[бракованный дуэт]

…фэнтези, студентки и экстази. Его понятия совести вертелись на пенисе. Эта строчка личным гимном блядские двадцать четыре на семь крутилась у Пети в голове. Пока шли рейды, пока белые полосы стройными рядами одна за одной исчезали со стеклянной поверхности телефона, пока тонкие пальцы беспорядочно поправляли волосы, а ебучий насморк из-за к хуям убитой слизистой не давал дышать нормально. Он решил, что не хочет помнить себя до двадцати, когда был юным, глупым и трезвым, и тем более не хочет помнить, в какой момент все покатилось по наклонной в глазах общества и стремительно вверх — в его собственных. Он долбил каждый божий день и титаническими (не)собственными усилиями зарабатывал повышение за повышением. Потом загремел в наркологичку. Вышел. И начал заново: дорожка за дорожкой, повышение за повышением, девушка за девушкой, парни, драки, ксивой в лицо, превышение должностных полномочий, отстранение на месяц, дорожка, виски, ещё дорожка, девушка на коленях, кровь носом, пальцы в волосы, глубже в горло, ещё дорожка, тошнота, головная боль и ломка, ломка, ломка. Передоз. Перевод в Питер. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. И всё каким-то бесцветным калейдоскопом, хрустящим осколками собственной жизни, собственного прошлого, собственного отражения. Он продолжал срываться на рейдах, пиздить ногами вякающих под руку ушлепков, сублимировал, как мог, невозможность подарить организму желанную дозу снова — завязал. Отцу на зло после его сердечного «лучше бы ты сдох тогда». Не, нихуя, Петя решил пережить его чисто из принципа, чтобы мозолить глаза и позорить честь семьи. Уже где-то на стадии принятия, когда Хазин освоился в Питере и перестал срываться на всех подряд, он понял, что на каждой ступени невидимой тенью его сопровождал майорский взгляд. И взгляд этот тоже со временем менялся: от хмурого, недоверчивого к чужакам до раздражённого, откровенно взбешённого ублюдскими выходками, до обеспокоенного — под широкую ладонь на узком плече и вкрадчивое «ты так умрешь раньше, чем умрешь» — и в конечном итоге до идентично примирившегося, уставшего, но все такого же проницательного, способного читать насквозь. Игорь не входил в Петины планы, но нарисовался на соседнем стуле за барной стойкой и не оставил другого выбора. Тогда Петя решил, что не хочет помнить себя до двадцати восьми. До двадцати восьми лет, 145 дней и 10 часов — до момента, когда чужие тёплые сильные руки не дали ему исчезнуть из кровати и продолжить своё существование где-то не здесь, в привычном коконе из яда и раздражения. Когда эти руки, так приятно ласкавшие его тело этой ночью, утром набрали ванну и сделали завтрак, окутали заботой и обвили талию, не собираясь отпускать. Петя не чувствовал ничего, кроме растерянности — он же ведь не заслужил, за что ему это молчаливое, но в естественной среде обитания совсем не хмурое, какое-то по-доброму медвежье «все хорошо»? Как выяснилось потом, через несколько месяцев бесконечных срывов и расспросов на тему «я же, блять, изломанный к хуям, зачем ты со мной возишься?» — не за что. Просто так или, в крайнем случае, за красивые глазки. Оказывается, так бывает, этому Петю тоже научил Игорь. И он, на удивление, поверил. Успокоился, дал себе вольную — нормально все, Петь, путём, в доверии нет ничего страшного. И понял наконец: Москва любит… Питер.