен, ты выглядишь... — Хазин только рот успевает раскрыть, а слова сами теряются. Хотел, вообще-то, сказать «нормально», но на пороге в спальню образовался Игорь в новенькой полицейской форме, так что Пете пришлось подобрать слюни, прежде чем договорить. — Охуенно. Я уверен, ты выглядишь охуенно. Хазину повезло, что он застыл с телефоном в руке, успев записать момент, как Гром во всей красе удивительно профессиональной модельной походкой — спасибо маме с папой за длинные ноги — прошел в комнату, потому что в следующую секунду телефон летит на кровать, а Петя к Игорю — нагло водить ладонями по его обтянутой рубашкой груди, будто никогда в жизни не видел мужчин красивее. Хотя, кажется, действительно не видел. — Блять, Игорёк, тебя реально как из порнухи выписали. Я щас на месте откинусь, это незаконно. Можно я кого-нибудь убью, чтобы ты меня арестовал? Или даже посадил. К себе на колени хотя бы. Или хочешь, я сам на колени встану? — майор восхищенно тараторит всякую ерунду и даже уже ползёт вниз, всерьёз собираясь исполнить свое предложение, но сильная рука за ворот футболки выдёргивает его обратно. Обидно. — Ты хотел посмотреть. Посмотрел? Молодец, я снимаю, — безапелляционно заявляет Игорь, которого такая тесная форма бесила до жути. Они же полицейские в конце концов, а не стриптизеры. Получается, что ровно наоборот, потому что когда Гром проходит в спальню и садится на кровати, уже ослабляя дурацкий галстук, Петя, тут как тут, нагло забирается к нему на бёдра. Смотрит хитро, как умеет, улыбку давит и даже сам помогает Игорю избавиться от галстука, совсем его развязав. — Игорёк, ну ты же должен понимать, такое раз в жизни бывает. Я тебя в форме никогда не видел и не увижу больше, а тебе та-а-ак идёт, что я вообще к себе могу не притрагиваться, и ты тоже можешь меня не трогать, у меня все равно встанет, просто потому что красиво, — Хазин даже не смущается говорить о таком, всегда любил осыпать Грома лестными комплиментами и никогда не преувеличивал — действительно искренне восхищался тем, как хорошо сложен Игорь. Петя всегда на удивление убедителен, и Гром каждый раз сдаётся. Фырчит, для проформы качает головой, но улыбается, потом поднимает взгляд к уже потемневшим от разыгравшегося желания любимым карим глазам. Его широкие ладони сами привычным движением скользят по чужим бёдрам, и Хазин вздрагивает, расплываясь в улыбке, — Игорь согласен, даже вслух говорить не надо, чтобы это понять. Молодой майор мелко подрагивает в предвкушении, кусает губу, цепляясь пальцами за выглаженный ворот синей рубашки, а потом вдруг покрывается стыдливым румянцем и поднимает на Грома самые жалостливые на свете глаза. Его эмоции меняются так быстро, что Игорь даже не улавливает, когда Петино лицо принимает откровенно лисий вид. Тонкие пальцы со всей нежностью скользят ниже по груди игривыми прикосновениями на контрасте с невинным взглядом, а закушенная губа из неловкого жеста превращается в ничего хорошего не предвещающую ухмылку. — Игорёк, И-игорь... — тянет Хазин ласково, подлизывается, губами скользит по шее до самого уха, почти мурлыча, чтобы задобрить. — А можно я снимать буду?.. Грому остаётся только вздохнуть — не то от того, как хорошо на коже ощущаются шёпот и поцелуи, не то от того, что Петины операторские замашки достали его даже в спальне. — Попробуй, если у тебя будет время об этом думать, — Игорь усмехается и запутывается пальцами в Петиных волосах — тот специально просил барбера не стричь слишком коротко, оставляя Грому возможность тянуть за пряди, как только захочется. И он тянет — ближе к себе, заставляя немного откинуть голову, лишь бы открыть доступ к шее, потому что в следующую секунду тягучим поцелуем касается кожи под углом челюсти и прикусывает следом, зарабатывая первое недовольное «Игорь, ну на работу же завтра!» и судорожный вдох, явно намекающий, что завтрашняя работа очень быстро перестает волновать Хазина. Гром умеет быть ласковым, если ему это выгодно, умеет быть грубым, когда ему хочется, умеет мешать эти состояния вместе, доводя Петю до какого-то безумия размерами со спальню. Он тянет за волосы жестко, но целует своего майора в губы нарочно неторопливо, ласково приоткрывая их языком и проскальзывая в готовый поддаться рот. Этого всегда с головой хватает, чтобы Хазин плавился и дрожал в его сильных руках, непременно ерзал на бёдрах и цеплялся пальцами за плечи, бесполезно предпринимая попытку перехватить инициативу в поцелуе — Игорь почти никогда не сдавался, только в особые дни, когда позволял Пете вести. Хазину уже этого поцелуя было достаточно, чтобы сбиться с дыхания. Он всегда слишком легко распалялся, и Грому это безумно льстило, но сейчас Петя делает огромное усилие над собой, чтобы сползти с чужих бедер и встать перед Игорем, шатнувшись на дрогнувших коленях. Он стянул с кровати телефон и направил камеру на парня в форме — запись еще шла, так что наверняка на фоне черного экрана в видео потом можно будет услышать весь их разговор, а Хазин очень (очень) любил слушать, как чужой голос становится ниже по мере возбуждения. — Раздевайся, сладкий, — почти воркует Петя, делая полшага назад, чтобы Игорь хорошо вписывался в кадр. — Э-э, мы так не договаривались, — недовольно отзывается Гром, снизу вверх поглядывая на своего репортера, но слушается и неторопливо принимается расстегивать пуговицы на рубашке. Если Петя чего-то хотел, то любой ценой это получал, поэтому подчиниться было проще, к тому же, преимущество все равно было на стороне Игоря — никакой майки под его рубашкой не было. Стоило ему расстегнуть пару пуговиц сверху, а Пете — понять, что под тканью — голый торс, как Гром сразу заметил перемену в чужом взгляде. Хазину было абсолютно все равно, достаточно ли артистично для домашнего порно Гром выглядел в кадре, Петя даже в экран не смотрел, его взгляд прямо поверх края телефона был направлен исключительно на самого Игоря, и тот знал это, видел это и этим пользовался, специально разыгрывал для своего майора маленькое представление, главный акт которого — мучительно медленное избавление от ненужной вещи. Настолько медленное, что Игорь даже не поленился и расстегнул пуговицы на манжетах, заставив Хазина нетерпеливо вздохнуть. — Игорёк, если бы греки знали, что у них украли статую древнего бога и держат в Питере, нарядив в полицейскую форму, меня бы давно объявили в федеральный розыск, — Петя едва смеется, а сам губы облизывает, жадным взглядом цепляясь за каждую деталь: широкие, раскатистые плечи, мощная грудная клетка, шрам на плече и шрам ниже ключицы, кубики пресса — все на месте, и дорожка светлых волос ведущая от пупка ниже под ремень. А еще ниже взгляд цепляет аккуратное очертание возбужденного органа под тканью брюк, и Хазину приходится сглотнуть. Кажется, Грому и самому нравится это шоу. — Ну, считай, форму я почти снял, так что одним грехом в твоем личном деле меньше, — спокойно пожимает плечами Игорь, когда синяя рубашка ложится на кровать, и тянется расстегнуть ремень, но чужие пальцы тут же обхватывают его запястье, вынуждая убрать руки от ширинки прочь. — Нет, — твердо заявляет Хазин и опускается перед Громом на колени. — Это мне. Он слишком любил детали. Любил, как ткань одежды ощущается под пальцами, любил, как это ощущение сменяется жаром оголенной кожи под теплыми ладонями. Любил пуговки на рубашках, молнии на брюках, шнурочки на домашних спортивных штанах. И если сегодня майор хотел отступить и посмотреть, как Игорь сам разберется с рубашкой, то уж за брюки точно готов был побороться. — Хорошо, детка, все, как ты скажешь, — с какой-то насмешкой выдыхает Гром и откидывается немного назад, опершись за спиной на выставленные руки и просто доверившись Хазину. Петя всегда знал, что делал. Даже сейчас, когда в одной руке держал телефон, совершенно не задумываясь, что он снимает и как он снимает, он знал точно, что на видео просто обязан попасть кадр того, как сладко и упоенно он будет вылизывать член Игоря. Все для потомков. Это непросто, но парень справляется с ремнем одной рукой и облегченно выдыхает, когда понимает, что теперь от возбужденной плоти его отделяет только ширинка и ткань полицейской формы. В голове закрадывается мысль не стягивать брюки вовсе. Или надеть рубашку Игоря. Или обтереться ей после. Что угодно, лишь бы на новеньком комплекте белесыми следами осталось, пусть и до стирки, напоминание об этом вечере. Гром знает этот хитрый взгляд, выучил уже прекрасно, что Хазин о чем-то думает и ему в такие моменты лучше не мешать. А ещё Гром знает, чего хочет сам и потому отбирает у Пети телефон с твёрдым «займись уже чем-нибудь одним». Он никогда этого не делал, никогда об этом не думал и не представлял, но вот уже держал мобилу в одной руке, записывая на видео каждую секунду того, как Петя нагло трется щекой о его член сквозь ткань одежды, а потом наконец справляется с ширинкой. Послушный донельзя, даже не возникает, что любимую игрушку отобрали, понимает, что у него есть другое, более важное дело, и потому высвобождает из-под резинки боксеров возбужденный орган. А в глазах восхищение и только. Хазин судорожно облизывает губы, завороженно наблюдая, как подушечка собственного большого пальца обводит крупную головку, блестящую от предэякулята, а затем он мельком поднимает глаза на Грома и сам не замечает, как губы расплываются в опьяненной улыбке. Майор с его телефоном, в экран не смотрит, губы поджал, лишь бы сдержать выдох... Одним словом, библейская, блять, картина. Знал бы Петя, что такое можно увидеть дома и бесплатно, а не на премиум порнхабе за символическую сумму, давно бы сам украл из участка форму и всучил Игорю. Даже если наблюдал в ней Грома полностью одетым от силы минуты две. Они обе того стоили. Его язык за эти два года прекрасно выучил, что нравится Игорю, поэтому сейчас Петя мог позволить себе играть на камеру — знал, что все равно все сделает хорошо и правильно, непременно заслужив похвалу. И он лижет, лижет, лижет. Обводит языком каждую венку на крепком члене, ласкает уздечку и облизывает головку, показательно отстраняясь и приоткрывая рот, чтобы та идеально легла на язык. Кадр, наверняка, вышел, что надо, но это Хазина волнует мало, он играет для Грома и смотрит тоже только на него, когда наконец накрывает самый кончик губами и плавно опускается ниже. Тут взгляд уже приходится отвести, зато как приятно в ответ слышать тяжелый выдох и ощущать, как под собственной ладонью едва дрогнуло, напрягшись, бедро. Гром долго привыкал к тому, что Пете нравилось в нем все. Что тот не может смотреть спокойно — это либо неописуемая нежность во взгляде, либо похоть, ничего кроме. Долго привыкал к тому, как и без того темные глаза майора стремительно чернели, когда нескольких недвусмысленных прикосновений хватало, чтобы его завести. Сложно было привыкнуть к тому, что Хазин — оголенный провод. Ещё сложнее было понять, что у него в голове. Игорь по сравнению с ним совсем простой, весь, как на ладони, и любил так искренне и нехитро, что велся на все, что Петя предлагал. Раскрывал губы в шумном вздохе, подрагивающей рукой пытаясь держать телефон ровно, чтобы кадр вышел не совсем уж херовым, и нагло любовался тем, как Хазин вбирает в рот больше. Петя старался так, будто от этого зависит вся его жизнь, будто без одобрения Грома смысла ни в чем не было. Он то и дело выпускал член изо рта, оставляя лишь ниточки слюны скатываться вниз по плоти, чтобы потом, когда снова брал в рот, двигаться было легче. Он наслаждался этим так же, как и сам Игорь — было какое-то определенное удовольствие в том, чтобы до слез в уголках глаз жмуриться, пытаясь на всю длину пропустить член в узкую глотку, поэтому Хазин позволял себе стонать. И от простого животного наслаждения, и от осознания, что может сделать Грому приятно, и от того, что знал — каждый звук мелкой вибрацией расходится по горлу, вынуждая Игоря отзываться хриплым стоном в ответ. А Петя слишком любил слушать, как охуенно звучит его вечно молчаливый в постели мужик. С Петей Гром научился быть более открытым в своих желаниях и решительнее в своих действиях, так что уже через пару месяцев Хазин стал все чаще оказываться зажатым во всех возможных углах майорского клоповника, пока с неописуемым обожанием и восхищением смотрел на Игоря — все это время такой охуенный потенциал для секса был подавлен работой, а теперь наконец находил применение. Выпрямившись и сев на кровати, Игорь тут же зарылся пальцами в светлые волосы, обожал это просто безумно и каждый раз непременно пользовался предоставленной возможностью тянуть за пряди и сжимать их между пальцев, направляя Петю так, как самому нравится. Хазин слушается, подаётся, все делает, лишь бы Игорёк остался доволен. Шлюху включает майору на радость и сладко причмокивает, когда чуть отстраняется, вылизывает член по всей длине языком, чтобы после снова почти без труда опуститься ниже. Он привык, довольно быстро просек фишку с тем, что если достаточно расслабить горло, дискомфорта не будет, рвотного рефлекса тоже, но от того, какой, блять, размер приходилось заглатывать, челюсть сводило от напряжения, а щеки нещадно уставали — так сильно старался их втянуть для полноты ощущений. А Гром, сволочь, настаивал, давил широкой ладонью на затылок, не давая отстраниться, стонал совсем тихо и откровенно наслаждался тем, что Пете этот контроль на самом деле тоже нравится. Он отпускал волосы из хватки только тогда, когда чувствовал, как судорожно Хазин цепляется пальцами за его бедро, даёт знать — хватит. Петя глыкал, выпуская плоть изо рта, давал себе передохнуть и скользил рукой по всей длине, непременно поднимая глаза на Игоря. А у Грома перед глазами и в объективе телефона самая пошлая на свете картина — майор ГУНК на коленях, жадно дыша, раскрыл блестящие от слюны губы. Несколько ниточек даже тянулись по подбородку, но Петя не замечал. — Иди сюда, — хоть и тихо, но все же приказывает Игорь и за волосы тянет Хазина к себе, чтобы поднялся. Тот слушается беспрекословно и встает с колен, с абсолютным доверием глядя на Грома, который тоже поднимается с кровати. — Оставишь брюки? — игриво мурлычет молодой майор и жмётся к Грому ближе, чтобы украсть у него тягучий поцелуй — всего один, просто делится вкусом, дразнит и издевается, пока ладонью ныряет между их тел и пальцами снова обхватывает возбужденную плоть, умело, хоть и медленно, надрачивая. — Если сможешь без подготовки, — Игорь выдвигает ответное условие и отстраняет Петю от себя, чтобы стянуть с него футболку. Они были вместе вчера, так что Гром искренне надеется, что Петино тело ещё не забыло эти ощущения, потому что сейчас тратить время на методичное растягивание мышц под себя для нетерпеливого майора кажется просто кощунством. Хазин только кивает со своей этой лисьей улыбкой, сам отбирает у Игоря телефон и ставит на тумбочку, кое-как прислонив к оставленной там кружке. Над установкой ракурса и всего остального даже не задумывается, вряд ли они полностью поместятся в кадр, зато как приятно потом будет знать, что Грому будет, чем развлечься, когда Петя снова задержится на работе. Хазин смотрит на Игоря с вызовом, нагло, знает прекрасно, какой властью над ним обладает, сам стягивает свои домашние штаны вместе с бельём, легко через них перешагивает и забирается на кровать. Он встаёт на колени, грудью жмётся к подушке, которую притянул ближе, и выгибается в пояснице, демонстрируя Грому себя во всей красе. — Еби меня, моя милиция, я стерплю, — насмешливо выдыхает Петя и тянется одной рукой наконец коснуться собственного члена, который нещадно ныл от недостатка внимания. Хорошо, очень хорошо, ещё лучше, если знать, что Гром хищно пялится и что все это обязательно попадёт на видео. Ему и жарко, и холодно одновременно. Прохладная смазка приятно контрастирует с разгоряченной нежной кожей, Хазин стонет томно и разнеженно, когда Гром с нажимом обводит пальцами колечко мышц, а те в следующую секунду легко поддаются, пропуская один внутрь. Петя умничка, его тело помнит, Грому не о чем беспокоиться, правда ведь потерпит, поэтому парень ведет бедрами немного назад, просяще подставляясь и для Игоря, и для красивого кадра. — Товарищ майор, — тихо всхлипывает Петя, шире разъезжаясь коленями по простыни и заметнее прогибаясь в пояснице, а сам пальцами ведет по сочащейся предэякулятом головке — сначала своей, но затем заводит руку за спину и обхватывает член Игоря, заботливо распределяя по органу смазку, которую Гром успел вылить. — Трахни, а? Ну пожа-а-алуйста. Че хочешь со мной делай, товарищ майор, честно. Он немного поворачивает голову, пытаясь из-за своего плеча взглянуть на Грома в тот момент, когда сам направляет его член и не без труда немного насаживается. Игорь помогает, входит аккуратно, не до конца, и поощряюще гладит Хазина по бедру, давая тому несколько секунд унять дрожь во всем теле от такого желанного ощущения. — Тогда будь умницей и веди себя хорошо, — выдыхает майор, грубой ладонью проводя по блядски изогнутой спине. Игорь сам не понял, в какой момент времени стал разделять все Петины кинки, но за два года уже научился понимать, когда того нужно похвалить, когда наказать, когда одернуть. Вот и сейчас понимал, что Хазин заслуживает похвалы уже хотя бы за то, что послушно терпит, как крепкий член входит глубже в еще не отвыкшие, но и не подготовленные толком мышцы. Уж если для Грома это ощущение — пиздец, то для Пети и подавно. Внутри так горячо и так узко, что крышу сносит на раз, стоит только Игорю наконец проникнуть в нервно сжимающееся нутро до самого конца и в качестве ответной реакции получить от молодого майора звонкий стон удовольствия. Пете нравится, Пете всегда нравится. Нравится, что Гром крупнее, сильнее, грубее, что может хватать везде, где вздумается, пальцами мять кожу до мелких круглых синяков, по которым потом хоть карту составляй, где начали и где закончили, нравится, что это его Гром и ничей больше. Хазин жадно хватает ртом воздух, в пальцах мнет простынь и подается назад, как течная сука, еще толком не привыкнув к чувству заполненности, но ему всегда нужно больше и поэтому он старается двигаться сам, пока сильная рука не придерживает его за бедро, останавливая. — Я сказал, веди себя хорошо. Строгий голос Грома отрезвляет, Петя жалобно стонет вместо ответа и только через пару секунд находит в себе силы выдавить слова. — Игорь, блять... Ну давай, мне не больно, — он приглашающе ведет бедрами, и Гром наконец повинуется. Гладит ладонью по ягодице, чуть отводя в сторону, чтобы иметь возможность смотреть, как собственный член, растягивая податливые стенки, проскальзывает внутрь и не полностью выходит снова. Охуенный вид и пьянящее во всех отношениях чувство, вынуждающее отзываться пока еще совсем тихими вздохами удовольствия. Петя, в отличие от Грома, ни разу себе не отказывал в излишнем актерстве, знал, что Игорь никогда не признается, что тоже любит эту его манеру. Поэтому стонал чуть громче, чем следовало бы, на зависть всему Питеру и на радость одному единственному майору. Тому, который ради Петиного удовольствия готов был почти на все, даже напялить ненавистную форму. Все-таки хорошо, что развлечение состояло в том, чтобы ее снять. Запись на телефоне еще шла, Игоря это, на удивление, впервые не смущало. Понимал ведь, что потом, если будет пересматривать, будет смотреть не на себя, а лишь на Петю, который выгибался перед ним, как профессиональная блядь, и на свои руки, изучающие все изгибы его тела, как будто видео было способно фантомными ощущениями напомнить о настоящих прикосновениях. И конечно, смотреть майор будет только в наушниках — нельзя допустить, чтобы хоть один из тех томных стонов удовольствия, что то и дело слетали с Петиных губ, пока Гром отрывисто двигался в его теле, пропал зря. Одна только мысль о стонах Хазина на ухо расползалась мурашками по рукам, что уж говорить о живом звуке, не том, что на записи, — том, что наполнял спальню наравне с хлюпаньем смазки внутри. Только в этот раз не слышалось пошлых шлепков бедер друг о друга, потому что задницей Петя притирался к выглаженной ткани форменных брюк и, честно говоря, пиздец как с этого заводился. Плохо кинковать на свою работу — Хазин форму, конечно, не носил, как и все в управлении, но мент все же, как никак, — а все равно не мог отказать себе в такой маленькой шалости наконец оказаться оттраханным майором (практически) при исполнении. Игорь такой, как Петя любит. Петя — центр внимания. Гром все для него сделает, ничего не имеет значения, кроме его удовольствия. Это, наверное, не самая здоровая вещь, но обоих все устраивало, потому что Игорь почти не умел принимать любовь, а Хазин не всегда хорошо справлялся с тем, чтобы ее показывать. На том и сходились. Молодой майор в этом внимании нагло купался, бедрами вел навстречу глубоким грубоватым движениям, сам старался насаживаться на член до упора, чтобы показать, что он весь для Игоря — пользуйся, сладкий, — и лбом то и дело утыкался в смятую в кулаках простынь, заходясь глухим, протяжным стоном. А Игорь и рад пользоваться: хватает парня за волосы, не давая спрятать лицо, тянет на себя и за пряди, и за бедро, и вжимается так, что у самого перед глазами все плывет от смеси ощущений. Он всегда тихий, но иногда, в подобные этому моменты позволяет себе зайтись коротким хриплым стоном, и это так охуенно, что Хазин весь вздрагивает от прошедшихся по телу мурашек. Ему хо-ро-шо. Еще лучше, когда Гром немного меняет угол и на очередном движении проскальзывает головкой по чувствительному бугорку внутри. Петю прошибает, словно от электрического разряда, и он весь извивается в любимых руках, хнычет и с выступившими в уголках глаз капельками слез просит еще. Этого чертовски мало. — И-игорь... пожалуйстаблятьИгорь, блять, — сбивчиво выстанывает Хазин, умоляет практически, лишь бы Гром продолжал, а тот, сука, нарочно замедляется, заставляя Петю отозваться стоном негодования. — Ну Игорёк, ну пожалуйста, ну дава-а-ай... Петя снова подается бедрами, бесполезно пытается насадиться сам, лишь бы выбить себе то же удовольствие, что удавалось майору, но это ни разу не сравнимо по ощущениям. А Грому с этого весело до одури. Нравилось издеваться и смотреть, как парня под ним ведет от желания и невозможности получить то, чего он так хочет. Игорь нарочно медленно толкается в горячие, уже растянутые под него мышцы и снова тянет Хазина за волосы, да сам ближе клонится, будто чтобы расслышать получше. — Игорь, пожалуйста, что? — в его голосе слышится только язвительная, довольная усмешка, а потом рука обвивает Петину шею и тянет к себе, заставляя выпрямиться, лопатками прижаться к широкой груди Грома, и Хазину не остается ничего другого, кроме как повиноваться. — Товарищ майор, пожалуйста, блять, быстрее... я так хочу... жестче... Ты знаешь, я так люблю... пожалуйста, детка, еще, — Петя совсем сбивается с дыхания, выдавая все свои мысли, как на духу, и жалобно всхлипывает, когда чужая ладонь звонким шлепком оставляет отпечаток на его заднице. От ощущения просто трясет, и майор беспомощно приоткрывает губы, чтобы глотнуть воздуха, затем заходясь новым стоном, когда ягодица принимает еще один удар. Игорь понимает, что Пете всего этого слишком много — и пальцев крепкой хваткой на шее, и жгучих шлепков, и снова участившихся движений твердой плоти внутри, приходящихся непременно по самой чувствительной точке, даже элементарный жар его тела для Пети сейчас играл роль, тот просто плавился, и на камере все его попытки то увернуться, то наоборот податься навстречу ощущениям наверняка выглядели невероятно. Он вцепился пальцами в предплечье Грома, будто чтобы оставаться еще на этой грани реальности, а второй рукой накрыл свой член, принявшись ласкать себя самостоятельно. Игоря это никогда не смущало, впрочем, как и Петю, — дополнительная ласка не бывает лишней, ведь это не показатель, что чего-то недостаточно, это лишь банальное желание получить еще, от которого никто из них не собирался друг друга останавливать. — Детка... Ты такой охуенный, — хрипит Игорь любимому на ухо, едва касаясь кожи пересохшими губами. У него крышу кроет с того, какой Петя громкий и чувствительный, как от переизбытка чувств весь сжимается вокруг члена, создавая лишь узость и нестерпимый жар внутри. Это сводит с ума, так что Гром уже почти не улавливает, в каком темпе двигается, знает лишь, что ему нравится до одури и того самого приятного ноющего чувства внизу живота, знает, что Пете нравится до белых пятен перед закрытыми глазами и к хуям искусанных губ. Хазин стонет, сладко-сладко, как мальчишка из хорошего порно, но точно не как майор ГУНК и бывший барыга, жмурится, голову к Игорю на плечо откидывает и быстро двигает рукой по собственному члену, пока его задницей продолжают пользоваться. Он близко и его буквально потряхивает от накатывающего чувства. — П-пожалуйста, товарищ... майор, — Петя задушенно втягивает ртом воздух, давится стоном и сам крепко насаживается на член Игоря до предательской дрожи в коленях. — Я... я-я сейчас. Кончи в меня, пожалуйста. Его щеки покрываются стыдливым румянцем. Он в своей жизни делал вещи и погрязнее. И с Игорем, и до него, но почему-то каждый раз от такой просьбы мурашки разбегались даже по щекам и шее, настолько неловко и одновременно порочно было строить из себя шлюху. Гром со своим басистым «хорошо, сладкий» на ухо совершенно не делал лучше, заставлял крепче стискивать пальцы на его предплечье, извиваясь от того, как отчетливо и остро сейчас чувствовались движения внутри. Это пиздец, это слишком, это просто «Игорь, сука», когда тот руку с шеи ведет ниже и накрывает Петину, ласкающую твердую плоть. Хазин весь искрится от обилия удовольствия, больше просто не выдерживает, со слышным всхлипом содрогается и еще раз толкается в их горячие ладони, прежде чем наконец испачкать их собственной спермой. Грому пиздец как это важно. Все мелочи, все его всхлипы, дрожь тела, передающаяся и ему, даже возможность чувствовать, как теплое вязкое семя липнет к ладони — это тоже ценно. Петя устал, задыхается, хочет рухнуть на кровать, но вместо этого сам ведет бедрами, дрожит, сжимает в себе возбужденную плоть, но насаживается, как может, заставляя Игоря рычать ему на ухо. Пете ценно это. А майора просто мажет с того, какой Хазин горячий во всех отношениях. Этого достаточно — всегда было, — чтобы до собственных сдавленных стонов еще несколько раз грубо и глубоко двинуться в его теле и замереть, давая бешеному сердцебиению успокоиться, а сперме залить внутри нервно сжимающиеся мышцы под слабый Петин стон удовольствия. Это все, сука, будет на видео. Как Петя наконец упадет грудью обратно на кровать, как Игорь отстранится, восхищенно наблюдая за белесой струйкой, медленно тянущейся от растраханного входа ниже по бедру, как склонится к Пете ближе прошептать на ухо что-то, что камера не сможет передать, как Петя улыбнется ему устало и разнеженно и как потом потянется за синей полицейской рубашкой обтереть только живот и руки. «Fuck the police», думает Петя, будет отличным названием для ролика, который никто и никогда не увидит.