карантиним с вампиром (и с любовью)

— Солнце? — М? — Чанмин отрывается от ноутбука, на котором доделывает проект (его перевели на удаленку еще две недели назад) и смотрит на Ханёна недоуменно. Ханён вяло ковыряет свои хлопья: он не выспался — сначала разбудил Эрик, который безуспешно пытался шепотом благодарить забравшего его Джуёна, потом — солнце прямо в глаза. Солнцем заливало всю комнату: сверкающий пол, игрушки на диване, голые чанминовы пятки и его темные волосы. Чанмин очень странно шевелил губами, и до Ханёна доходит: получается, что он старшего позвал. Приходится быстро объяснять: — Разве солнце не должно быть для тебя проблемой? — А, — Чанмин утыкается в экран обратно, его пальцы быстро бегают по клавиатуре. — Смотреть не очень приятно, но в целом никаких проблем. Миф. — Гроб? — Гроб? — переспрашивает Чанмин, и Ханён объясняет: — Вампиры спят в гробу. — Не припомню в "Сумерках" ни одного гроба, — фыркает Чанмин, и Ханён смеется. — У Дракулы есть. И в Ван Хельсинге. Чанмин перехватывает ноутбук, чтобы обвести рукой комнату — кровать Ханёна и двухэтажную, которую делили Чанмин с Эриком. Шкаф, стол, пара тумбочек. — Ты видишь тут гроб? Миф. — Кресты? Иконы? Святая вода? — Ханён вызывает в памяти все, что он знает о вампирах вообще — должно же сработать хоть что-то! Но не срабатывает. — Я ходил с Чанхи в церковь. Несколько раз. Точно, Эрик после этого переименовал их на pretty church boy и scary church boy на две недели у себя в контактах. — Чеснок? — Наполовину миф. Он невкусно пахнет, — Чанмин морщится, как будто чеснок подсунули ему под нос, — не так, как людям. Типа выгребной ямы. Но вреда от него нет. — Серебряные пули? Чанмина даже передергивает, поэтому в ответе Ханён уже и не нуждается. Ну хоть что-то. — Это больно. Это очень больно, — Чанмин не отрывается от ноута, но его челюсти стискиваются, плечи напрягаются. Ханёну даже интересно становится, откуда Чанмин знает, как больно от серебра, но только на секунду. Нет, он точно не хочет знать. — Серебро может навредить мне. — А осиновый кол в сердце? — Ханён любопытно подается вперед: ему правда интересно — у кого еще удастся спросить — так что он даже забывает про свои хлопья, и они совсем размокают в миндальном молоке. — Неприятно, но не смертельно. Будет заживать пару недель. С серебром даже не сравнится. Ханён кусает губу задумчиво: он вспоминает — медленно, туго, но связывает одно с другим. — Это поэтому ты отказался пожимать мне руку? Чанмин вопросительно поднимает брови, и Ханёну приходится продолжить: — Когда мы только заселились. Ты обнял меня, когда мы впервые увиделись. Ханён, только переехавший в Сеул, был сбит с толку — и это мягко сказано. Его приучили к манерам и этикету и не раз рассказывали, что столичные люди высокомерны и неприветливы, а Чанмин широко обнял его, проигнорировав вежливо протянутую ладонь. Но Ханёну понравилось — обниматься с Чанмином. Он часто это делает. Чанмину можно обнимать его чаще, чем другим людям. С другой стороны — Чанмин и не совсем человек. Не совсем человек отводит глаза — видно, тоже вспомнил — и улыбается почти смущенно. — Ага. Я растерялся. Решил не рисковать. — Обнять незнакомого человека — меньший риск? — Это могла быть бижутерия. Но я решил не проверять Ханён смотрит на серебряное кольцо на своем пальце — он редко надевает его, но тогда, как только переехал, носил почти каждый день. А потом перестал, потому что Чанмин подарил ему новое, просто так, без повода. Он больше не достает Чанмина с распросами и молча доедает раскисшие хлопья, хотя подоставать еще хочется. Почему Чанмин вообще живет с людьми? Это же столько головной боли: притворяться, что спишь, притворяться, что ешь, притворяться, что ходишь в туалет, что холодно, что больно. Чанмин очень натурально одергивал руку от горячих кастрюль и пугался, когда Эрик брызгал ему в лицо холодной водой, когда тот выходил из душа. Ему вообще надо мыться? Вряд ли Чанмин потеет. Хотя его полочка в ванной всегда была занята... чем-то. Ханён ополаскивает тарелку и шлепает босыми ногами по полу в ванную. По стерильно чистому полу. Ковер пообещали вернуть через два дня, сказал Чанмин утром. Только голый пол и напоминал о том, что тут произошло... что-то. Ханён умывается холодной водой, чтобы продрать глаза хоть как-нибудь, и скашивает глаза на чанминову полочку. Он же не делает ничего такого, правда? Просто посмотрит. Там одноразовый станок (идеально чистый), шампунь, гель, пена для бритья. Все просроченные пару месяцев назад. Ханён ставит бутылки на место и стягивает кольцо с пальца, чтобы спрятать в тумбочку. Локдаун объявляют через четыре дня. Четыре пугающе, ужасающе, ненормально обычных дня. Они занимаются каждый своими делами, как и всегда. Ханёна переводят на дистанционку тоже — они едва ли не последние из учащихся в городе. Чанмин помогает ему закупиться и донести пакеты, на случай, если их все-таки закроют. Они досматривают серию короткометражных ужастиков за два вечера — Ханён громко возмущается, когда персонажи по классике решают разделиться, Чанмин громко смеется и бьет его по плечу — и начинают какую-то историческую драму, скучноватую, но по отзывам дальше должно быть интереснее. Им привозят ковер, чистенький, пахнущий химозной розой, и курьер сообщает, что химчистка закрывается на неопределенный срок, пока карантин не закончится. Чанмин оплачивает доставку. Слон в комнате как будто поселился вместо Эрика, но Ханён предпочитает просто обходить его, как обошел и переступил через отделенную от тела ногу, даже когда находит тяжелый металлический шарик у себя под кроватью — его он выбрасывает в мусорку. И не говорит Чанмину. Если тот хочет консервировать их "как раньше" — пожалуйста, Ханён не будет спорить, пусть он и понимает, что как раньше — не будет. В силу определенных веских причин. Наверное, поэтому вечером третьего дня Ханён оказывается совершенно не готовым к тому, что Чанмин выдернет у него учебник из-под носа и сядет напротив. — Нам нужно поговорить. — Ты говоришь со мной прямо сейчас, — Ханён откладывает в сторону и тетрадь, хотя ему нужно сдать самостоятельную до завтрашнего утра. Чанмин раздраженно дергает ногой под столом и сцепляет пальцы в замок. Его руки — в паре сантиметрах от ханёновых и обычно, когда Чанмин злился или нервничал, то любил держаться за руки. Ханён ежится почему-то и скрещивает предплечья на груди. — Ты хотел поговорить, — напоминает он, когда Чанмин молча пытается просмотреть в нем дырку. Чанмин опускает глаза и дергает рукав — всегда так делает, когда не может подобрать слова. — Я вампир. О как. — Я помню, — кивает Ханён, надеясь, что его лицо правильного выражения. Как он вообще должен правильно реагировать? — Устаревшая тема для обсуждений, хен. — Ханён! — Чанмин повышает голос, и это не должно быть смешно, учитывая отчаянно-серьезные нотки в его голосе — Ханён почти чувствует себя плохо за то, что не может сдержать улыбки. — Ты понимаешь, о чем я. — Не понимаю. Честно. Чанмин откидывается на спинку стула в чистом раздражении, что веселит Ханёна еще сильнее. И укол совести все-таки появляется, потому что Чанмин раздражается не из-за него. Из-за себя, явно, потому что тревожащие его проблемы не могут наглядно сформироваться в слова через рот. А Ханён, к сожалению, не умеет читать мысли — ему до Эдварда еще дальше, чем Чанмину. — Это смешно, — произносит Чанмин. — Так не бывает. — Как? — Ты не можешь не бояться! — восклицает Чанмин и добавляет прежде, чем Ханён успевает открыть рот: — Нет ни одного шанса, что тебе все еще нормально находиться тут со мной. — Но я нахожусь и мне нормально, — возражает Ханён, пытаясь разложить на составляющие нотки в чанминовом голосе. Негодование? Возможно. Тревога? Определенно. И..? — Тебя это обижает что ли? Что я тебя не боюсь. Ханён правда отказывается в это верить. Изо всего на земле — — Нет! Я волнуюсь за тебя, — добавляет Чанмин спокойнее, и насмешливая улыбка на лице Ханёна блекнет, за нее становится даже стыдно. — За мной не придут охотники с серебряными пулями, так что тебе нечего волноваться, — неловко говорит он. — Ты же понимаешь, что я не об этом, — Чанмин расслабляется немного — значит, они поймали правильную волну, наконец-то. И это хороший шанс выяснить все раз и навсегда, но Ханён еще сам не знает, какое именно "навсегда" ему надо. — Я тебе доверяю, — говорит он, помедлив. — Даже если ты кусал меня, то я все еще живой и ничего не помню, а значит, все в порядке. — Я этого не делал, — взвизгивает Чанмин, замахиваясь на него через стол, и Ханён уже не стесняясь смеется. Они будут в порядке. Он, Чанмин, Эрик. Они разберутся. Все будет хорошо. Эрик, кстати. Ханён не думал, что будет по нему скучать — Эрика всегда было слишком много, так что он с радостью приветствовал любую возможность хоть немного побыть в тишине. Но он и представить не мог, что с отъездом Эрика станет в его жизни больше. Постоянные селки и голосовые, миллион фотографий всего — от вида из окна комнаты, которую ему выделили, до следов от подушки у Джуёна на щеке, когда они случайно заснули перед телевизором. И фейстайм, конечно же, два раза в день. — Я даже с мамой столько не разговариваю, — стонет Ханён, когда в очередной раз принимает вызов. — А должен, — назидательно сообщает Эрик. Джуён маячит за его спиной расплывчатой тенью: они явно на улице, на заднем дворе, лицо Эрика подернуто закатными лучами. Эрик включает заднюю камеру, чтобы показать вид — реально красиво, очень, Ханён даже немного завидует. Ему нравится город, но когда город под ногами и под вытянутой рукой, а не быть запертым в четырех стенах. Жаль, наверное, что он все-таки не успел домой. Чанмин упирается ему подбородком в плечо, заглядывая в камеру, и Эрик широко радостно скалится, интенсивно размахивает пятерней в камеру, выдавая поток "хен-хен-хен что нового". — Ничего, сидим с Ханёном, — Чанмин приобнимает его за плечо и, опередив пакостное выражение лица Эрика, сладким голосом спрашивает: — А ты как? Уже подкатил к Джуёну? Эрик краснеет и белеет одновременно, и они в голос синхронно ржут.

***

— Это не обсуждается, — безапеляционно говорит Чанмин, и Ханён обиженно хнычет. — Это нечестно! Тебе вообще наплевать на свежий воздух. А я зачахну, — ноет он, глядя, как Чанмин натягивает куртку. — Вирусу и на меня наплевать. А ты можешь заразиться, — назидательно произносит Чанмин, и Ханён обиженно куксится. Он знает, что не заразится, хоть цифры в новостных сводках пугают геометрической прогрессией. Ханён считает себя достаточно морально устойчивым, чтобы не поддаваться истерии. Между новостями о количестве зараженных и умерших он натыкается на объявление о пропавшем без вести — мужчина тридцати лет — и спокойно скроллит дальше. Это может быть какой-угодно мужчина, не обязательно охотник. Во всем Сеуле полно всяких мужчин тридцати лет, пусть им всем приходится сидеть дома сейчас. На улицу спустя две недели хотелось очень — Ханён задолбался сидеть дома, его ломает без свежего воздуха и глади неба над головой, и когда у них заканчивается мясо и туалетка, он даже радуется. В магазин-то можно. Если бы не чертов Чанмин. — Напиши, если что-то еще понадобится, — Чанмин закрывает нос респиратором перед тем, как выйти за порог. Ханён кидает ему вслед тапочком, но попадает в закрытую дверь. Чанмин иногда просто невыносим. Конечно, Ханён не какой-нибудь Эрик, но иногда Чанмин и его загонял в угол, как вот сейчас. Не пойдешь, и все. Ханён, привыкший безоговорочно получать то, чего хочет, невыносимо бесился в такие моменты. Про себя, конечно же — было вовсе не обязательно показывать, что он недоволен, если это не работало в его пользу. Это с Санёном работает или с Хенджэ. Но не с Чанмином. Чанмин — не самая отвратительная компания, чтобы провести с ним карантин, если быть откровенным. Если быть предельно честным, Ханён был бы счастлив остаться с Чанмином наедине на несколько дней или недель, если потребуется. Даже месяц не был бы проблемой, но Ханён надеется, что до такого не дойдет. Если бы он не увидел этого чертового охотника, они бы переспали уже на третий день. Ханён даже согласился бы взять инициативу в свои руки, так и быть, хоть он и привык быть тем, кого добиваются и за кем ухаживают. Это не значит, что он не может. Он может. Особенно если захочет. Просто... смысл? Он думал, что знает, что у Чанмина на уме, а теперь понятия не имеет. В любом случае их "как раньше" не может протянуться долго. Но оно тянется. Разговоры "ты чувствуешь себя пьяным, если пьешь кровь из пьяного?" — "боже, ханён" — не в счет. Может быть, Ханён ловит на себе взгляд Чанмина чаще, чем обычно. Может быть,Чанмин избегает его немного больше, чем это возможно в пределах одной квартиры. Чанмин даже касается его реже, несмотря на то, что Ханён весьма демонстративно снял с себя все серебро. А еще Чанмин определенно выглядит хуже, чем когда либо — тут никаких "может быть". Ханён наблюдает исподтишка, когда Чанмин возвращается с двумя здоровенными пакетами, и он выглядит уставшим, хотя еще до карантина спокойно забирал у Ханёна таких три, еще более тяжелых. У него черные синяки под глазами, отдаленно похожие на человеческие от недосыпа, но больше — на растушеванные на черно-белом рисунке карандашные тени. Его кожа белая, еще белее, чем раньше, белее, чем эриков высветляющий кушон. Что-то не так. Что-то не в порядке. Ханёну не нужно много времени, чтобы сложить два и два. С того дня прошло почти три недели, и все это время Чанмин выходил максимум в магазин, и то с Ханёном. Ханён не знал, питался ли Чанмин от того охотника, или ему просто пришлось обороняться и клыками тоже, но в любом случае факты не радовали. Чанмин не ел около трех недель. Он сказал, что ему нужно немного, но не уточнял, как часто. Определенно чаще, чем раз в три недели. — Что такое? — Чанмин перехватывает его взгляд, и Ханён, пристыженный самую малость, отвечает честно: — Выглядишь ужасно. Чанмин раздраженно цокает и возвращается к пакетам: туалетку нужно закинуть на полочку, но у него с трудом получается поднять блок. Блок туалетной двухслойной бумаги. Ханён поднимается с кровати и молча забирает у него упаковку, и Чанмин не пререкается. — Кто бы мог подумать, по кому действительно ударит карантин, — продолжает Ханён, закидывая в холодильник мясо и немного замороженных овощей, которые он не любил, но Чанмин утверждал, что они полезные. Кто бы говорил. — Заткнись, — слабо выдал Чанмин, закрывая лицо руками. Он садится на кровать, не снимая кофты, и это, как бы, ну, плохо. Ханён, разумеется, его не слушается. Ханён так-то уже решил все для себя. Ему просто нужно уточнить детали. — Все настолько плохо? Вампиров способен победить обычный локдаун? — Я не думал, что все будет настолько строго, — осторожно говорит Чанмин через время. — И у тебя совсем нет никаких вариантов? — Какие тут могут быть варианты? — Чанмин очень слабо звучит возмущенным, и Ханён пожимает плечами. — Я не знаю. Припрятанная кровь в бутылках? Вампирский тиндер? Взаимовыручка? — О боже, — Чанмин не отталкивает, когда Ханён садится рядом, но отворачивается. — Ты так говоришь, как будто у нас отдельное общество. — Разве нет? Раз вы существуете. — Я лет пять не видел других вампиров. Они есть, но их мало. Мы стараемся не пересекаться. — Почему? — Сложно объяснить, — Чанмин наконец-то убирает руки от лица, и Ханёна почти физически ранит то, насколько измотанным он выглядит. Черт, наверняка это ощущается дерьмово. — Все как будто усиливается. Жажда в первую очередь. Это опасно. — Для людей? — Для меня. Становишься уязвимее. Я правда не знаю, как описать, — сдается Чанмин, и он выглядит сдавшимся — но не настолько, как это надо Ханёну. — Тебе нужно поесть, — осторожно вбрасывает он, дожидаясь, когда Чанмин поймет гребанный намек. — Спасибо, но даже кровавый стейк меня не спасет, — слабо смеется Чанмин и затихает. Не понимает или делает вид, что не понял. Ханён пока решает отступить, но не назад — а в другую сторону, тем более ему правда интересно и это. — Мы с тобой в одной лодке, получается, — говорит он, решив уйти от Чанмина на всякий пожарный, чтобы не выдать себя раньше времени. Чанмин дал понять, что его рецепторы мощнее человеческих, но он слаб сейчас — может, и не заметит, как быстрее колотится у Ханёна сердце, как кровь приливает к щекам. — У меня тоже нет доступа к человеческим телам, — объясняет Ханён, когда Чанмин недоуменно смотрит на него, не отрывая голову от подушек, и добавляет: — Это ужасная шутка, я знаю. Проходят ощутимые секунды, прежде чем Чанмин понимает и со стоном закрывает лицо. — Это шутка интеллектуального уровня Эрика, Ханён. — Сказал парень, который снимает людей, чтобы поесть, — кусает Ханён в ответ, наблюдая за чанминовым лицом. Ему должно быть страшно. Ему должно стать страшно. Он не должен вести себя так беспечно рядом с тем существом, коим является Чанмин. Где все то, чему учила его мама? Он, конечно, и раньше подкалывал Чанмина, когда тот, нарядный и красивый, сваливал на вечер, ничего не объясняя. Во-первых, у них так было принято, во-вторых, он не какой-нибудь Эрик, чтобы бояться Чанмина, в-третьих — ему было обидно, хотя они друг другу ничего не должны. Ханён же не знал. — Я не снимаю людей, — возражает Чанмин с кровати. Наверное, предполагается, что это звучит громко. — Не для этого, — поправляется он, когда Ханён саркастически складывает руки на груди. — Ага. Для романтического ужина. — На кой черт мне снимать людей для секса? — в голосе Чанмина прорезались знакомые интонации, когда он не может решить: злиться ему или смеяться. Ханён принимает это как хороший знак. — Я вампир. Я типа мертвый. — В "Рассвете" Белла залетела от Эдварда. — О боже. Они смеются долго, у Ханёна даже слезы выступают, хотя от него не скрывается, как за его визгливым гиеньим ржачом Чанмина почти не слышно. Как будто прогулка в магазин вытянула из него все силы. Такое может быть? Вампиры устают? С утра Чанмин хотя бы, ну, ходил нормально. Ханён уже решает, что большего он от Чанмина сегодня не добьется и что неплохо закончить этот разговор на хорошей ноте, но Чанмин добавляет, отсмеявшись. — Живая кровь помогает. Но ненадолго. Поэтому оно того не стоит чаще всего. Вот как. Ханён молча принимает информацию к сведению и оставляет старшего в покое. Ненадолго. Он решается окончательно между покупкой коврика для йоги, поддавшись общей истерии саморазвития, и совместным просмотром "Заражения" на этом самом коврике, когда Чанмин укладывает голову ему на плечо.