карантиним с вампиром (и с любовью)

— Нет, — говорит Чанмин, и сталью в его голосе можно изрубить пару армий на кусочки. Ханён не отшатывается только потому... хрен знает почему. Наверное, его инстинкт самосохранения действительно работает с перебоями, как и говорил Эрик. Реакция Чанмина его не пугает. Реакция Чанмина ожидаемая. Чанмин подрывается на ноги из их уютного клубка перед телеком по-человечески быстро — не по-вампирски — и смотрит на Ханёна сверху вниз с нескрываемым шоком. — Как тебе вообще это в голову пришло? — Не валяй дурака. Это единственный очевидный вариант, — Ханён надеется, что его голос звучит спокойно, как и надо. Он не боится. Просто волнуется. — Не говори, что тебя придется уговаривать, — добавляет Ханён более капризным тоном. Самое странное соблазнение в его жизни — предложить себя укусить под видом гуманитарной помощи. Живая кровь помогает, Чанмин ведь так сказал? Чанмин возвышается над ним спиной к свету, и его синяки еще ярче, еще графичнее в тени. Даже скулы прорезаются, кажется, еще четче. — Уговаривать? — неверяще переспрашивает Чанмин — у него даже глаза засверкали. — Ты шутишь. — Ситуация абсурдная, да. Вообще-то это ты должен меня успокаивать и уламывать. Чанмин задыхается от возмущения. Ханён наблюдает за ним, не шевелясь: он не ждал, что Чанмин согласится сразу, но что-то — что-то сделает, чтобы их душной игре "как раньше" пришел конец. Чанмин уходит на кухню. Ханён тенью тянется за ним. — Ты рано или поздно это сделаешь, — уверенно давит он, глядя на острые лопатки сквозь черную ткань футболки и опираясь о дверной косяк. — И потом сотрешь мне память, возможно, несколько раз. Разве не будет лучше, если я дам тебе свое активное осознанное согласие? Это работает. Чанмин поворачивается к нему — он все еще выглядит шокированным. И ужасно, ужасно изможденным. Почти месяц карантина. — Я бы никогда так не поступил, — его уверенность ощутимо трескается, но Ханён не знает, расценивать это как победу или нет. — За кого ты меня принимаешь? — За очень голодного ослабевшего вампира, который выглядит так, как будто вот-вот умрет второй раз. Ханён специально не подбирает слова. Можно было и жестче, на самом деле. Этот упрямый бессмертный придурок, кажется, и правда может вторично двинуть кони — и что, окончательно? Чанмин даже в мебель врезается иногда. Пускай если Чанмин не может умереть, ему явно очень хреново, черт возьми, прямо сейчас. Ханён начинает ответно злиться и выискивать в своих сомнениях яду побольше, чтобы пробрало — но его зарождающаяся злость разбивается о тихий смех. — Я не умру, — Чанмин прикрывает рот рукой, второй опираясь о столешницу. — Могу впасть в спячку, но это не смерть. Точно не она. — Спячку, — фыркает Ханён. — И как мне тебя оттуда вытаскивать потом? — Никто не заставляет тебя меня оттуда вытаскивать. — Конечно, — язвительно огрызается Ханён, — я же каждый день сотнями справляюсь с телами бесчувственных вампиров, которые впали в спячку. Это вызывает у Чанмина еще один смешок, так что Ханён решается подойти поближе. Погладить по волосам — Чанмин напрягается, но не отклоняется. Не уходит. Не пытается сбежать. Ханён проводит пальцами по прохладной щеке и цепляет большим верхнюю губу — она тоже прохладная, но мягкая. Как бы это ощущалось, если бы они тогда поцеловались все-таки? У Чанмина ведь клыки, наверное. Чанмин бы решился тогда? Или только Эрик помешал? Чанмин смотрит на него доверчиво и назад не подается — или Ханёну хочется так думать. — Ты знаешь, что у тебя нет выбора, — говорит Ханён куда мягче, куда тише. Чанмин его слушает. Он надеется, что Чанмин его слышит. В его огрубевших чертах на цементной коже сквозит что-то мягкое, нежное. — Надо было оставаться в Перу, — усмехается Чанмин и объясняет после озадаченного взгляда: — Я провел в горах несколько лет. Много. Когда остался без создателя. Боялся жить с людьми. — О, — Ханён удивляется по-настоящему, потому что, блин, Перу. Он даже не сразу может вспомнить, где это. — И почему ушел оттуда? — Тоска смертная. С людьми хоть не забываешь, что сам человек. Был когда-то, — поправляется Чанмин, и Ханён почему-то чувствует легкий укол стыда. Который, впрочем, пропадает, когда Чанмин докидывает: — Хотя люди иногда ужасно доставучие. — Ты двинешь кони, если я перестану быть доставучим. В вампирскую спячку, — ворчит Ханён. Он все еще придерживает Чанмина за подбородок, его пальцы — в паре миллиметров от чанминовых губ. Чанмин опирается поясницей на столешницу, как будто ему даже стоять тяжело — это может быть правдой, и у Ханёна все сильнее разрастается желание обнять и поддержать. А кто ему, собственно, запретит. Ему нравится чувствовать себя сильным и благодетельным рядом с бессмертным Чанмином, который управился с охотником с серебряными пулями и разделал его в мясо — пусть для этого ощущения нужно предложить собственную шею или куда там принято кусать. Честно говоря, от мысли, что он может иметь какую-то власть над Чанмином, Ханён просто тащится. — Я переживаю за тебя, балда, — говорит Ханён, и в любое другое время он бы получил по голове за это. Сейчас он получает смешок на выдохе, который проходится воздухом по его пальцам. — С чего бы это вдруг. Упрямый придурок. — Сказал парень, приезжающий за мной на велике ночью в аэропорт, потому что опасно. Чанмин ничего не отвечает, только слабая улыбка почти щекочет Ханёну кончики пальцев. Они все еще стоят так — Ханён и не заметил, как успел придвинуться к Чанмину почти нос к носу. — Мы флиртовали больше полугода, пока жили тут. Не смей отнекиваться. Он не верит, что говорит это. Прямо вслух. Сам. Ханён полгода флиртовал с вампиром, но не заходил дальше, потому что не знал, что он вампир и сваливает не потрахаться, а поесть, а потом он застал его над полурасчлененным телом, и застрял с ним же на карантине, и сейчас предложил — господибоже. — Я без вопросов вызвался помочь тебе спрятать тело. Я думаю, это само собой предполагает, что я переживаю за тебя. Чанмин прерывает зрительный контакт — опускает голову — только чтобы возобновить его через секунду, податься вперед. — Виноват, — соглашается он. Ханён облизывает губы. Если они сейчас не поцелуются — они целуются. Ханён много раз представлял, как это может быть, в разных ситуациях: рандомно размышляя о всяком на скучной лекции; в утреннем душе, разбираясь со стояком; злобно и обиженно, когда Чанмин сваливал куда-нибудь. И в зависимости от ситуации он представлял себе разное: как по-домашнему клюнет Чанмина в губы, когда будет уговаривать его попробовать свою стряпню или как жарко и жадно сомнет его губы, доказывая, что он лучше всех тех, к кому Чанмин наряжается каждую неделю. Ханён лучше. Конечно же, он лучше. Никто не поцелует Чанмина так, как Ханён. Терпеливо. Ласково. Нежно. Где-то даже снисходительно, позволяя Чанмину скользнуть в свой рот, но властно придерживая за подбородок и талию. У Чанмина прохладный язык. Это странно, но здорово — Ханён даже глаза распахивает от удивления, и через секунды закрывает их снова. И растворяется. У Чанмина острые зубы. Вампирские клыки или нет, но Ханён определенно точно регистрирует привкус соленого и железного у себя во рту. Чанмин отталкивает его через несколько секунд. У него получается не сразу, потому что Ханён жадный до Чанмина и отпускать его не хочет, Ханён хочет и тянется еще, так что Чанмину приходится упираться ему в грудь. Он вжат в столешницу и Ханён немного нависает над ним — со стороны, наверное, выглядит, как будто Ханён его заставляет. — Ну же, — сипит он, облизывая губы — ранка точно где-то на языке, она саднит. — Ты знаешь, что делать, — Ханён призывно наклоняет голову, открывая шею — что еще от него нужно? Он не понимает, почему Чанмин медлит, почему не сделает то, что на поверхности глаза мозолит давно, почему игнорирует слона в комнате. С первого дня карантина было ясно: Чанмину придется его укусить. Ханёну, по крайней мере, было кристально ясно. Чанмину, судя по тому, что он выпутывается из ханёновой клетки рук, нет. Ханён его не держит. Что-то в острых чанминовых лопатках обижает его до глубины души. Упрямый придурок. Они не говорят друг с другом больше: Ханён утыкается в ноутбук, Чанмин листает что-то на телефоне поначалу, а потом пялится в потолок на своей кровати, как большую часть последних дней. Ханён наблюдает за ним тайком, когда спрыгивает со своей кровати в туалет и почистить зубы перед сном. — Я посплю с тобой, — говорит Ханён после нескольких часов молчания, когда часы выщелкивают за полночь. Чанмину спать не нужно, но он все равно с этой кровати не встает, так что... — Неудобно, — шелестит Чанмин то ли слабо, то ли просто неуверенно. — Я посплю с тобой, — повторяет Ханён, стягивая свое одеяло с кровати. Он сдвигает кукол, которые так пугали Эрика, и прикомочивается рядом, благо Чанмин много места не занимает. Чанмин прикрывает глаза. Ханён знает, что тот не спит, но сам отрубается удивительно легко и быстро и просыпается только под утро. Один. Нет поводов для паники, Чанмину еще ночью могло наскучить лежать на одном месте — но Ханён паникует, вертит головой, пытаясь сонно продрать глаза. Чанмин находится рядом. Все еще с пугающими тенями на лице, все еще ужасно выглядящий — Ханён протягивает к нему руку, и Чанмин переплетает их пальцы. — Да тут я, тут, — ворчит Чанмин, усмехаясь. — Ты замерз под утро. — Буду спать с тобой летом, — сипит Ханён со сна и просит: — Поцелуй меня? И Чанмин целует.

***

Чанмин держится три дня. За эти три дня они целуются тридцать четыре раза. Ханён считает. Тридцать пять, если засчитывать поцелуи-бабочки между чанминовыми лопатками, когда тот переодевается. Тридцать шесть, потому что Чанмин вернул ему невесомым касанием по ключицам. Ладно, тридцать пять с половиной. Когда Ханён чувствует сырое касание под кадыком, то перестает дышать. Но Чанмин отстраняется сразу же, и тоскливое разочарование разрастается из живота в грудную клетку. Чанмин усмехается — понимает — и легко чмокает его в губы. А потом — не очень легко. Уверенные тридцать семь. Оказывается, очень легко и естественно целоваться с Чанмином, так что Ханён быстро удивляется: и почему они раньше этого не сделали. Смеются, что Эрик дурак, а Эрик прав был, когда агрессивно пушил их друг к другу. Эрик чувствует себя прекрасно у Джуёна дома и ноет только, что Чанмина давно не видел. Ханён усмехается в камеру уголком губ и смотрит на Чанмина поверх телефона. Объясняйся сам. — Я не мылся три дня, — выдает Чанмин повышенным тоном, чтобы было слышно через громкую связь. — Как будто я тебя раньше таким не видел, — бубнит Эрик и прощается с неохотой. Если он что-то и подозревает... то правильно делает. Чанмин держится три дня. И сдается. — Надень свое кольцо, — просит он. Ханён хмурит брови. — Зачем? — На всякий случай. Чанмин избегает смотреть ему в глаза, и это смешно и немножечко обидно. Ханён еще соображает недолго и до него доходит наконец-то. — Да ну тебя. Ты же сам сказал, что физически не сможешь столько выпить. — Я не голодал по месяцу раньше, — скалится Чанмин: получается пугающе, но Ханён только отмахивается. — Вот именно. Ты даже муху убить не сможешь. Он откидывается на кипу подушек, буквально трон, который Чанмин для него сделал, и кривится, когда Чанмин не двигается с места. — Хорошо, хорошо, — тянется к тумбочке и кладет кольцо рядом с собой. — Вот, видишь? Я дотянусь до него. Не хочу тебя случайно прижечь, ты и так жизнью травмированный. Ханён надеется, что Чанмин его понимает правильно: через три дня под цементной кожей проступили вены, похожи на мелкие-мелкие трещинки. Если бы кто-то писал монографию о вампирах — какой фантастически уникальный материал они упускают. — Будет больно, но недолго. Ханён закатывает глаза и получает шлепок по руке — вялый, даже ребенок больнее бьет. — Давай уже. А то впадешь в свою спячку, — пытается шутить он, потому что сколько можно оттягивать, правда. Он уже минут сорок на этих подушках возлегает, как принцесса. Не для дракона, для вампира, ну да можно пережить отклонение от сюжета. Еще чуть-чуть — и Ханён начнет умолять Чанмина, пока он не начал думать. Реально думать об этом всем — о Чанмине, о нем самом, о слоне в комнате. Он заперт в четырех стенах с вампиром. Который нравился ему человеком. Который целовал его вампиром. Которому он сам предложил себя укусить. Который встречал его из ночных рейсов. Который — ну вот, начал. Чанмин кладет руку ему на грудь, и Ханён вздрагивает — потерялся в мыслях все-таки, а еще если и ждал прикосновения, то не там. Чанминова ладонь маленькая и аккуратная на фоне его черной футболки и сползает влево, туда, где сердце. — Бьется, — шелестит Чанмин, чуть наклонившись. Он опирается о ханёновы бедра и он тяжелый. — Ага. Перекачивает тебе еду. — Не говори так, — Чанмин морщится, и Ханён не пререкается только потому, что это займет Чанмина еще на одну реплику, а это несколько слов, это много, это долго — Чанмин нависает над ним. Одним коленом упирается буквально между ханёновых ног, вторым — в подушки. Его волосы щекочут Ханёну щеку и шею, когда он наклоняется к самому изгибу у плеча. В шею — там заживает быстрее всего. Мне-то без разницы, хоть из локтя. Они могут попробовать и из локтя тоже, мелькает у Ханёна в голове, потому что карантин не закончится завтра, а даже если закончится, хрен он разрешит Чанмину шляться ко всяким — Больно. Колкая, острая боль и тянущее чувство холода — так было, когда у него брали кровь из вены, и тогда он держался молодцом (кто-то вроде даже в обморок падал). Ханён сжимает пальцы в кулак, его рука замирает на полпути ко рту. Спугнет. Или нет. Легкое хныканье все-таки срывается с его рта, когда Чанмин вонзает зубы глубже, присасывается сильнее — холод расползается по коже, даже не холод — странное оцепенение, Ханён такого не испытывал никогда. Пульс в висках оглушает — Чанмин наверняка может слышать, — перед глазами танцуют белые точки — а потом он чувствует это. Затапливающий кайф, поглощающую эйфорию — она начинается где-то в глотке, как будто Ханён ее съел, и расползается по всему телу, даже до кончиков пальцев достает. С его губ срывается стон, уже громкий, но другой — не от боли. Не от страха. Этот кайф невозможно удержать — Ханён открывает глаза в изумлении. Макушка Чанмина все еще подпирает его щеку, и Ханён слышит, как Чанмин тихонечко урчит. Или ему кажется. Боже, если тот охотник умер так, то он абсолютно этого не заслужил. Восхитительная смерть. Чанмин может хоть сожрать его целиком, и Ханёну даже немного жалко становится, что тот этого не делает. Он неловко подается вперед, когда вампир отрывается от него — Чанмин смеется и твердой рукой толкает Ханёна обратно на подушки. Толчок получается сильным. — Да, это так работает, — улыбается Чанмин, вытирая рот тыльной стороной ладони. Улыбается смущенно. Ханён скулит. Ему мало, ему хочется еще, потому что этот кайф перестает нарастать, когда прохладная боль в шее исчезает, но даже в этом состоянии он замечает, насколько лучше выглядит Чанмин. Намного лучше, почти здоровым, Ханён не ожидал, что это сработает так быстро и так сильно. У Чанмина даже что-то вроде румянца на щеках. И ладонь, придерживающая Ханёна через вырез футболки за плечо — теплая. Когда-нибудь Ханён расскажет Чанмину, как он очаровательно выглядит с румянцем, но сейчас Ханёну не хочется разговаривать. Он под кайфом, эйфория пульсирует в каждой клеточке, и для полной нирваны ему не хватает только Чанмина... ещё. Как угодно, каким угодно образом. Ханён жмется к Чанмину жадно, требовательно, беспорядочно цепляясь за чужие плечи и волосы, не обращая внимания, что улыбка у Чанмина все еще красноватая. Чанмин то ли не успевает его оттолкнуть, то ли намеренно не отталкивает, так что Ханён ощущает полностью — вкус его собственной крови, полно и ярко, куда сильнее, чем от случайной ранки во рту. Может быть, это должно его отрезвить, привести в чувство — только не работает ни капельки. Он хватается за Чанмина так, как будто Чанмин растворится и убежит, хотя тот явно не собирается: вылизывает Ханёну рот бесстыже, как ни разу за все тридцать семь раз до этого, и крепко придерживает за бок. Там синяки останутся, мелькает в пустой голове мысль. Кайф. Ему так хорошо, что Ханён даже не сразу понимает, что он возбужден, что у него стоит — он понимает через Чанмина, который улыбается паршиво и подставляет свое бедро, чтобы об него удобнее было тереться. — Хочу не так, — стонет Ханён и сам же себя дураком выставляет, потому что он не может перестать двигать бедрами, вжиматься в Чанмина, тереться об Чанмина — это так хорошо. Бедро у Чанмина крепкое, твердое, Ханён надеется, что не только бедро, потому что живая кровь помогает, и ему даже не стыдно: участок мозга, отвечающий за стыд, затоплен эндорфинами. Хотя должно же: он под кайфом от вампирской хрени трахает его ногу, как собака, и реально может кончить вот так позорно. Он не хочет. Точнее, хочет не так. Ханён тянет Чанмина к себе за затылок и другой рукой лезет под его футболку — потрогать спину, позвонки, кожу. Теплую. И в кои-то веки за этот карантин Чанмин понимает его без слов. Ему осталось попросить одно, самое важное, и Ханён роняет его между хаотичными укусами и сдернутыми через голову футболками. — Только попробуй стереть мне память. Чанмин сжимает его руку и втягивает еще в один поцелуй. Бессмертное тело неутомимо, даже когда кончики пальцев Чанмина холодеют. Он проводит линию по животу к груди — вспотевшая кожа отзывается мурашками и вставшими волосками, и Ханён дергается. Чанмин хихикает и зарывается носом в изгиб его шеи, где еще слабо саднит и пульсирует. Его нос тоже холодный, уже. Ханён определенно точно не хочет это забывать

***

— Завтракать будешь? — спрашивает Ханён, разбивая яйца на сковородку. — Я уже, — откликается Чанмин, — пока ты спал. — Я не отравлю тебя, — бурчит Ханён, не обижаясь на самом деле. Чанмин буквально никогда с ними не ест, ничего ожидать, что карантин изменит его привычки. Он ставит огонь на самый маленький, чтобы не пригорело, и подходит к зеркалу. — Все еще не понимаю, где я умудрился. — Ханён рассматривает покрасневшее место на шее и трет его пальцами. Оно появилось три дня назад утром: красное пятнышко и две мелкие точки посередине — как будто два клопа сговорились укусить рядышком, потому что им было скучно есть в одиночестве. Они не болели, но место было чувствительно странным: его постоянно хотелось трогать, как содрать заживший струп. Чанмин пожимает плечами и возвращается к ноутбуку — у него дедлайн по проекту скоро. Эрик вчера жаловался, что ничего не успевает, потому что вывалился из режима, и Ханён не смог его поругать: они сами с Чанмином устроили марафон "Сумерек" до пяти утра, а несделанная домашка копилась с ужасающей скоростью. — Может, одеждой натер. Или аллергия, — предполагает Чанмин, и Ханён снова рассматривает себя в зеркале. — Ага. Или укусило что-то. В зеркале Ханёну видно, как Чанмин напрягается. — Может. — Ты, кстати, здорово выглядишь, — продолжает Ханён, и на этот раз Чанмин поднимает к нему голову, приподнимает вопросительно бровь. — Что ты имеешь в виду? — Что ты хорошо выглядишь. — Спасибо? Чанмин следит за ним неотрывно, когда Ханён отходит от зеркала и садится на свою кровать, поджимает голые пятки. Ханён расстроен — и это слабо сказать. Он разочарованно цокает языком: — Не могу поверить, что ты реально это сделал. — Сделал что? Ханён, ты странный в последнее время. Что-то случилось? — Чанмин откладывает ноутбук и садится рядом. Он нервничает — это заметно. Ханён хмыкает. — Я же просил не стирать мне память. От того, как Чанмин дергается от него в непритворном шоке, ему даже приятно. У него неописуемое лицо, у Чанмина, было бы круто сфоткать его и шантажировать. Или юзать как мем. — И все эти три дня..? — Чанмин не договаривает, и Ханён просто кивает. Все эти три дня, после того как они проснулись в одной постели, и Чанмин целовал ему веки, а потом принес — разлил кофе с засохшим круассаном, и они вытряхивали крошки из простыней. Они много говорили (почему мы не сделали этого раньше?), много смеялись, много целовались — Ханён бы чувствовал себя таким счастливым. В конец концов, он заслуживает хотя бы гребанное спасибо. — Я же просил, — повторяет он обиженно. Чанмин смотрит на него с недоверием. — Кто ты? Псиной не несет. — И кто из нас еще пересмотрел "Сумерек", — ворчит Ханён. Он пытается сформировать слова, хотя у него все просто, и вполовину не так увлекательно и потрясающе, как у Чанмина. Поэтому он спрашивает: — А чем несет? — Ничем. Человеком. — Чанмин чувствует себя глупо, но глаз с Ханёна не сводит. — Не говори мне, что ты один из... — Боже, нет, — Ханён фыркает презрительно. — Моя мама была хранительницей. Лес, деревья, волки, все дела, — объясняет он, когда Чанмин очевидно не понимает кто такие хранители. — Не вампирами и оборотнями едиными, знаешь. — О. Чанмин выглядит шокированным. Опять. Ханён скоро к этому его состоянию привыкнет больше, чем к нормальному. — Это передается по женской линии, поэтому я ничего такого не умею. Но по легендам мне положены всякие плюшки. — Легендам? — переспрашивает Чанмин, и Ханён кивает. — Я же рассказывал вам некоторые. Например, хранителя невозможно одурачить не ведьминским мороком, ни вампирской напастью... — Я думал это сказки, — Чанмин рассматривает свои ладони, склонив голову; солнце выхватывает каштановые прядки его волос. — Сказал вампир, — отбивает Ханён. — Как ты выжил вообще? Не смог распознать обычного хранителя. — Я подумал, что... — Что? Чанмин трет глаза пальцами — явно больше из привычки, чем необходимости. — Твоя кровь пахла лесом. Чем-то свежим. Я подумал, это потому что ты на острове вырос. — Вкусно хоть было? — спрашивает Ханён, и Чанмин звонко шлепает его по бедру. — Я серьезно. Это твой рацион до конца карантина. — Нет, — жестко говорит Чанмин. Улыбка на его губах блекнет. В уголках глаз — нет. — Ты уже пытался со мной спорить, — возражает Ханён и заливается хохотом, когда Чанмин наваливается на него, придавливая руки к постели. Он ловит "извини" между попытками вырваться и попытками поцеловать и прикусывает Чанмина за губу и точно так же незаметно бросает "принято", зная, что его услышали. И слон уходит из комнаты. — Чанмин. — М? — Ты очаровательно выглядишь с румянцем. — Господи.