Добавь солнца

      Телефон у него над ухом разразился звоном, и Томас, даже не открывая глаз, зашарил под подушкой руками. Только вытащив его наружу, сообразил, что звонит не будильник, а какой-то человеческий недоумок, и раздражённо выдохнул.       — Ли, какого хрена ты звонишь в… — Томас покосился на часы на противоположной стене и с силой провёл руками по лицу, морщась от гладящего его по лицу солнца. — …в восемь утра?! Тебе, блин, что… постой, у тебя же сейчас два часа ночи, разве нет?       Он покосился на сладко спящего О’Брайена, со вздохом поднялся и босиком прошлёпал в коридор, почти не вдумываясь в жизнерадостный ответ, чуть отодвинув трубку от уха.       — Ли, ты зачем звонишь, а? — Томас аккуратно прикрыл за собой дверь. — Почему ты…       «Мы нашли билеты на субботу!». Сангстер взъерошил и так растрёпанные волосы и нахмурился. «Так что ждите, прибирайтесь, избавляйтесь от улик и всё такое!».       Улик? Каких улик?       — Постой, а как же твоя работа? — поинтересовался он. — Не говори, что тебя уволили.       «Не дождёшься! — радостно отозвался Ли, — В общем, вам два дня на подготовку, комнаты наши освобождайте!»       — Доброе утро, — тёплые внезапные слова на ухо заставили Томаса подпрыгнуть от неожиданности. — Как похмелье?       — Чёрт, Дилан, ты… — он поднимал взгляд с некоторой внутренней дрожью, но по глазам О’Брайена ничего сейчас нельзя было прочесть. Ни смущения, ни страха, переполнявших его вчера, не было и в помине, и Томас решил, что Дилан ничего из вчерашнего не запомнил.       Это было хорошо и отвратно одновременно, потому что он-то всё помнил. Он полночи провалялся без сна, размышляя над тем, что это, чёрт возьми, было.       Дилан вопросительно вскинул брови, и Томас встряхнулся.       — Не делай так больше, — только договорив, Томас понял, что распознать просьбу можно было бы двояко, но пояснять он сейчас был просто не в состоянии.       — Ладно, — Дилан хлопнул его по плечу, потом заметил у него в руках телефонную трубку и попытался прижаться к ней ухом с другой стороны. — Это Ли? Передай ему, чтобы Кая захватила стиральный порошок, когда они наконец соберутся.       Его щека, прижавшаяся к ладони Сангстера, была мягкой и тёплой, и пальцы его дрогнули так сильно, что он едва не выронил телефон.       — Да, я помню, я уже сказал, — Томас сварливо отпихнул его от себя, — это же не ты заметил, что он заканчивается и вообще не подходит, нечего примазываться.       — Ладно-ладно, раз тебе так нравится, хозяйничать будешь сам, в одиночестве, — Дилан в притворном смирении поднял руки, но от подзатыльника ловко увернулся. — Если это так важно для тебя, я конечно же тебе уступлю.       — Скройся! — прошипел Томас, заталкивая О’Брайена обратно в комнату. — Дай взрослым поговорить! Иди приведи себя в порядок лучше!       Дилан только сейчас обратил внимание, что спал в одежде, и наконец отодвинулся от Томаса на приемлемое расстояние. Скрылся за дверью, и только тогда Сангстер заметил, что почти не дышал последние несколько минут.       «А что там насчёт порошка? — с любопытством поинтересовался Ли, и Томас поморщился. — Я не расслышал. И дашь мне потом с Диланом поболтать?»       — Нет, он сейчас занят, — быстро отозвался Сангстер, покосившись на закрытую дверь. — Насчёт порошка я потом скажу.       Буквально отдёрнул трубку от уха и нажал на кнопку отбоя.       Зачем он соврал? Да хрен его знает, зачем.

***

      После того, как Ли осчастливил их радостной новостью, они действительно полдня потратили на то, чтобы слегка прибраться и накупить еды, и закончили только часам к четырём.       На пляж они направлялись точно не тем путём, по которому шли вчера: Дилан провёл его вдоль причалов почти до самого конца, пока они не добрались до миниатюрной пустынной бухточки. Пятачок песка здесь был совсем небольшой, но зато никаких людей, никакого слишком громкого смеха и ненужного внимания. Томасу было даже немного не по себе от этого уединения.       — Зачем мы сюда пришли? — он с сомнением наблюдал, как О’Брайен расстилает на песке покрывало.       — Ты же сам вчера сказал, что на том пляже слишком многолюдно, — отозвался тот. Потом выпрямился, стоя на коленях на своих шлёпанцах, чтобы не обжечься о песок, и состроил расстроенное лицо. — Тебе здесь не нравится?       — Нравится, просто… — Томас отвёл глаза. Просто тут слишком пусто. — Нет, ничего. Ты иди первый, — он встряхнулся и кивнул на шуршащие волны.       — Тут же никого нет, можем пойти вместе, — непринуждённо отозвался О’Брайен, стаскивая футболку, и Томас, бросив на него мимолётный взгляд, тут же понял, что никуда не пойдёт.       Дилан поуговаривал его ещё минуты две, но потом в своей привычной беззаботной манере махнул на Сангстера рукой и, подняв тучу брызг, забежал в воду и нырнул.       Томас раздевался неторопливо и оч-чень задумчиво. Эта задумчивость навалилась на него ещё ночью, прямо как О’Брайен, который, заснув у него на плече, придавил его к шезлонгу — Томас еле дотащил его до их комнаты, благодаря на ходу всех существующих и несуществующих богов, что им никто не встретился по пути. Раздевать О’Брайена не стал — руки не поднялись, — просто свалил его бессознательное тело на кровать и, усевшись на свою и обхватив руками колени, бездумно уставился Дилану в спину.       Конечно, прежде всего Томас решил, что О’Брайен банально напился, и его понесло. Прыгают же пьяные по приколу с двадцатого этажа, ножницы в задний проход вставляют, так что… кхм, поцелуй — это ещё не предел, всё могло пойти по более смущающему сценарию.       Но, как бы заманчиво ни выглядел такой вывод, как он ни напрашивался, Томасу пришлось с тяжёлым сердцем от него отказаться. Потому что от полбутылки коньяка Дилан точно не впал бы в совершенно невменяемое состояние. Скорее, от Томаса можно было бы ожидать чего-то подобного (Сангстер содрогнулся при этой мысли), но, слава Богу, до такого он не допивался.       Тогда какого хрена произошло?       И почему Дилан так испугался в конце?       И почему он сам так испугался? Томас даже поднял перед собой руку, чтобы удостовериться, и да, так и есть — увидел, как дрожат пальцы. Он не просто испугался — его лихорадило, хотелось вскочить и бегать по комнате кругами, останавливало только одно — он боялся разбудить О’Брайена. Совсем не готов он был сейчас на него смотреть.       Он знал Дилана сто лет, разве он мог не заметить, если бы тот начал чувствовать к нему что-то помимо… дружбы? Братской привязанности?.. нет, Дилан так и сыпал всякими присказками по типу «душа моя», мог преспокойно ляпнуть «люблю тебя», но это совершенно точно не несло никакого такого подтекста. Не могло, у Томаса мозг не поворачивался в это поверить.       Дилан просто… заботливый и чрезвычайно открытый человек. Наверняка он со всеми общается подобным образом.       Но эта последняя мысль Сангстеру тогда не понравилась. В его слегка пьяном мозгу зашевелилось и, как вылупляющийся птенец, робко застучалось какое-то новое, не очень приятное чувство. Через секунд пять раздумий Томас понял, что ему не нравится сама мысль о том, что кому-то ещё Дилан говорит «любовь моя».       Глупо-глупо-глупо. Томас яростно взъерошил волосы, потом обхватил себя руками за щёки и с тоской уставился на спящего О’Брайена.       — Ну и что мне с тобой делать? — но это Томас разговаривал во сне, а не Дилан, так что тот ему ничего и не ответил. Томас совершенно глупо прождал ответа, потом протяжно выдохнул и, плюхнувшись на свою кровать, перевернулся на спину.       Что ж, когда-то давно, кажется, ещё в средней школе Томас как-то задумался над тем, что О’Брайен ему нравится. Тогда все вокруг встречались со всеми подряд, таскали у родителей презервативы и самозабвенно целовались в туалетах, и поэтому, поддавшись этому безумию, Томас начал несмело фантазировать на эту тему. Но фантазии в жизнь не претворились.       Дилан был и остался непробиваемо наивным и прямодушным. Намёков он не понимал, не делал и другим не советовал, как говорится, и был готов за просто так отдавать Томасу всё своё время, и в конце концов Сангстер решил, что ему и так хорошо, без всяких отношений. А затем и забыл об этой ерунде.       Дилан не умел врать и даже недоговаривать — всё обычно можно было прочесть на его честной мордашке, поэтому Томас не мог не заметить произошедшей с ним перемены. К тому же, они же никогда надолго не расставались, поэтому Сангстер раскусил бы его сразу, если бы что-то было, но ничего не было… ведь не было?

***

      И тогда, наверное, из-за замутнённых мыслей, Томас принял ужасное решение — он специально начнёт обращать внимание на то, что и как Дилан ему говорит и как себя ведёт. Всего один день, а затем постарается сделать для себя выводы и уже тогда думать, что делать дальше.       Почему же решение, ночью казавшееся таким разумным, на деле обернулось сущим кошмаром? Потому что, как Томас очень скоро обнаружил, под подозрение попадало вообще всё, что О’Брайен говорил и делал. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение — а их было много, очень много, лёгких, непринуждённых, к его рукам, спине, плечам, волосам, и каждое жгло его калёным железом. Каждый раз, чувствуя на себе руки О’Брайена, он на секунду застывал.       Неудивительно, что Томас не замечал намёков — в какой-то совершенно безумный момент всё поведение Дилана превратилось в сплошные намёки. А сколько раз Томас слышал от него «люблю»… Двадцать два. Он считал! Лучше бы он этого не делал! И до вечера ещё далеко! И это при условии, что он не знал итальянский!       Это было поистине ужасное открытие, ужасное, ужасающее. Дилан сводил Томаса с ума своей заботой, такой, казалось бы, обычной и привычной, но Сангстер волосы был готов на себе рвать от абсолютного непонимания, как он мог не замечать этого раньше. Не замечать, насколько это… странно. Насколько это будоражит. И пугает.       Что ж, ответ он получил, эта часть плана сработала на «ура». А вот идей, что делать дальше, в голове пока не наблюдалось. Хотя, вариант у него был пока только один — продолжать наслаждаться своим таким уже не очень классным отпуском. А ещё он решил, что не будет напоминать Дилану о том, что произошло ночью. Не помнит — значит, не помнит. Гордость не позволяла поднимать эту тему — в глазах О’Брайена это могло выглядеть так, будто Томас выпрашивает… продолжения. А ещё страшно было, немного, но всё-таки.       Из раздумий Томаса вырвал внезапно появившийся прямо перед ним О’Брайен. С него ручьями текла вода, а на губах застыла такая безмятежная улыбка, что Томас ему позавидовал.       — О чём задумался? — Сангстер вздрогнул, услышав этот вопрос, вскинул на Дилана глаза, но ничего, кроме участия и полного довольства жизнью, на его лице не заметил. Нет, не помнит О’Брайен прошлую ночь, не помнит.       Томас ему не ответил. Отвернулся, перевернулся на живот и уткнулся лицом в сложенные крест-накрест руки.       Должен ли он чувствовать обиду? Что один из них преследовал свои собственные цели? А их дружба на самом деле и не была дружбой как таковой?       Обидеться и даже почувствовать себя обманутым было легко, логично и естественно, но почему-то ничего такого Томас не испытывал. Не мог.       Он так глубоко погрузился в свои мысли, что почти не заметил, как Дилан, сидевший рядом с ним и перебиравший песок пальцами, вдруг подал голос. Что-то спросил. Смысл слов доходил до Томаса долго и с трудом, а когда он наконец понял, что О’Брайен сказал, его пробрало холодной игольчатой дрожью.       Дилан отряхнул руки и, улыбаясь, вдруг произнёс:       — И долго мы будем делать вид, что вчера ничего не произошло?

***

      Томас окаменел, как олень, застигнутый светом фар посреди шоссе. В ушах вдруг зазвенело, он проморгался и медленно поднял на О’Брайена взгляд.       — Что… — тот смотрел на него, вскинув брови, перекатывал в пальцах найденную ракушку, и на лице у О’Брайена цвело такое лукавое, самодовольное выражение, что Томас внезапно разозлился. — Так ты всё помнишь?       Конечно, он всё помнил. Первым, о чём Дилан подумал, когда открыл глаза, был вчерашний вечер, и под ложечкой у него засосало от напряжения. Как Томас отнёсся к этому, как отреагировал, как посмотрит на него сегодня — зло, разочарованно, равнодушно? Но Томас его порадовал — едва не подпрыгнул от испуга, когда О’Брайен с ним поздоровался, и бросил на него такой восхитительно растерянный взгляд, что Дилан едва удержался от смеха.       Зная Томаса, Дилан был почти уверен, что тот сначала захочет всё проверить, так что решил притвориться, что ничего не помнит. И это поистине было прекрасной затеей, потому что дало ему полную свободу действий. Томас нервно и чутко реагировал на каждую его подначку, на каждое мало-мальски двусмысленное слово или прикосновение, и всего-то нужно было поцеловать его, чтобы Томас начал наконец обращать на него внимание.       Конечно, он перебарщивал, целый день перебарщивал, причём получая от этого искреннее удовольствие. Томас жутко нервничал, это было очевидно, но Дилан не мог удержаться от того, чтобы поддразнить его. В конце концов, Сангстер его вон до чего ночью довёл, так что О’Брайен имел полное право на нём отыграться.       Сейчас он, совершенно не стесняясь своего самодовольства, смотрел на Томаса и перекатывал в пальцах ракушку. Сангстер сверлил его раздражённым взглядом, приподнявшись на локтях и наполовину развернувшись к нему.       — Ты… — Томас смял в пальцах край покрывала, глаза вспыхнули. — В какой момент ты начал притворяться?       Ракушка выпала у него из пальцев, и Дилан перестал улыбаться. Нет, нет, нет, чёрт, ну как так? Как вообще можно было так всё истолковать? Он переборщил с шутками? Очевидно.       Томас окинул его колючим взглядом и прищурился.       — Это началось вчера или гораздо раньше? Я думал, ты уже вырос из подобного дерьма, — ехидно проговорил он. — Смешно тебе было? Как хорошо, что я ещё не начал по-настоящему тебе сочувствовать, может, даже согласился бы дать тебе шанс, но теперь вижу, что тебе это совсем не нужно, — он и сам не понимал, почему так резко реагирует, почему именно сейчас чувствует себя уязвлённым и обманутым. Просто вот только что в его мыслях всё было так торжественно и даже немного болезненно, а, оказывается, всё по-прежнему несерьёзно. А Томас уже настроился на «серьёзно». — Что ж, отлично, я даже рад этому, не уверен, что смог бы двуличничать с таким успехом, с каким это делал ты, и в таком случае…       — Это началось давно.       Томас запнулся на середине предложения, услышав это чистосердечное признание, и хотел было снова засыпать Дилана упрёками, но что-то едва заметно изменилось в выражении лица О’Брайена, и он проглотил готовые сорваться слова.       — Если точнее, четыре года назад, — Дилан бросил быстрый взгляд Томасу на спину — на шрам — и отвернулся, глядя строго перед собой. — Никто из нас тогда не ожидал, что случится, и просто сама вероятность того, что ты можешь… уйти из моей жизни, очень сильно тогда меня напугала.       Не просто сильно напугала, Дилан тогда был в ужасе. Отец Томаса погиб на месте, мать — по пути в больницу, сам Томас впал в кому на целых три недели, и Дилан едва с ума не сошёл от беспокойства, дневал и ночевал в больнице. Хотел быть рядом, когда Томас очнётся, чтобы тому было не так тоскливо и одиноко. Чтобы не бросать его одного, чтобы тот знал, что рядом всё ещё кто-то остался.       Томас стал центром его существования на целый месяц, а потом и дальше, и дольше, и поэтому неудивительно, что в конце концов Дилан в него влюбился, всем сердцем, крепко и отчаянно. Это было как… всплеск. Но не мог об этом сказать, потому что боялся за их дружбу, потому что думал, что это выглядит так, будто он пользуется состоянием Сангстера, потому что это чувство родилось из жалости, а Томас не любил, когда его жалеют, потому что Томас не хотел никого любить.       Да, это определённо началось давно. И да, он притворялся, из страха, из-за стыда, и вообще, как он мог сказать всё напрямую? А полунамёков Томас не считывал.       Томас, слушая всё это, будто напрочь забыл, как нужно дышать. Уже в который раз за эти сутки Дилан заставлял его чувствовать полнейшую растерянность. Так давно? Господи Боже, и он ничего ему не говорил? Злость сдулась ещё быстрее, чем возникла.       — А что изменилось в этот раз? — он осторожно, чтобы не отвлечь, не разрушить этот странный настрой, поднялся, сел рядом с Диланом, пока тот говорил. — Почему в этот раз ты… постой, а напился ты для храбрости, или… всё, что произошло вчера, было случайностью?       — Напился я действительно для храбрости, — хмыкнул Дилан, — но не для того, чтобы подготовиться, а для того, чтобы поскорее забыть. Вчера был… непростой день.       — Да, я помню, ты перегрелся на солнце, — протянул Томас, а потом задумался. Причина действительно была в этом? Или в чём-то другом?       Томас воскресил в голове предыдущий день, предыдущий их поход на пляж, и едва заметно поёжился.       — Или не перегрелся… — этот странный взгляд, которым Дилан нет-нет, но посматривал на него, его бегающие глаза и подрагивающие руки. Томас покосился на пальцы О’Брайена и со смешанным чувством заметил, что они дрожат и сейчас.       — Я не знаю, — вдруг, казалось бы, невпопад ответил Дилан. Томас с удивлением поднял взгляд на его лицо. — Отвечаю на твой вопрос: я не знаю, что изменилось на этот раз, — и тут же, не дав Томасу даже опомниться, выпалил: — Плавать пойдёшь?       — Песок слишком горячий, — так же невпопад отозвался Сангстер, а в следующую секунду испуганно вскрикнул: Дилан вдруг вскочил на ноги, подхватил Томаса за плечи и под колени и поднял на руки. — Какого чёрта ты творишь, О’Брайен?! А ну поставь меня обратно!       Дилан, пошатываясь, восстановил равновесие, и прижимая Томаса к груди, почти бегом направился к воде. Под протестующие крики Сангстера зашёл в воду и, раскачав, швырнул Томаса как можно дальше.       Брызги взметнулись радужными бабочками, Томас с громким плеском рухнул в воду. Дилан, наблюдая сквозь прозрачные волны, как тот оглушённо пытается всплыть обратно, коротко рассмеялся и нырнул следом.       Вынырнули оба одновременно, отфыркиваясь и отряхивая воду с волос, и Томас уже собрался обругать О’Брайена последними словами, когда тот вдруг протянул руки к его лицу, обхватил ладонями и снова поцеловал. Мягко и немного горько от морской воды.       Томас, схватившись руками за его запястья, замер. Испугался, но не сильно, сердце всколыхнулось, но не больно.       — Извини, — Дилан вскоре отстранился, отвёл глаза и попытался отодвинуться, но Томас удержал его руки у себя на щеках, и он настороженно поднял на него взгляд. — Томас?       — Ты, засранец такой, ты же совсем не сожалеешь, — Сангстер вскинул бровь в ответ на его извинения. — Молчи, я и не говорю, что тебе нужно сожалеть.       Дилан молчал.       — А насчёт всего этого, я… мне нужно ещё подумать, — Томас неровно повёл плечами, совершенно не заботясь о том, чтобы правильно строить предложения и придерживаться логики, — но вообще-то я не против попробовать.       Дилан смотрел на него светло-карими глазами, прямо за спиной у Сангстера солнце золотило воду, и это сияние отражалось у О’Брайена во взгляде, всё равно не затмевая вспыхнувшего там восторга. Дилан окинул взглядом всё его лицо, и Томас, прикрыв глаза, улыбнулся, ожидая получить ещё один поцелуй, когда Дилан вдруг схватил его за плечи и снова повалил в воду.       И уже потом поцеловал. Его губы догнали Томаса через пару секунд после погружения, и Сангстер перестал вырываться, чтобы сэкономить дыхание и остаться так подольше. Вот так: с парящими вокруг их голов волосами, сейчас почти одинакового оттенка, с переплетёнными руками и ногами. С щекочущим колени песком. С в разы позвончевшим сердцебиением.